Глава 21. Стремительные перемены между восходом и закатом. Часть 3
На подходе к шатру Чжань Чжао остановил караульный, и пока каждый из них гнул своё, отказываясь уступить, подбежала Ами, звеня нефритовыми колокольчиками на завязках плаща.
— Чжань-дагэ, я ведь недавно заходила, генерал уже легла спать.
Когда Ами заговорила с Чжань Чжао, лицо караульного слегка смягчилось, но выставленная поперёк алебарда не сдвинулась ни на волосок.
— Без разрешения генерала посторонним входить нельзя.
— Чжань-дагэ… — В глазах Ами плескалось томительное беспокойство, она не понимала, что на него нашло. — Давай вернёмся? Можно ведь и завтра поговорить.
Не ответив, Чжань Чжао вдруг собрал внутреннюю силу, и с нею даже сквозь свирепствующий ночной ураган каждое его слово прозвучало ясно и отчётливо.
— Чжань Чжао просит генерала Дуаньму принять его.
Все, словно в молчаливом согласии, одновременно затихли.
Сложно сказать, сколько прошло времени, но Ами уже почти потеряла терпение, когда изнутри наконец послышался ровный голос Дуаньму Цуй.
Ами поколебалась, но не осмелилась последовать за ним.
Когда Чжань Чжао вошёл, Дуаньму Цуй уже сидела в кровати. Рядом, на продолговатом столике стоял треножник для еды, из-под неплотно закрытой крышки струился чуть заметный беловатый пар и доносился аромат бобовой похлёбки.
Дуаньму Цуй даже не взглянула на него, не сводя глаз с изящных завитков пара.
— Почему ты пришёл ко мне глубокой ночью, Чжань Чжао?
У него вдруг упало сердце. Помолчав, он улыбнулся.
— Почему я пришёл к вам глубокой ночью? Дуаньму никогда бы не задала такой вопрос.
— Правду говорят, один раз обманешь, второй уже не выйдет, — слабо усмехнулась Дуаньму Цуй. — Рано или поздно ты раскрыл бы ложь.
Хотя Чжань Чжао уже был готов к такому ответу, но подтверждение из её уст всё равно безжалостно раздавило его сердце. На какое-то мгновение показалось, будто каждый вдох и выдох разрывают меридианы и ломают кости, пронизывая нестерпимой болью.
— Вы сказали, что помните Сюаньпин и Подземный мир — всё это ложь?
— Ложь, — улыбнулась она. — Я никогда не была в Сюаньпине и не знаю, что такое Подземный мир, помню только Сици.
— Тогда откуда вы узнали о Сюаньпине и о Подземном мире?
— В устах генерала — случайность, однако для Чжань Чжао — дело огромной важности. Прошу, не откажите в любезности, поведайте.
Помолчав, Дуаньму Цуй вдруг подняла к нему голову.
— Как выглядит барышня Дуаньму, которую ты знаешь?
Он на миг остолбенел, грудь переполнилась невыразимо странным чувством.
— Генерал… — помедлив, начал он. — Похоже, вы имеете некоторое представление о Бездне.
— Кое-что знаю, — бледно усмехнулась Дуаньму Цуй. — Чжань Чжао, мне кажется, прежде ты рассказал мне не всю правду о своём прошлом. Дураков здесь нет, к чему говорить загадками и нагонять туман? Ничто не мешает говорить открыто.
Он тихо вздохнул. Как ни странно, с души словно свалился камень.
С этими словами она сняла крышку с треножника, наклонившись, принюхалась и взяла из короба суповую ложку.
— Ты ужинал? — поразмыслив, спросила она Чжань Чжао.
Снаружи по-прежнему свистел ветер, полог и стены шатра трепетали и выгибались от его порывов, но внутри как будто прятался другой мир, неожиданно спокойный и тёплый. В тонкой завесе ароматного пара, исходящего от похлёбки, облик Дуаньму Цуй то расплывался, то становился отчётливее, и пусть Чжань Чжао понимал, что она — не та, кого он ищет, всё же не испытывал разочарования. Напротив, он вдруг почувствовал, что генерал Дуаньму ему тоже близкий друг, и с ней он может совершенно свободно беседовать за чашечкой чая.
Она склонилась над едой, иссиня-чёрные волосы скрыли лицо, но обнажили часть яшмово-белой шеи. Чжань Чжао отвёл взгляд, но сердце его постепенно смягчилось.
— Дуаньму мой друг, — прошептал он.
Проглотив ложку похлёбки, Дуаньму Цуй вдруг рассмеялась.
Чжань Чжао не ожидал от неё такого вопроса, на лице его отразилась лёгкое затруднение. Он хотел сменить тему, но едва встретил её блестящий взгляд, понял, что от ответа не уйти, и с запинкой признал:
— Вот как, — отозвалась Дуаньму Цуй с некоторым удовлетворением и, помолчав, снова задала вопрос: — Как ты попал в Бездну?
— Кое-кто самовольно открыл Подземный мир с намерением навредить людям, — теперь Чжань Чжао рассказывал без утайки. — Дуаньму — бессмертная с острова Инчжоу, по своему положению она не могла остаться в стороне. Мы вместе с ней спустились в Подземный мир, после упорной борьбы ей почти удалось запечатать Подземный мир, кто же знал… Кто же знал, что вмешается Бездна. Когда Дуаньму угодила в Бездну, я отправился за ней в надежде, что смогу отыскать её.
— Через сколько… лет это случилось?
Чжань Чжао понял не сразу, но через миг до него дошло.
— Две тысячи лет спустя? — ужаснулась Дуаньму Цуй. — Под властью Шан-Инь? Или всё-таки правят потомки У-вана?
— Ни те, ни другие, — усмехнулся Чжань Чжао. — Сменилось множество династий, власть переходила от одного правителя к другому, всех и не перечесть.
— Ты сказал, что твоя барышня Дуаньму — бессмертная с Инчжоу.
— Вот кааак… — протянула Дуаньму Цуй, некоторое время помолчала, помешивая похлёбку в треножнике, съела лишь несколько ложек и снова рассеянно задумалась: «А Ян Цзянь ещё утверждает, будто мне и за тысячу восемьсот лет совершенствования не стать бессмертной, видимо, чушь городит…»
Вдруг подумав о чём-то, она расплылась в улыбке.
— Неудивительно, что ты ни в какую не хотел рассказывать о своём прошлом. Две тысячи лет спустя… люди совсем не выглядят другими, как же вы на протяжении стольких лет совсем не изменились?
— Неужто у меня на голове должны были вырасти рога? — не зная, смеяться или плакать, спросил Чжань Чжао.
Он всего лишь пошутил, однако Дуаньму Цуй всерьёз присмотрелась к нему, остановив взгляд на голове, так что у него кожа онемела — он даже начал опасаться, что через неё и правда пробиваются рожки.
— Чжань Чжао, — спустя некоторое время обронила она наконец, — если не найдёшь её, возвращайся один.
— Что ты сказала? — вырвалось у него.
— Говорю, если не найдёшь её, возвращайся один — серьёзно повторила Дуаньму Цуй.
Чжань Чжао застыл на месте, ему и в голову не приходило «вернуться одному». Тем более, по словам Вэньгу Вэйюя, не отыскав Дуаньму Цуй, он и не сможет покинуть Бездну.
Заметив замешательство собеседника, она решила, что он не понял, и принялась добросовестно объяснять.
— Чжань Чжао, если ты родился две тысячи лет спустя, твои друзья и родные, должно быть, всё ещё там, неужто ты по ним не скучаешь? Ты уже так давно ищешь свою барышню Дуаньму, и раз уж не можешь найти, то незачем больше искать. Бывает, что потерянное уже не вернуть, к чему упорствовать?
Побледнев, Чжань Чжао резко вскочил на ноги, напугав её.
Она выжидающе посмотрела на него, неуверенная, почему он так себя ведёт, но через мгновение он медленно опустился на своё место. На его лицо вернулось спокойствие, но грудь бурно вздымалась, свидетельствуя о вспышке гнева.
— Ты не понимаешь, — помолчав, прошептал он.
— Если не понимаю, объясни, чтобы я поняла? — очаровательно улыбнулась Дуаньму Цуй. — Я только знаю, что на твоём месте не хотела бы я навсегда остаться в другой эпохе, не сумев отыскать того, кого ищу. Чжань Чжао, ты только что сказал, что любишь её, и похоже, не можешь отпустить. Но даже если не можешь отпустить, жизнь должна продолжаться. Я тоже со многим в своей жизни не могла расстаться, но не всё зависит от нас. Даже если сейчас сердце разбито и горечь на душе, пройдёт время, ты оглянешься назад и обнаружишь, что раны уже зарубцевались и не так сильно болят.
— Я знаю, — слабо усмехнулся Чжань Чжао.
Затем он замолчал, взгляд стал рассеянным, словно обратился к прошлому, глаза наполнились нежностью.
— Дуаньму хорошая девушка. Иногда её ярость окатывает с ног до головы, точно ливень, внезапно разразившийся в знойный летний день, но не успеешь опомниться, как она уже снова сменила гнев на милость, и не знаешь, плакать или смеяться… — Его голос становился всё тише. — В общем… она хорошая девушка.
Дуаньму Цуй молча слушала его.
— Она спустилась в мир смертных, чтобы изгонять демонов. Вэньгу Вэйюй в сговоре с богом поветрия распространил в Сюаньпине заразу, в считанные часы погубив множество ни в чём не повинных людей. Его превосходительство Бао отправил туда нас с господином Гунсунем найти способ помочь заболевшим. Но силы человеческие ничтожны, что такое дудник и полынь против нечисти и коварного изменника? Скольких мы с господином Гунсунем сумели бы спасти без Дуаньму? Прежде мне не доводилось слышать о зловещей славе Подземного мира, но и я понимал, что если его открыть, мир будет повержен в пучину бедствий, а может, и вовсе кости будут лежать среди бурьяна, и на тысячи ли не прозвучит крик петуха. Тогда я думал, если удастся предотвратить такое несчастье, то ничтожному Чжаню и жизни не жаль, оно того стоит. К счастью, Небеса всё видят, и Дуаньму остановила Вэньгу Вэйюя. Сначала я не знал, что она упала в Бездну, подумал, что её больше нет, и решил уходить. Пусть сердце и терзала невыносимая мука, не было смысла оставаться в Подземном мире, где ещё одна смерть ничего не принесёт. Но потом Вэньгу Вэйюй сказал мне, что Дуаньму не погибла, а лишь оказалась в Бездне. А раз она не умерла, конечно, я готов жизнь отдать, чтобы отыскать и вернуть её. Подземный мир запечатан, в мире людей снова воцарилось спокойствие и благополучие — всё это куплено ценой жертвы Дуаньму, неужели же я из страха перед опасностями Бездны брошу её одну, трусливо поступлюсь честью, спасая собственную шкуру? Как говорится, когда пьёшь воду, не забывай о том, кто выкопал колодец. Никто в мире не узнает, что она совершила, не вспомнит её добрым словом, не побеспокоится о её судьбе и будущем — иными словами, не воздаст справедливостью. Но я был рядом с ней и видел всё собственными глазами, если и я брошу её, кто ещё вспомнит о ней? Если я останусь безразличен, кто о ней позаботится? Ты права, я скучаю по своим близким и хорошим друзьям, оставшимся в Кайфэне, есть у меня и незавершённые обязательства. Если будет возможность, то, конечно, я надеюсь поскорее вернуться назад вместе с Дуаньму, но если Небеса отвернутся от меня, и я не смогу достичь цели… — Тут на лице Чжань Чжао мелькнула почти не заметная тень печали. — Если вернуться не выйдет, то пусть на сердце моём останется сожаление, но совесть будет чиста. Тогда можно будет сказать, что Чжань Чжао тоже умер ради того, чтобы запечатать Подземный мир, ради жителей Сюаньпина, а значит, смерть моя не будет напрасна. Говоришь, что я не могу её отпустить — ты и права, и нет. Моё нежелание отступить зиждется на моей любви к ней, моё желание отыскать её основано на чувстве справедливости. Чжань Чжао живёт ради других, берёт ответственность на себя, но стремится быть преданным и порядочным, а не чёрствым человеком и чиновником, отринувшим долг. Неважно, как будут говорить обо мне — достаточно, что я поступаю по совести.
Под впечатлением от его речи Дуаньму Цуй не находила слов.
Вообще-то она не до конца понимала мысли и чаяния Чжань Чжао, но чувствовала, что его слова искренни, идут от чистого сердца — каждое из них отзывалось небывалым приливом чувств в её сердце. В детстве она пережила несчастье, в совсем юном ещё возрасте была вынуждена думать обо всём, не упускать ни единой мелочи, затем, получив наставления от Цзян Цзыя, дослужилась до полководца, нападала на города и осаждала крепости. Она ожесточилась и всегда искала только победы, не чураясь нечестных приёмов и не заботясь о военном искусстве, превыше всего ставила выгоду и ловкий расчёт, когда уж ей было думать о любви и справедливости? Они существовали для неё лишь в виде некоторой симпатии и личного чувства долга, от которых было ни холодно, ни жарко — возникали они по первому зову, и от них не жаль было отказаться при необходимости.
На какой-то миг она даже позавидовала незнакомой барышне Дуаньму.
Этой ночью она пригласила Чжань Чжао войти и сказала ему «говорить открыто» вовсе не для того, чтобы ввести в заблуждение. Она не боялась объяснить ему: пусть в её сердце и поселились подозрения, что это место — Бездна, она не желает жертвовать всем, что имеет, чтобы убедиться в этом. На её взгляд, здесь всё было хорошо: Шанфу, Гу Чан, Ян Цзянь, Ами — все знакомые и привычные ей люди, прошлое лежало как на ладони, и ей хотелось, чтобы так и продолжалось. Хотя она испытывала добрые чувства к Чжань Чжао, но представления не имела, кто он такой, не знала, каков мир две тысячи лет спустя, так почему она должна отказаться от всего, что у неё есть, даже от собственной жизни, только чтобы понять его философские воззрения?
Но, выслушав Чжань Чжао, она задумалась.
Нерешительность вовсе не свидетельствовала, что она переменила своё мнение, просто внезапно осознала, что хочет оттянуть момент «объяснения» и выиграть себе немного времени. Возможно, ей следует обдумать всё снова, многое ещё требуется осмыслить, чтобы понять…
Она не смогла договорить и, резко побледнев, прижала руку к животу.
Перед глазами всё поплыло, казалось, человек перед ней то вдруг вытягивается, то укорачивается, пятна цвета смешивались и сталкивались друг с другом, пока всё не затянула кроваво-красная пелена.
Из глаз потекло что-то вязкое, со слегка металлическим запахом, совсем не похожее на слёзы.
Сознание Дуаньму Цуй походило на закипающую воду — если сначала она ещё смутно различала формы, цвета и звуки, то потом лишь слышала бульканье. Звук как будто распространялся от самых внутренностей, добираясь до барабанных перепонок. Затем она услышала собственный, на удивление всё ещё сохраняющий самообладание голос:
После этой фразы все плотины и рубежи рухнули. Она не понимала, упала или нет — кажется, Чжань Чжао её подхватил. Почувствовала внешнее давление на основные жизненные точки тела, и сознание на миг прояснилось. Перед ней предстало встревоженное и бледное лицо Чжань Чжао, но у неё не было времени беспокоиться об этом, она уставилась на своё отражение в его глазах.
В голову вдруг пришла странная мысль: «Кто мог подумать, что я умру такой неприглядной смертью».
А потом даже давление на жизненные точки перестало удерживать её в сознании. Она ничего не видела, ничего не слышала, чувствовала себя чёрной птицей со сломанными крыльями, стремительно падающей в неведомую пустоту.
Осколки памяти промелькнули множеством ярких вспышек, шумным многоголосьем врезаясь в мысли, но вскоре их вытеснил бурный поток более поздних воспоминаний. Бесчисленные события прошлого: печальные и радостные, оставившие глубокий отпечаток в душе и едва тронувшие, серьёзные и незначительные — стремительно нахлынули и тут же рассеялись, прежде чем она сумела в них разобраться. Она ясно понимала, что умирает, и чувство это было знакомым.
«Кто меня спасёт?» — подумала она.
Тогда в её голове тоже пронеслась эта мысль.
Она и не представляла, что быть погребённой вместе с кем-то настолько страшно. Сначала воздух ещё поступал через отверстия в покачивающемся гробу. Она лежала в нём, впившись взглядом в тонкие лучи света, проникающие сквозь щели, до ушей доносился горестный плач. Она не была одна — за стенками внутреннего и внешнего гроба ещё оставались люди.
Но потом гроб опустили в землю, и последний свет исчез, её охватило ощущение удушья, окутала тьма. От страха она расплакалась, изо всех сил вцепилась в тёмную стенку гроба и заколотила по ней ногами, пока не поняла, что все усилия напрасны и остаётся лишь плакать. Сначала она рыдала во весь голос, а охрипнув, тихо, прерывисто всхлипывала.
— Глупышка моя, — вдруг услышала она голос матери.
Она вздрогнула, но любопытство пересилило потрясение, чёрные и блестящие глазёнки округлились.
— Матушка, как ты здесь оказалась? — удивилась она.
Она ведь сама видела, как холодное тело её матери положили в другой гроб. Неужели её разбудил горький плач?
В гробу было темно, и она не могла разглядеть облик матери, но чувствовала, как мягкие, словно облака, руки легонько погладили её по голове, а мелодичный голос проговорил:
Она послушно заснула и не знала, как долго спала, но проснувшись, услышала скребущие звуки — как от ногтей по стенке гроба — и у неё волосы встали дыбом.
— Матушка, это ты? — не выдержала она.
— Да, — нежно отозвалась та, — мама хочет открыть гроб, чтобы ты могла выбраться.
— Не скреби, звучит противно, — пожаловалась она и, поразмыслив, привела серьёзный довод: — всё равно не поможет, я и так сильно пнула, но он не открывается.
Матушка прыснула со смеху, и голос её зазвучал ещё ласковее.
— Хорошо, не буду, тогда поспи хорошенько.
Она вздохнула про себя: да почему опять спать? Пусть вообще-то она и любила вздремнуть, но прежде, если спала слишком долго, разве не получала шлепков от матери?
Но спать так спать, не пропадать же сну напрасно.
Она не знала, проспала день, два или даже три, но когда проснулась и больше не смогла заснуть, тихонько потянула мать за одежду и прошептала:
— М-м. — Мать поцеловала её в лоб. Слегка прохладные губы походили на лепестки, тронутые инеем, но не утратившие жизни, от них веяло прозрачным и свежим ароматом. — Расскажи, что тебе приснилось, глупышка моя.
— Мне приснилось, что я умираю. — Она нахмурилась, вспоминая, и заключила: — А потом по небу пролетел медведь, я поправилась и не умерла.
Вообще-то сон был очень-очень длинным, она столкнулась со множеством опасностей, с удивительными смертоносными вещами — однажды ей показалось, что она умирает от укуса комара.
Но всякий раз опасность миновала её, и почему? Потому что по небу пролетал медведь? До чего странный сон!
Четвёртый сын Вэнь-вана, Чжоу-гун Дань прекрасно толковал сновидения, но в то время ещё не прославился, Дуаньму Цуй никогда не слышала о нём и могла лишь спросить у своей матери.
— Этот сон… — матушка запнулась, но быстро нашлась с ответом. — Означает, что ты очень-очень хорошая девочка, и если столкнёшься с опасностью, кое-кто всегда придёт к тебе на помощь.
— Правда? — обрадовалась она и немедленно спросила: — А как его зовут?
Ох, малышня всегда любит допытываться до мельчайших подробностей.
— Его зовут… — Она задумалась. — Его зовут Сюнфэй, ты ведь видела во сне, как по небу пролетел медведь?
Ей показалось, что матушка не права: неужели если во сне по небу пролетел медведь, то человека, который её спасёт, будут звать Сюнфэй? А если бы ей приснилось, что медведь бежит по земле, матушка сказала бы, что этого человека будут звать «Сюнпао»(1)?
В общем, ответ она сочла неубедительным, но всё равно послушно согласилась.
— Матушка, я вспомнила, это был Сюнфэй.
Как только она произнесла эти слова, её мать исчезла, а следом — и тепло её рук. Оставшись в кромешно-чёрном гробу одна, она дышала с трудом, почти задыхалась.
«Я умираю, — подумала она, — кто меня спасёт?»
Снаружи послышался шум множества голосов, гроб, похоже, переместили, по крышке что-то ударило, а затем её неожиданно сняли, ослепительный свет резанул по глазам, и она зажмурилась, но рывком села, жадно хватая воздух ртом.
Она различила, как изменились голоса людей вокруг: сначала испуганные восклицания, чей-то судорожный вздох, потом неприкрытые рыдания — это сородичи из племени Юйшань заплакали от радости. А затем она наконец открыла глаза.
Первым она увидела старика с седыми волосами и бородой, в белом одеянии, с лицом, сморщенным, как грецкий орех. Стоя прямо перед гробом, он наклонился, внимательно разглядывая её. Увидев, что она открыла глаза, старик усмехнулся и протянул ей руку.
Тогда она ещё не знала, что это Цзян Цзыя, ей только показалось, что улыбчивый старик выглядит добродушным. Вдруг нахлынула ужасная обида, она схватила Цзян Цзыя за протянутую ладонь и в голос разрыдалась. Он с улыбкой подхватил её на руки и утешающе похлопал по спине.
— Не плачь, малышка, пойдём поедим.
Впоследствии она услышала немного из истории Цзян Цзыя, в особенности о восхищавшем потомков выражении «Цзян Цзыя удит рыбу — какая захочет, та и попадётся на крючок»(2). В то время он не казался ей умным, она встревожилась и одновременно порадовалась за него: к счастью, Шанфу не зарабатывал на жизнь ловлей рыбы, иначе не только сам умер бы от голода, но и вся его семья.
Когда она узнала, что даосское имя Цзян Цзыя — Фэйсюн(3), на неё словно снизошло озарение: приснившееся в гробу всё ещё стояло перед глазами, а матушка, верно, оговорилась — этого человека зовут не Сюнфэй, а Фэйсюн. Человеком, который придёт ей на помощь, оказывается, был Шанфу.
В тот день она была необычайно молчаливой, в одиночестве сидела на ступенях дворца и выдёргивала травинки, то радуясь, то печалясь, время от времени вздыхая и замирая на месте. Чжоу-гун Дань(4) с зажатой под мышкой шёлковой книгой, проходя мимо неё, остановился и вернулся из любопытства.
— Думаю. — Она напустила на себя вид мыслителя, в прозрачных глазах промелькнула далёкая дымка тумана. — Сны и правда странная штука.
— Что же в них странного? — озадачился Чжоу-гун Дань.
— Да всё! Сам подумай, по тому, что приснилось человеку, можно предугадать, что с ним произойдёт, разве не удивительно? Гораздо чудеснее, чем гадание по черепашьим панцирям.
Поразмыслив, она снова тяжело вздохнула и очень по-взрослому похлопала его по плечу.
— Чжоу-гун Дань, ты такой умный, наверняка сумеешь разобраться в значении сновидений, не сомневаюсь!
Приведя его в замешательство, Дуаньму Цуй нетвёрдой походкой удалилась. Весь день провыдёргивав траву, она невыносимо проголодалась и мечтала о миске мучной болтушки.
Великая пророчица Дуаньму Цуй невзначай попала в точку — как говорится, слепой кот наткнулся на дохлую мышь, и это предсказание оказало огромное влияние на всю его жизнь: изначально Чжоу-гун Дань стремился стать совершенным мудрецом, а благодаря замечанию Дуаньму Цуй решил выделить немного времени на толкование сновидений.
И по сей день «Толкование сновидений Чжоу-гуна» занимает топовое место на вездесущих прилавках с пиратскими книгами, так что можно сказать, барышня Дуаньму внесла неоспоримый вклад в нишевую литературу.
Многие восхищаются гордыми речами вроде «лучше быть разбитой яшмой, чем целой черепицей» и «не жаль пожертвовать жизнью за правое дело», но, когда дело доходит до решающего момента, всё же верят в принцип «лучше плохо жить, чем хорошо умереть».
Что плохого в том, чтобы жить? Свежий ветерок обдувает лицо, можно пить ароматный чай и неразбавленное вино, пробовать закуски нового вида и вкуса, впереди бессчётные неизвестные, неисчислимые ожидания, но что ждёт в смерти? Чай остынет, лампа погаснет, и всему придёт конец.
Дуаньму Цуй не хотела умирать.
В мимолётный миг среди смятения и хаоса молнией вспыхнула кристально ясная мысль, она содрогнулась всем телом и, с неведомо откуда взявшейся силой, неожиданно вцепилась в его одежду.
Всё произошло так быстро, что у Чжань Чжао почти не было возможности испугаться или принять какое-либо решение. Он стремглав бросился к ней, подхватил дрожащее тело Дуаньму Цуй, молниеносно надавил на несколько основных жизненных точек, но не знал, что делать дальше — из всех её семи отверстий хлынула чёрная кровь. Яд оказался настолько силён, что в голове вспыхнули и закружились, быстро вытесняя все прочие мысли, слова «не спасти». Его губы пересохли, сердце оборвалось, как перерезанные ванты, и рухнуло в бездонную пропасть, оставив в хаосе и замешательстве.
— Проклятье! — рявкнул кто-то.
Чжань Чжао растерянно поднял голову — у выхода из шатра неизвестно когда возник мужчина в генеральском плаще. От тела его исходил леденящий холод, но глаза горели пламенем неудержимого гнева. Едва он издал окрик, трезубая двухлезвийная алебарда в его руках со свистом рассекла воздух чёрной дугой, плащ взметнулся крыльями птицы Пэн, повеяло смертоносной силой, внушающей трепет.
Лишь потому, что Дуаньму Цуй была у него на руках, Ян Цзянь атаковал не всерьёз, собираясь убить на месте, а только для устрашения — иначе Чжань Чжао в душевном смятении едва ли выдержал бы такой удар.
Надо сказать, Чжань Чжао вздрогнул всем телом, лишь когда алебарда оказалась прямо перед ним, от безысходности присел на низкий столик и, использовав в качестве оси, уклонился. Остриё полоснуло его по лицу, пронзив острой болью. Он явился в шатёр глубокой ночью и не взял с собой Цзюйцюэ, так что пришлось соображать быстро — ещё не выпрямившись, направил силу в ноги, так что тыльная сторона стопы стала твёрже железа, и пинком подбросил столик вверх. Треножник опрокинулся, похлёбка брызнула во все стороны, и в этот миг он, прижимая к себе Дуаньму Цуй, подхватил с её постели цепь с копьём, стремительно размахнулся и пробил в стене шатра дыру, а затем выскочил наружу.
И тут же невольно задохнулся от потрясения — вокруг металось пламя факелов, сверкающие клинки копий и сабель нацелились на него. Следует отметить, что солдаты лагеря Дуаньму действительно не зря славились своей подготовкой — за короткие мгновения, едва узнав, что в шатре что-то произошло, взяли его в кольцо окружения. За спиной раздался холодный смех — Ян Цзянь последовал за ним через дыру в полотне. Чжань Чжао был совершенно безоружен и понимал, что бежать будет трудно. Сжав губы в тонкую линию, он не вымолвил ни слова, лишь опустил голову, чтобы посмотреть на Дуаньму Цуй. Её жизнь уже висела на волоске. К горлу подступил комок, сердце разрывалось на части.
— Она при смерти, ты… — прошипел он Ян Цзяню.
Он собирался попросить, чтобы позвали лагерного лекаря, но не успел договорить, как Дуаньму Цуй вдруг дёрнула его за ворот и прохрипела:
Остолбенев, он невольно наклонился. Она сказала немного, совсем слабым, едва слышным голосом, но он ясно различил каждое слово. Нахлынули чувства, глаза вдруг затуманились слезами. Неожиданно рукам стало тяжелее — Дуаньму Цуй перестала дышать.
До боли прикусив губу, Чжань Чжао медленно выпрямился и бледно улыбнулся Ян Цзяню.
— Генерала Дуаньму отравили сильным ядом. Пока мы будем стоять, не двигаясь с мёртвой точки, упустим возможность спасти ей жизнь. Почему бы не уступить? Ты отпустишь меня, я отпущу её, и мы разойдёмся ко всеобщему удовольствию?
Едва войдя в шатёр, Ян Цзянь с первого взгляда понял, что на Дуаньму Цуй совершили покушение, а теперь она безвольно поникла в руках Чжань Чжао и совсем не шевелилась. Не зная, что она уже мертва, он счёл, что её запугали, и сердце его наполнилось яростью. Больше всего в жизни он ненавидел угрозы, и если бы Дуаньму Цуй не была в его руках, немедленно разрубил бы Чжань Чжао на мелкие кусочки, где уж там позволить ему уйти?
Вот только слова Чжань Чжао оказались сродни камню, поднявшему тысячу волн: стоящие вокруг солдаты лагеря Дуаньму забеспокоились. Поскольку большинство из них были из племён Дуань и Юйшань, в этот момент их волновала лишь безопасность главнокомандующей, кого заботили мысли Ян Цзяня? Обменявшись встревоженными и беспомощными взглядами, они слаженно и сознательно расступились.
Скользнув взглядом вокруг, Чжань Чжао бледно усмехнулся, как вдруг заметил кое-кого и неожиданно замер.
Среди воинов стояла Ами, и в глазах её плескалось неверие и отчаяние. Мгновение спустя, она горько улыбнулась.
— Так ты и правда шпион Чжаогэ.
Чжань Чжао слегка опустил глаза. Он не хотел обманывать Ами, но теперь ни ложь, ни объяснения уже не имели смысла. Он не мог задерживаться — ему нужно было кое-что сделать, пока от него ещё есть польза.
Глаза Ами затуманились, наполнившись слезами.
— Если вы так считаете, пусть будет так, — донёсся до неё спокойный и мягкий голос Чжань Чжао.
Едва договорив, он резко подскочил, словно одинокий журавль, вспорхнувший к небесам, достигнув высоты в несколько чжанов, неожиданно разжал руки, и тело Дуаньму Цуй полетело к земле. Внизу тут же поднялся шум и гвалт — теперь догнать и поймать даже десяток Чжань Чжао было куда менее важно, чем защитить генерала.
В противостоянии мастеров боевых искусств выжить можно, лишь не упустив момент в опасной ситуации. Воспользовавшись сумятицей, Чжань Чжао удалось ускользнуть, но мысли его занимала только Дуаньму Цуй — ему волей-неволей пришлось бросить её, но если бы не спешка, он ни за что не оставил бы её, будь она хоть живой, хоть мёртвой.
Он боялся, что никто не поймает её.
Когда он торопливо оглянулся, Ян Цзянь уже подхватил Дуаньму Цуй и, осознав, что она мертва, страшно взревел, словно раненый зверь, в безмерной ярости вскинул голову и встретился глазами с Чжань Чжао.
Его взгляд резал, как окровавленный клинок, холодный и безжалостный, готовый убить хоть божество, хоть будду.
На душе у Чжань Чжао похолодело, по телу пробежал озноб.
Однако он не остановился ни на миг, и вскоре его силуэт исчез в ночной тьме.
Солдаты столпились вокруг Ян Цзяня, пока кто-то не выкрикнул в ужасе:
Волнение и страх нахлынули как волны прилива, сабли и алебарды глухо попадали на землю, кто-то зарыдал в голос, кто-то сдавленно всхлипнул, кто-то рухнул на землю и замер без движения.
— Чего ревёте, мерзавцы! — в беспримерном волнении рявкнул Ян Цзянь.
Звук был такой силы, что у всех вокруг загудело в ушах, и мгновенно воцарилась мёртвая тишина.
— Подать световой сигнал, что город закрыт, — холодно велел Ян Цзянь, — с этого момента без моего приказа никого не впускать в Аньи и никого не выпускать.
— Весть о гибели генерала Дуаньму не должна просочиться наружу, кто проболтается хоть словом — будет казнён!
Этой ночью в Аньи все были охвачены страхом, разлетались курицы, разбегались собаки, ни один дом не остался не потревоженным. Грозные солдаты Сици вышибали двери, переворачивали всё вверх дном и уходили, на улицах металось пламя факелов, озаряя алыми отблесками ночное небо.
Только и оставалось копать в глубину на три чи.
Чжань Чжао никуда не ушёл, он ждал в собственном шатре, прислушиваясь к шуму голосов снаружи, и, тихо укрывшись в тёмном углу, поглаживал Пронзающий сердце лотос Дуаньму Цуй.
Она сказала ему: «Чжань Чжао, если всё, что ты сказал — правда, то подожди, я верну её тебе».
(1) Сюнфэй — букв. «медведь летит», Сюнпао — «медведь бежит».
(2) «Цзян Цзыя удит рыбу — какая захочет, та и попадётся на крючок» — в «Сказе о том, как У-ван пошёл войной на Чжоу» говорится: «Удалившись от мира, Цзян Тайгун (Цзян Цзыя) жил на побережье реки Вэйхэ и часто рыбачил на берегу, однако весьма своеобразным способом: удочка у него была коротка, леска — всего три чи длиной, а крючок — прямым, да ещё и без наживки. Люди смеялись, а он говорил: “какая захочет, та и попадётся на крючок”».
(3) Фэйсюн — букв. «летящий медведь».
(4) Чжоу-гун Дань — младший брат Чжоу У-вана.