Письма их прошлого-2
Ленинградский вокзал встретил Алину запахом кофе, копченой курицы и бесконечной суеты. Она всегда думала, что любит эту суету — она придавала ощущение жизни, движения. Но сегодня почему-то хотелось заткнуть уши и закрыть глаза.
В руке тяжело тянул чемодан. Второй рукой она сжимала билет — плацкарт, двадцать третье место. В купе первого класса ничего не было, и Алина купила то, что осталось. Когда-то она ездила только так — плацкарт, нижняя полка, чтобы видеть, как за окном проплывают березы и полустанки.
Поезд тронулся ровно в шесть. Город поплыл назад — сначала перроны, потом склады, потом бесконечные серые многоэтажки, которые она сама проектировала в какой-то другой жизни. Алина смотрела в окно и чувствовала, как внутри что-то медленно отклеивается, отрывается, освобождается.
В вагоне пахло углем, чаем и дорогой. Напротив сидела молодая мама с ребенком лет трех — мальчик беспрерывно рисовал фломастерами в альбоме и спрашивал: «Мама, а лес скоро? А море скоро?». Алина отвернулась к окну, чтобы не видеть этого детского нетерпения. Оно напоминало ей о том, что она сама когда-то такой же ехала к бабушке и считала столбы.
Где-то через час за окном кончились города. Начались поля, потом перелески, потом настоящий лес — густой, темный, с редкими просветами. Алина поймала себя на том, что не может оторвать взгляда. В Москве она не смотрела по сторонам — там нужно было успевать, перебегать, нырять в метро. Здесь смотреть было больше не на что, и это оказалось самым важным занятием.
— Давно не были в наших краях? — раздалось сверху.
Алина подняла голову. С верхней полки свешивалось лицо пожилого мужчины — небритое, с глубокими морщинами и живыми, совсем молодыми глазами.
— Простите, — он улыбнулся, заметив ее удивление. — Я по говору определил. Вы москвичка, а билет до Мурманска. Такие редко едут просто так. Наверное, к родным?
— К бабушке, — ответила Алина и осеклась. — То есть... похоронить бабушку.
— Сочувствую, — мужчина спустился вниз, сел напротив, на место мамы с ребенком (они вышли на какой-то станции, Алина и не заметила). — Царствие небесное. А я геолог. Всю жизнь по Северу мотаюсь, теперь вот на пенсию еду, к дочке. Тоже похоже — возвращаюсь.
— Вы откуда? — спросила Алина, просто чтобы спросить.
— Из Воркуты. Слыхали? Там, где земля мерзлая и люди горячие. — Он усмехнулся своим мыслям. — Сорок лет отдал. А теперь говорят: «Живи в городе, папа, там тепло». А мне тепла не надо. Мне бы простор.
Алина кивнула, хотя не до конца понимала. Простор — это что? Когда не видно соседних домов? Когда ветер гуляет, и не обо что ему разбиться?
— Вы к бабушке в какой поселок? — спросил геолог.
— Ковда... — он покачал головой. — Красивое место. Белое море, скалы, сосны. Я там в семьдесят пятом был, разведку вел. Там же рядом губа, говорят, монахи староверы жили. Тишина такая, что уши закладывает. Вы к такой тишине готовы?
— Не знаю. Я пятнадцать лет не была.
— Пятнадцать лет, — повторил геолог. — Это много. Городская стала. А бабушка, поди, ждала?
— Ждала, — сказала Алина, и вдруг в горле образовался ком. — Писала. Звала. А я все проекты, все командировки... Думала, успею.
Геолог смотрел на нее внимательно, без жалости, но с каким-то другим чувством — будто изучал породу, пытался понять структуру.
— Никто не успевает, — сказал он наконец. — Я вот тоже не успел к матери. Она в деревне одна жила, под Костромой. Я все думал: вот последняя экспедиция, и поеду. А она взяла и не дождалась. Теперь езжу на могилку, разговариваю. Представляешь, с землей разговариваю? — он усмехнулся, но глаза остались серьезными. — А она мне отвечает. Не словами, конечно. Ветром, травой, тишиной.
В тамбуре зашумело — проводница везла тележку с чаем. Алина купила два стакана в металлических подстаканниках, один протянула геологу. Он взял, кивнул.
— Спасибо. Чай в поезде — это особая вещь. В городе такой не бывает. Там все из пакетиков, на бегу. А здесь — кипяток, заварка, время есть.
За окном стемнело, но как-то не до конца. На севере летом ночь — понятие условное. Небо стало глубоким синим, почти черным, но по краям, у самой земли, оставалась светлая полоса. Там, далеко-далеко, еще держался закат, который не мог уйти совсем.
— Белые ночи, — сказал геолог, перехватив ее взгляд. — Скоро начнутся. В Мурманске вообще полярный день — солнце не заходит. А в Ковде помягче, но все равно ночью светло. Вы ночью на залив сходите, обязательно. Там вода светится. Не то чтобы сильно, но в тишине видно.
— Вода светится? — переспросила Алина.
— Фитопланктон. Биолюминесценция. По-научному. А по-простому — море звезды собирает. — Он допил чай, поставил стакан на столик. — Вы спите, девушка. Дорога дальняя, сил много надо. Север не любит усталых.
Алина послушно легла, подложив под голову куртку. Вагон покачивало, колеса отстукивали ритм — то ли колыбельную, то ли дорожный счет. Мама с ребенком так и не вернулись на свои места — наверное, пересели в другой вагон, поближе к родственникам. В вагоне стало тихо, только где-то в конце храпел пожилой мужчина да проводница негромко разговаривала с кем-то по телефону в служебном купе.
Алина закрыла глаза, но сон не шел. Перед внутренним взором проплывали картины — бабушкин дом, крыльцо, с которого видно залив, старая яблоня, которая никогда не плодоносила, но цвела каждую весну так густо, что ветки гнулись до земли. Запах пирогов с рыбой. Бабушкины руки, перебирающие крупу. Ее голос: «Лина, иди чай пить, остынет».
Алина открыла глаза и долго смотрела в потолок, где плавали тени от проезжающих мимо поездов. Потом достала из сумки блокнот — тот самый, маленький, который сунула на прощание. Открыла первую страницу. Долго держала ручку, но так и не написала ни слова.
Что писать? Какую историю? О чем?
Где-то в тамбуре хлопнула дверь. Поезд затормозил на полустанке — Алина выглянула в окно и увидела деревянную платформу, две скамейки, одинокий фонарь и стену леса за ним. Ни души. Ни огонька. Только лес и небо, которое никак не могло потемнеть до конца.
Поезд стоял минуту, потом дернулся и поехал дальше. Алина проводила взглядом исчезающий в окне полустанок и вдруг подумала: а ведь где-то там, в этом лесу, тоже есть люди. Которые живут, ждут, любят, умирают. И никто о них не знает. Никто не напишет их истории.
Она закрыла блокнот и сунула обратно в сумку.
Сначала нужно доехать. Потом похоронить. Потом разобрать вещи. Потом понять, что за историю надо дописать.