Глава 24. Испытание весенней страстью. Часть 1
Эта ночь, казалось, тянулась особенно долго.
Яо Маньцин, навострив уши, прислушивалась к движению за стенами терема: поскрипывали на ветру крепления раскачиваемых ветром фонариков под стрехой, скрежетали в местах соединений старые перила верхнего этажа, щебетали неожиданно проносящиеся за окном ночные птицы…
Будто что-то легонько стукнуло по окну.
Рывком сев на кровати, Яо Маньцин набросила одежду на плечи, сунула ноги в туфли и торопливо спустилась. Отпирая дверной засов, она заметила, как трясутся у неё руки, тонкие бледные пальцы болезненно посинели.
Обдав её морозным воздухом и винными парами, смешанными с ароматом румян, Лю Сянвань молниеносно пригнулся и вошёл внутрь. Яо Маньцин растерянно выглянула наружу и поспешно закрыла дверь.
Такие ночи и такие сцены происходили уже много раз, но она по-прежнему не могла сдержать волнения и всякий раз, открывая и закрывая двери, задыхалась, будто на неё навалилась тяжесть, сравнимая с горой.
— Что стряслось, что ты позвала меня в такой спешке? — Пониженный до шёпота голос Лю Сянваня сквозил нетерпением. Он не сумел повеселиться всласть на сегодняшней пирушке в тереме Мириад цветов. Перед его уходом знаменитая девица по имени Сюэцзяо всем видом выражала нежелание расставаться с ним и, провожая, пощекотала его ладонь мизинчиком, так что сердце до сих пор не унималось.
Лучше в двух словах отвязаться от Яо Маньцин, тогда, может, он ещё успеет вернуться под расшитый утками-мандаринками полог Сюэцзяо и насладиться прекрасной ночью.
— Я… — Яо Маньцин заламывала руки, от стыда не в силах говорить.
— Ты, что ты? — ещё более нетерпеливо спросил Лю Сянвань. — Есть что сказать, так говори…
Собрав волю в кулак, Яо Маньцин решилась.
— А? — Лю Сянваню показалось, что он ослышался. — Что ты сказала?
— У меня не пришли месячные, и постоянно тошнит, кормилица сказала, я могла понести… — торопливо объяснила Яо Маньцин. — Потому я и попросила тебя прийти, Сянвань…
Застигнутый врасплох, он оцепенел.
— Сянвань, скорее попроси, чтобы прислали сватов… — На ладонях Яо Маньцин выступила испарина. — Стоит отцу узнать, он меня до смерти забьёт…
— Ты беременна, а меня к чему звать? — Лю Сянвань вдруг покосился на неё, и в его голосе прозвучало ехидство. — Разве ты не можешь нарвать дикого шафрана и выпить отвар?
— Нельзя, кормилица сказала, так можно умереть. — Она не обратила внимания на странный тон любовника, утопая в собственной тревоге. — Если отец узнает, он меня убьёт.
— А от меня ты чего ждёшь? — Лю Сянвань неторопливо отряхнул полы халата, словно смахивая с себя отношения с Яо Маньцин. — Кто знает, чьё семя у тебя во чреве?
— Ч-что ты сказал? — Яо Маньцин несколько растерялась. Она, пожалуй, впервые за всю жизнь услышала подобную гнусность и от неожиданности даже не сумела рассердиться, лишь оторопело повторила: — Что ты сказал?
— Говорю, — презрительно процедил Лю Сянвань, — раз уж двери твоего терема открыты для меня, молодого господина Лю, наверняка также открыты и для каких-нибудь господ Чжана и Вана. Как только произошла неприятность, из всех этих людей ты выбрала меня в качестве удобного отца, но я такой труд брать на себя не собираюсь.
Губы Яо Маньцин мгновенно утратили краски, дрожа всем телом, она указала на него рукой.
— Раз ничего поделать не могу, я пошёл. — Лю Сянвань вёл себя так, будто дело его не касается. — Лучше позови господ Чжана и Вана, попроси их, может, кто-то с удовольствием станет удобным папашей. — Договорив, он собрался отодвинуть засов и уйти.
Яо Маньцин, долго пробывшая в оцепенении, вдруг бросилась вперёд, точно безумная, и вцепилась в его рукав.
— Кричи, кричи погромче, — холодно усмехнулся Лю Сянвань. — Разбуди отца, пусть посмотрит, что натворила его дочурка. Семейка-то ведь у вас непростая, говорят, сестрица твоя во дворце прислуживает самому императору. Если этот скандал выйдет наружу, посмотрю я, сможет ли твой почтенный отец ходить с высоко поднятой головой, не опозорится ли твой зять-император!
В голове у Яо Маньцин загудело, она открыла рот, в глазах промелькнул ужас. Презрительно фыркнув, Лю Сянвань сбросил с себя её руку, открыл дверь и ушёл, как ни в чём ни бывало.
Хотя не совсем точно будет сказать «как ни в чём ни бывало» — шагнув за порог, он оставался предельно осторожным, даже когда взбирался по выбоинам на стену.
Яо Маньцин бессильно осела на пол. Он был ледяной, но на сердце — ещё холоднее, только лицо невыносимо горело. Подняв голову, она посмотрела на балку, представляя, как её легко одетое тело болтается на полосе белого шёлка, раскачиваясь в воздухе.
А нет, так на переднем дворе есть заброшенный колодец, а в нём — вода, застоявшаяся за годы и зловонная. Недовольный, что дурной запах отпугнёт людей, отец велел накрыть его каменной плитой. Плита не слишком тяжёлая, отодвинуть её, решиться прыгнуть — и покончить со всём. Сколько дней пройдёт, прежде чем кто-нибудь обнаружит её вздувшийся бледный труп?
Яо Маньцин будто оказалась в кошмарном сне. Словно в тумане, она представляла, как её завернут в дырявую тростниковую циновку и бросят на заброшенном кладбище, неожиданно высунется одна босая нога, и паршивый бродячий пёс станет кружить вокруг циновки, принюхиваясь и толкая лапами.
Перед глазами поплыло, зубы глубоко вонзились в губу, и вскоре рот заполнился металлическим вкусом. Невесть отчего вкус крови привёл её в неописуемое возбуждение.
Картина перед глазами снова сменилась: в душе занялось багровое, точно кровь, необузданное пламя, страстное желание сжечь все грехи дотла, а ещё ласкающие слух звуки того, как блестящий и острый нож раз за разом вонзается в тело Лю Сянваня, тёплая кровь брызжет на лицо, будто нежные прикосновения матери.
Она дрожала всем телом, не то от ужаса, не то от возбуждения, её то бросало в раскалённый жар, то в страшный холод. В бесконечной круговерти льда и пламени она вдруг услышала испуганный голос кормилицы.
Вздрогнув, Яо Маньцин растерянно повернулась на голос, но глаза до боли резануло солнечным светом — уже рассвело.
Тётушка Чжан, урождённая Ли, проворно помогла ей подняться на ноги и, поддерживая, отвела в спальню. Тело Яо Маньцин обмякло, она как подкошенная рухнула на кровать. Когда тётушка Чжан укрывала её одеялом, девушка из последних сил приоткрыла глаза и вдруг стиснула руку кормилицы.
— Нянюшка. — Ей казалось, будто она скоро умрёт. — Молодой господин Лю, он… не признал.
На миг обомлев, тётушка Чжан быстро опомнилась.
— Так и знала, что он трусливый мерзавец! — с ненавистью выплюнула она.
— Нянюшка, я хочу умереть. — Яо Маньцин сомкнула веки, из уголков глаз медленно потекли слёзы. — Отец меня не пощадит.
— Вздор! — цыкнула на неё тётушка Чжан. — Выход найдётся, обязательно найдётся.
— Какой выход? — горестно улыбнулась Яо Маньцин.
— Как говорится, Небеса не оставят человека в безвыходном положении, — утешила кормилица. — Барышня, на всё найдётся решение. Зачем вам умирать? Послушайте няньку, пусть другие помирают, только не вы.
— Пусть другие помирают, только не я? — пробормотала Яо Маньцин, и её пышные и длинные ресницы дрогнули.
Струился аромат чая, пусть не какого-то известного сорта, но со своим очарованием. Чжань Чжао слегка обмахнул пиалу крышкой вдоль краёв и поднял. Коротко выразил почтение Яо Чжичжэну, пробуя чай, словно невзначай скользнул взглядом по его лицу и слегка нахмурил брови.
Яо Чжичжэн некогда занимал должность начальника уезда Лунсянь в Ляньчжоу, теперь уже оставил пост. Сыновей у него не было, старшая дочь Яо Маньби вошла в императорский дворец и получила титул мэйжэнь(1).
Прежде он сказал Дуаньму Цуй, что император потерял наложницу, но вообще-то говорить так не следовало: во-первых, мэйжэнь имела гораздо более низкое положение, чем наложница-фэй, а во-вторых, Яо Маньби не потерялась, а оглушила дежуривших ночью в её резиденции прислужницу и молодого дворцового евнуха, собрала одежду и ценности и бесследно исчезла.
Когда весть дошла до императора, он пришёл в необычайную ярость: «Мы и не подозревали, что Яо-мэйжэнь обладает такими способностями!»
К счастью, он не собирался наказывать невиновных и поручил управе Кайфэна тайно расследовать это дело.
После расспросов во дворце выяснилось, что Яо-мэйжэнь была женщиной самой обычной, заурядного нрава, в гареме никогда не боролась за внимание – возможно, по той причине, что имела скромное происхождение и, в отличие от других наложниц, не обладала поддержкой могущественной семьи. Император также оставался к ней равнодушен — пусть и оказывал милость, но никогда не выделял. Поэтому она вела себя согласно своему положению, не смея преступать границы дозволенного, и семья Яо тоже не добилась особого богатства и влияния — о чём свидетельствовало их слегка обветшалое имение.
Столько лет вела себя смиренно и почтительно и вдруг, вопреки обыкновению, оглушила слуг, собрала вещи и сбежала? Даже если она сумела покинуть свою резиденцию, как выбралась из строго охраняемого запретного города?
Множество подозрительных моментов требовалось прояснить один за другим, но его величество добавил: «У Яо-мэйжэнь в столице нет ни родни, ни друзей, нелишне будет, если гвардеец Чжань съездит в её родной город».
Так и образовалось путешествие в Ляньчжоу, Лунсянь.
Вообще-то, по мнению Чжань Чжао, поездка была излишней. Раз Яо-мэйжэнь замыслила побег, то побоялась бы впутать своих родных, как она могла вернуться на родину?
Но император уже принял решение, переубедить его не удалось, так что пришлось ехать.
Уезд Лунсянь далёк и близок к заброшенности. Из Кайфэна до него три дня пути, полного пыли и песка. Улицы пустынны, постоялые дворы обветшали, лишь несколько увеселительных заведений, где транжирят золото и любуются туманными ивами, — проще говоря, игорных и публичных домов — можно назвать впечатляющими.
Прибыв до полудня, он передал визитный листок, сообщив только, что в Лунсяне проездом и как частное лицо. В управе наверняка редко бывали гости из Кайфэна, да ещё и гвардеец четвёртого ранга с высочайшим допуском во дворец, и Яо Чжичжэн, вне себя от радости, принял его с особым радушием.
Утолив жажду, Чжань Чжао во время обмена любезностями изучил выражение лица собеседника и тон его речей — и ещё больше уверился в собственном суждении: родные Яо совершенно не в курсе побега Яо-мэйжэнь, даже пытались выведать у него вести о ней, предположение о сговоре в самом деле безосновательно.
Поставив пиалу с чаем, он уже принял решение: задержаться здесь на денёк, разузнать у соседей о жизни Яо-мэйжэнь до того, как она вошла в императорский гарем, и сразу возвращаться в Кайфэн.
Расследовать исчезновение наложницы всё же нужно в запретном городе.
Однако стоило ему выразить намерение распрощаться, как Яо Чжичжэн принялся уговаривать его остаться.
— Постоялые дворы у нас совсем старые, боюсь, не подходят вашему положению, гвардеец Чжань. Ежели не гнушаетесь моей скромной хижиной, почему бы вам не поселиться у меня на несколько дней. Позвольте старику проявить гостеприимство.
Звучало вполне разумно, и Чжань Чжао, поразмыслив, с улыбкой сложил руки в почтительном жесте.
— В таком случае позвольте вас побеспокоить.
Необычайно обрадованный, Яо Чжичжэн вдруг подумал о чём-то и торопливо велел слуге:
— Приведи барышню поприветствовать гостя.
Заметив недоумение на лице Чжань Чжао, он поспешил объяснить:
— Будь кто посторонний, конечно, нехорошо дочери показываться на людях. Но ваше превосходительство Чжань — высокий гость из столицы, да ещё и бываете при дворе, так что встретиться с вами моей дочке будет полезно для расширения кругозора.
Ян Маньцин пришла очень быстро, в сопровождении пожилой женщины — на вид образованная и учтивая барышня со сдержанными манерами.
— Ваше превосходительство Чжань, — с лёгким поклоном прошептала она.
Выпрямляясь, она слегка покачнулась, и старушка поспешила её поддержать. На сей раз Яо Чжичжэн слегка помрачнел, вероятно, сочтя это нарушением этикета, но при госте ругаться постеснялся.
Яо Маньцин с пожилой женщиной вскоре удалились, и всё пошло своим чередом, как обычная встреча, не предполагающая продолжения.
Яо Маньцин с тётушкой Чжан неторопливо шагали по дорожке, ведущей во внутренний двор. Шедшие навстречу им слуги с новыми одеялами и прочей утварью почтительно посторонились, а когда барышня с кормилицей миновали их, снова поспешили вперёд.
Будто в задумчивости, Яо Маньцин остановилась, посмотрела на слуг и спросила кормилицу:
— Так ведь хозяин уговорил его превосходительства Чжаня задержаться у нас на пару дней. — Вспомнив о недавней встрече, тётушка Чжан прищёлкнула языком. — Барышня, у столичного чиновника и манеры иные, внешность тоже выдающаяся. Мне, старухе, отродясь не доводилось видывать настолько блестящего человека. Вот если бы барышня могла выйти за него…
Яо Маньцин холодно усмехнулась.
Сообразив, что сморозила бестактность, кормилица поспешила закрыть рот.
— Все вороны в Поднебесной одинаково черны, разве есть хорошие мужчины? Всех их следует бросить на съедение псам. — Яо Маньцин скрипнула зубами, будто хотела загрызть кого-нибудь, чтобы выместить злость.
Тётушка Чжан не стала больше ничего говорить и отвела девушку в терем. Из-за приезда гостя её позвали помочь на кухне, и она бросилась туда.
Яо Маньцин шаг за шагом, поглаживая старые расшатанные перила, поднялась по лестнице в спальню и только тогда ощутила ужасную усталость. Она с огромным трудом собрала последние крупицы сил, чтобы явиться по зову отца и поприветствовать гостя, и теперь больше не могла держаться ни мгновения. Доковыляв до кровати, девушка дёрнула на себя одеяло, отчего изогнутая фарфоровая подушка свалилась с изголовья на пол.
Отлетело несколько керамических осколков, и наружу выпал спрятанный внутри квадратный бумажный свёрток.
Любовное снадобье под названием «дрожащая прелестница», принесённое Лю Сянванем. Когда они проводили вместе ночь, принимали чуть-чуть для усиления удовольствия. Лю Сянвань как-то сказал, что много использовать ни в коем случае нельзя, можно помутиться рассудком и навредить здоровью.
Прежние любовь и страсть теперь казались ей ужасной насмешкой.
Скрипнув зубами, Яо Маньцин схватила свёрток и собралась выбросить в окно.
Только замахнулась и вдруг остановилась.
Из окна терема ей открывался прекрасный вид на западный флигель, отведённый гостю, где хлопотали слуги.
Яо Маньцин медленно-медленно опустила руку.
Она изо всех сил попыталась припомнить облик «его превосходительства Чжаня», но он оставался расплывчатым. Только что она была в помутнённом сознании и совсем не обратила внимания на мужчину перед собой.
— Пусть другие помирают, только не я, — пробормотала Яо Маньцин, взгляд её сделался растерянным и затуманенным, она и сама не заметила, как стиснула свёрток до того, что пальцы побелели.
Но даже так её руки оставались по-прежнему красивыми.
Полный половник свиного жира мгновенно растаял в разогретом котле, и вскоре заклокотал, распространяя вокруг аромат.
Тётушка Чжан проворно накрошила на разделочной доске стрелки лука и вместе с дольками чеснока и пластинками имбиря высыпала в котёл обжарить. Содержимое тут же зашкворчало, и пусть она заранее прикрыла нос и рот, всё же закашлялась от дыма. Сквозь чад ей показалось, будто под полкой с тыквами напротив окна мелькнуло лицо Яо Маньцин.
Не может быть, растерялась тётушка Чжан, — что барышня здесь делает?
Она потёрла глаза, однако никого не увидела.
Женщина несколько беспокоилась: случившееся прошлой ночью — не шутки, как бы барышня не…
Лучше всё-таки перебдеть. С этой мыслью она торопливо передала своё занятие соседке, вытерла руки о подол и быстро направилась за кухню.
Оглядевшись по сторонам и никого не обнаружив, тётушка Чжан мысленно посмеялась над своими пустыми страхами, отряхнула руки и только собралась возвращаться, как вдруг за спиной раздался очень тихий голос.
Когда она обернулась на звук, из-за угла на мгновение показалось — и тут же скрылось — бледноватое лицо Яо Маньцин.
Учитывая обстоятельства, она решила подойти. Барышня вела себя необычно, и невесть отчего тётушка Чжан тоже чувствовала стыд и угрызения совести. Когда она в тревоге приблизилась, Яо Маньцин неожиданно схватила её за запястье и с силой потянула за собой.
По узкому, не более чжана шириной, проходу между кухней и дровником редко ходили люди, и даже в солнечные дни он оставался тёмным, отчего стены понизу поросли зелёным мхом, влажным и липким.
— Нянюшка, на сей раз мне не обойтись без твоей помощи. — Не дожидаясь ответа, Яо Маньцин приблизилась к уху кормилицы.
Она говорила очень долго. Тётушка Чжан растерянно слушала: каждое слово было ей понятно, но все вместе они вызывали ощущение, будто она слушает историю, не имеющую к ней никакого отношения.
И даже когда Яо Маньцин закончила говорить, предложение не показалось ей безрассудным или пугающим — только нелепым.
— Барышня, да вы шутите, — сказала она с недоверчивой усмешкой.
Яо Маньцин не ответила, лишь сунула что-то ей в руки, а потом улыбнулась и удалилась с крайне сдержанным видом.
Тётушке Чжан было всё ещё смешно: ну что за девчонка, как ей в голову пришла столь непристойная идея? Как бы не душевное расстройство от бесплодных попыток найти решение.
Потому она покачала головой, повздыхала, а потом посмотрела на бумажный свёрток в руках, и сердце её вдруг пропустило удар: если барышня правда просто пошутила, зачем дала ей свёрток?
Тётушке Чжан стало немного не по себе. Она проделала в бумаге дырочку, поднесла с носу и принюхалась.
Как женщина опытная, эту вещь она узнала: разве не весеннее снадобье?
А барышня только что, кажется, действительно упомянула его.
И тогда всё, что сказала ей Яо Маньцин, каждое слово, что казалось лишённым смысла, каждое предложение, которому она не придала значения, снова выстроились в голове, соединились, постепенно обрели форму, и в ушах будто повторно зазвучал голос барышни.
Тётушку Чжан вдруг пробила дрожь.
Перед зеркалом Яо Маньцин распустила уложенные в слишком сложный и громоздкий узел волосы. Цвет их слегка потускнел, и она достала душистое масло и гребень.
Будто заранее зная, что кормилица придёт к ней, она изогнула губы в бледном подобии улыбки и пристально посмотрела в отражённые в зеркале глаза тётушки Чжан.
— Барышня, вы ведь это не всерьёз? — Тётушка Чжан с дрожью вытащила из-за пазухи свёрток с афродизиаком и опустила на туалетный столик, только хотела убрать руку, а Яо Маньцин прижала её.
От прикосновения ледяных пальцев девушки холод постепенно проникал сквозь кожу.
— Это совсем не шутки, барышня. — Губы у кормилицы пересохли. — Для девушки честь и чистота важнее всего…
— Честь и чистота? — Яо Маньцин будто услышала самую смешную шутку. — Можно ли меня ещё назвать чистой? — Помедлив, она многозначительно добавила: — Но если нянюшка поможет мне с этим делом, можно сказать, я восстановлю репутацию.
Обомлев на миг, тётушка Чжан всё же покачала головой.
— Барышня, его превосходительство Чжань ведь столичный чиновник, говорят, занимает должность четвёртого ранга, любимчик при дворе императора…
— Если принц нарушает закон, его судят так же, как простолюдина. Пусть он любимчик при дворе, но моя старшая сестра делит с его величеством ложе, если дойдёт до скандала, неужели император станет его защищать?
— Барышня, вы ведь погубите человека, — в смятении мыслей возразила кормилица. — Если хозяин сдаст его властям, не только будущее его превосходительства Чжаня будет разрушено, он ведь может и умом тронуться, разве это не злодеяние?
— Няня, как же ты не понимаешь? — Яо Маньцин медленно повернулась к ней. — Будь то какой-нибудь неудачник, отец пришёл бы в ярость и сдал его властям для наказания. Тогда человек бы погиб. Так бессовестно я поступить не могу. Но если это будет его превосходительство Чжань — другое дело.
— П-почему это другое? — опешила тётушка Чжан.
— Он столичный чиновник, занимает должность четвёртого ранга, происходит из достойного рода. Нянюшка, ты ведь сама говорила, что никогда не встречала столь блестящего человека? Если что-то правда случится, отец, покуда хоть каплю беспокоится о моей репутации, непременно договорится с ним, чтобы поторопился взять меня в жёны, не только не станет передавать властям, но и примет как зятя. И тогда моя потеря целомудрия будет сокрыта, всё равно что беда приведёт к радостному событию, какой же тут вред? Вдобавок, чем я ему не пара? Ни мой облик, ни начитанность и одарённость не посрамят его. Моя старшая сестра — наложница императора, если он женится на мне, всё равно что станет свояком его величества, о такой удаче многие только мечтают, с чего бы ему противиться? Тем более, разумеется, после свадьбы я отдам все силы, чтобы загладить свою вину перед ним. Если у него на сердце другая, пусть возьмёт её второй женой — я и слова не скажу. Я буду почитать его родителей и воспитывать его детей, возьму на себя все заботы, чтобы не обременять его тревогами. Чем плохо для него?
У кормилицы Чжан голова и так не слишком хорошо работала, а с такими доводами и вовсе кругом пошла. После раздумий, ей вдруг показалось, что тут всё равно что следить за каждым цзинем и ляном при покупке продуктов — и сделка неплохая.
— Нянюшка. — Голос Яо Маньцин зазвучал ещё мягче. — Ему никакого вреда не будет, зато разрешится моя проблема, не терпящая отлагательств. Ты ведь сама сказала, что Небеса не оставят человека в безвыходном положении? И тут случилось такое совпадение, что он приехал сегодня. Может, как раз Небо послало его, чтобы спасти меня? Няня, ты ведь не хочешь моей погибели? Жизнь Маньцин ныне в твоих руках. Если ты не согласна, мне больше нечего сказать, одного прошу, раз ты меня вырастила, — каждый год в этот день жечь бумажные деньги на моей могиле…
Слова её исполнились печали, глаза увлажнились слезами, отчего сердце кормилицы нестерпимо заныло.
— Барышня, немедленно выбросьте эти мысли из головы, нет в мире такой неприятности, с которой нельзя было бы справиться… — Тон тётушки Чжан наконец смягчился. — Нужно всё хорошенько обдумать…
— Я бы и хотела обдумать всё как следует, но разве есть время тянуть? — Яо Маньцин тихо вздохнула. — Нянюшка, он здесь всего на пару дней, если мы не успеем, и он ускользнёт, придётся тебе забирать моё хладное тело.
— Опять пошли траурные разговоры! — цыкнула на неё тётушка Чжан и решилась. — Ладно, коли никому не повредит, почему бы и не заставить его породниться с вами!
— Правда, осторожность никогда не повредит. — Слегка улыбнувшись, Яо Маньцин снова вручила бумажный свёрток кормилице. — Его превосходительство Чжань — военный чиновник, наверняка покрепче обычного человека, дозу стоит удвоить, иначе не подействует.
По идее, он должен был уже пообедать, но, во-первых, визит задержался на большой час, а во-вторых, заселение в дом семейства Яо заняло немало времени, так что за стол сели, когда уже смеркалось.
Уезд Лунсянь, находящийся близко к северо-западу, славился своим вином, что обжигало словно раскалённый нож. Пусть для гостя в семье Яо тщательно выбрали вино лучшего сорта, всё же оно оставалось очень крепким — после первого глотка не ощущалось, но вскоре обдавало внутренности жаром. Понимая, что похмелье будет тяжёлым, Чжань Чжао не хотел пить много, но поддался настойчивым уговорам Яо Чжичжэна, да и поездка в Лунсянь оказалась благополучной и безопасной, так что он, проявив легкомыслие, незаметно для себя выпил ещё несколько чарок и спать отправился уже несколько нетвёрдой походкой. Немного отдохнув в комнате, он почувствовал тяжесть в голове и попросил, чтобы ему принесли отвар от похмелья.
Вскоре явилась старушка с подносом. Помимо отвара, она принесла чайник зелёного чая. Поблагодарив её, Чжань Чжао сразу выпил отвар от похмелья. Проследив за ним, старушка украдкой перевела дух и невозмутимо закрыла за собой дверь.
Это была не кто иная как тётушка Чжан.
Едва выйдя наружу, она прислонилась спиной к опоре галереи, хватая ртом воздух. Не то, чтобы ей не было страшно, но вскоре она взяла себя в руки и направилась за дом. В темноте её торопливо встретила Яо Маньцин.
— Ну что, нянюшка? — шёпотом спросила она.
— Я видела, как он выпил лекарственный отвар, — понизив голос, ответила тётушка Чжан, — скоро ему захочется утолить жажду, а в чай я подсыпала двойную дозу снадобья, даже тигра должно свалить.
Договорив, она вытащила из-за пазухи платок и вручила ей.
— Вот, пропитан дурманом, пожалуй, может вам пригодиться.
— Чем же? — удивилась Яо Маньцин.
— Юной девушке не понять, — улыбнулась кормилица. — Он ведь владеет боевым искусством и не умеет соизмерять силу, а ну как под действием снадобья вас до смерти страстью доведёт? Если станет невозможно терпеть, используйте этот платок, чтобы он потерял сознание, и сами меньше пострадаете.
Она сказала так откровенно, что щёки Яо Маньцин вспыхнули.
— Поняла, — схватив платок, комариным голоском пискнула она.
Выпив отвар от похмелья, Чжань Чжао немедленно почувствовал неладное.
Если прежний жар во внутренностях, несомненно вызванный опьянением, казался просто неприятным, то теперь стал сухим и горячим, так что и спокойно сидеть невозможно. Выпитый, чтобы успокоить желудок, чай не только не унял пожар, а напротив, будто подлил масла в огонь, языки пламени побежали по конечностям и проникли в кости, даже горло обожгло сухостью. В тело, охваченное нестерпимой мукой, неожиданно вонзило длинные острые когти вожделение, царапая и терзая, словно в любой момент разорвёт на части.
Перед глазами у Чжань Чжао поплыло, он хотел подняться и выйти наружу, как ноги обмякли, и он упал. Боль в ушибленных коленях на миг отрезвила его: неужели отравили?
Эта мысль, словно острый осколок льда, слегка охладила клокочущий кипяток в его голове. Чжань Чжао схватился за ножку стола и, стиснув зубы, встал на ноги. Рукав соскользнул, обнажив предплечье со вздувшимися венами и покрасневшей, будто опалённой, кожей. Только он выпрямился, как всё тело скрутило судорогой, и он снова рухнул на пол. Казалось, на шее всё туже и туже затягивается верёвочная петля. Дышать стало тяжело, и Чжань Чжао рванул ворот одеяния. Холодный ночной воздух принёс краткое облегчение, но в мгновение ока кожа снова покраснела. В таком состоянии, похоже, даже если бы его окатили ледяной водой, и та испарилась бы, словно попав на раскалённые уголья.
Чжань Чжао так стиснул зубы, что едва не раскрошил их, вдруг с силой прикусил губу, и вкус крови, вмиг заполнивший рот, немного прояснил разум. Он тут же вытащил из рукава тайную стрелу и не раздумывая сжал в кулаке. Остриё глубоко вонзилось в ладонь, и он всем телом вздрогнул от резкой боли.
Едва он овладел собой, с порога неожиданно донёсся испуганный крик.
— Ваше превосходительство Чжань, что с вами?
Девичий голос в обычное время показался бы лишь звонким и приятным на слух, но теперь, словно припудренный, звучал невыразимо сладостно и туманил разум, подобно чарующей мелодии. Прежде чем Чжань Чжао успел открыть рот, она потрясённо бросилась к нему и схватила его раненую руку. В нос ударило благоухание, опустив голову, Чжань Чжао увидел её блестящие волосы и точёные белые пальцы, и в голове у него словно прогремел взрыв. Собрав остатки сил, он оттолкнул её, хрипло крикнув:
Яо Маньцин покачнулась и не успела опомниться, как Чжань Чжао неожиданно поднялся на ноги, с налитыми кровью глазами и невыносимым страданием на лице, резко схватил её за плечо и потащил к выходу.
— Ваше превосходительство Чжань, послушайте меня… — споткнувшись, встревоженно позвала девушка.
Чжань Чжао не мог больше слушать и лишь мечтал вышвырнуть опасного человека из комнаты. Яо Маньцин в крайнем смятении запуталась в ногах и рухнула на пол. Он поспешно наклонился, как вдруг его лицо накрыли платком, хотел было сбросить — но платок плотно прижали к его носу и рту. С яростным криком Чжань Чжао стряхнул противницу и отбросил в сторону, но когда попытался сесть, перед глазами потемнело, и он лишился чувств.
Яо Маньцин из последних сил села. Она была изнеженной девушкой, и когда Чжань Чжао её отбросил, едва не переломал ей все кости. Превозмогая боль, она поднялась на ноги и заперла дверь изнутри.
Медленно приблизившись к Чжань Чжао, Яо Маньцин наклонилась, чтобы разглядеть получше, и с удивлением обнаружила, что он хорош собой, дрожащей рукой коснулась его бровей. Сердце её немного утешилось: к счастью, она не отдала себя какому-то неотёсанному, обезьяноподобному мужлану.
Помедлив, она принялась развязывать одежду Чжань Чжао. Отчего-то действо напомнило ей обо всём, что у неё было с Лю Сянванем, и слёзы сами собой покатились по щекам крупными каплями.
Дыхание Чжань Чжао становилось всё тяжелее, даже в беспамятстве он сильно хмурился.
Яо Маньцин очень осторожно сняла с него нательное бельё и вдруг задела его вздымающуюся, пылающую жаром грудь.
Когда ощущение прохлады от её ледяных пальцев, будто вода растеклось по коже, Чжань Чжао неожиданно открыл глаза.
Яо Маньцин не ожидала, что он вдруг очнётся, в голове загудело, тело наполовину окаменело.
Взгляд Чжань Чжао больше не был спокойным и ясным, в нём лишь бушевало пламя.
Он притянул Яо Маньцин в объятия, сжав её будто стальными тисками, и перевернулся, подмяв под себя.
Яо Маньцин медленно закрыла глаза.
Последним в её мыслях промелькнуло лицо Лю Сянваня.
(1) Мэйжэнь — императорская наложница 3-го ранга, буквально «прекрасная». Для сравнения: наложницы-фэй имели 1-й ранг.