Чужая свадьба-4
Илья заехал за ней ровно в десять. Не прислал водителя, не вызвал такси — приехал сам. Его чёрный автомобиль, хищно припавший к асфальту, смотрелся во дворе-колодце как космический корабль, по ошибке севший посреди скотного двора. Местные старухи на лавочках, гревшие кости под скупым утренним солнцем, синхронно повернули головы. Такого зрелища их двор не видел со времён, когда соседка с третьего этажа выиграла в лотерею путёвку в Турцию и за ней прислали микроавтобус.
Женя сбежала по ступеням, перепрыгивая через две. Сегодня она надела единственное приличное платье — тёмно-зелёное, трикотажное, купленное ещё в прошлой жизни, когда были лишние деньги. Оно сидело хорошо, обтягивало там, где нужно, но всё равно выглядело скромно, почти бедно на фоне того, что ей предстояло.
Илья стоял у машины, открыв дверцу. Он был в сером костюме, который сиял той самой неорганической, музейной чистотой, и в тёмных очках, делавших его похожим на телохранителя собственной жизни.
— Доброе утро, — произнёс он, окидывая её быстрым, оценивающим взглядом. Отметил платье, отметил всё те же балетки, отметил пучок на затылке, из которого вечно выбивалась прядь. — Садитесь.
— Доброе, — ответила она, ныряя в кожаное нутро салона.
Здесь пахло деревом, нагретой кожей и чем-то едва уловимым — его одеколоном. Терпким, с нотами сандала и холодного цитруса. Запах успеха. Запах чужака.
Автомобиль тронулся с места почти бесшумно. Двор-колодец, старухи, покосившиеся качели — всё это уплыло назад, сменившись серой лентой проспекта. Женя смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на толпы людей у автобусных остановок, на облезлые вывески. Её город, её реальность. А она сидит в машине человека, который купил её на месяц.
— Куда мы едем? — спросила она.
— В ателье «Моро». Это в старом центре. Лучший портной в городе. Семейное дело, три поколения. Одевает политиков, банкиров и их жён. — Он помолчал, бросил на неё короткий взгляд. — И их невест.
— Моя мать шила мне платья сама, — тихо сказала Женя, сама не зная зачем. — Школьную форму, новогодние костюмы. У неё был старенький «Зингер», он пах машинным маслом и стрекотал, как сверчок.
— У моей матери тоже был «Зингер», — неожиданно отозвался Илья. — Она была портнихой. До того, как... заболела.
Женя повернула голову. Он смотрел на дорогу, и на его лице не дрогнул ни один мускул, но голос... В голосе появилась та самая трещина, которую она уловила в прошлый раз. Человеческая.
— Вы поэтому выбрали именно это ателье? — спросила она.
— Поэтому, — коротко ответил он, и тема была закрыта.
Ателье «Моро» располагалось в старом особняке с лепниной на фасаде. Массивная дубовая дверь, медная табличка, начищенная до золотого блеска, окна с арочными сводами, задёрнутые плотным тюлем. Никакой вывески. Кто знает — тот знает. Кто нет — тому здесь делать нечего.
Внутри пахло совсем не так, как в свадебном салоне Жени. Здесь пахло шерстью, шёлком-сырцом, мелом для раскроя и старым деревом. Благородная, сухая смесь, пропитавшая стены за десятилетия. Пол был устлан ковром с вытертым ворсом, на стенах висели гравюры с изображением дам в корсетах, на манекенах застыли полуготовые творения — пиджаки без рукавов, юбки без подкладки, призраки будущей роскоши.
Навстречу им вышел сам мэтр Моро — сухонький старичок в круглых очках, с шелковым сантиметром на шее, похожим на оранжевую змею. У него были руки с длинными, артистичными пальцами и совершенно лысый череп, блестевший под светом люстры, как полированный каштан.
— Илья Андреич! — всплеснул он руками. Голос у него был певучий, с лёгким, едва уловимым акцентом — то ли французским, то ли одесским. — А я всё гадаю, когда же вы ко мне наведаетесь! Свадьба на носу, а жених исчез! Непорядок!
— Здравствуйте, Арон Давыдович, — Илья чуть склонил голову в приветствии. — Позвольте представить: Евгения. Моя невеста.
Слово «невеста» резануло слух. Женя дёрнулась, но тут же взяла себя в руки. Игра началась. Теперь она — не флорист-консультант в стоптанных балетках. Она — счастливая избранница «Золотого жениха».
Моро перевёл взгляд на неё и замер. Его глаза, маленькие и цепкие, как у старой птицы, прошлись по ней с головы до ног. Он не сказал ни слова, но Женя почувствовала себя так, словно её разложили под микроскопом, отметили каждую неровность, каждый изъян.
— Та-ак, — протянул он задумчиво. — Значит, вот она какая... Алиса, помнится, была брюнеточка. Эта — светленькая. Вкусы меняются?
— Обстоятельства меняются, — сухо ответил Илья. — Приступим?
Моро кивнул и взмахом руки пригласил их в глубь ателье. Они прошли через анфиладу комнат, заставленных рулонами ткани. Шерсть, шёлк, кашемир, бархат — всевозможных оттенков и фактур, от глубокого винного до небесно-голубого. Женя провела рукой по одному из рулонов. Ткань была гладкой, прохладной, живой.
— Это итальянский шёлк, — прокомментировал Моро, заметив её жест. — Соткан вручную на старинных станках. Один метр стоит как крыло от боинга. Но для невесты Ильи Андреича — всё самое лучшее.
— Я не его невеста, — чуть не вырвалось у Жени, но она прикусила язык.
Они остановились в просторной примерочной. Три огромных зеркала, отражая друг друга, создавали бесконечную анфиладу Жень и Ильёв, уходящих в зазеркальную бесконечность. Посередине стоял деревянный помост, обитый бархатом. Рядом — столик с булавками, мелками, сантиметрами.
— Прошу, барышня, — Моро указал на помост. — Встаньте сюда. Руки в стороны. Спину прямо. Не дышите пока.
Женя подчинилась. Она встала на помост, чувствуя себя экспонатом в витрине. Илья опустился в кресло у стены, закинул ногу на ногу и приготовился наблюдать. Его тёмные глаза неотрывно следили за ней.
Моро взял сантиметр и начал работать. Его руки, сухие и прохладные, касались её с профессиональной отстранённостью, но каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом.
— Обхват груди... девяносто два, — бормотал он себе под нос. — Талия... шестьдесят пять. Бёдра... девяносто четыре. Асимметрия левого плеча на полсантиметра. Шея длинная, лебединая. Руки красивые, пальцы музыканта, но кожа сухая — нужен уход.
— Эй, — возмутилась Женя. — Я вообще-то здесь стою.
— А я здесь работаю, — невозмутимо парировал Моро. — Шестьдесят лет, между прочим. И за эти шестьдесят лет я понял одну простую вещь: тело не врёт. По телу можно прочитать всю жизнь. Вот вы, барышня, сутулитесь. Слегка. Это значит, что в детстве вы стеснялись своего роста. Верно?
Женя молчала, но её молчание было красноречивее ответа.
— А ещё у вас очень сильные пальцы, — продолжал старик, обмеряя её руку. — Это от работы. Вы что-то делаете руками. Вяжете? Лепете? Нет... флорист! Точно. У вас на ладонях микрошрамы. Розы.
— Вы экстрасенс? — хмыкнула Женя.
— Я портной, — ответил Моро. — Это гораздо сложнее. Экстрасенс угадывает прошлое. А я создаю будущее. Ваше будущее, барышня, будет одето в шёлк цвета слоновой кости. С открытой спиной и длинным шлейфом. Илья Андреич, вы одобряете?
Илья, до этого сидевший неподвижно, чуть подался вперёд.
— Абсолютно открытая, — подтвердил Моро. — До самой поясницы. Спина — это самое красивое, что у неё есть. Кроме глаз. Но глаза мы в шёлк не заворачиваем, хе-хе.
Женя почувствовала, как краска заливает щёки. Она не краснела, кажется, с подросткового возраста. А тут стояла на помосте, как дура, и чувствовала, как горят уши.
— Я не уверена, что хочу открытую спину, — сказала она.
— А вас никто не спрашивает, — отрезал Моро. — Вас спрашивают, только когда мерки снимают. Потом спрашивать перестают. Потом вы видите результат — и либо плачете от счастья, либо проклинаете меня. Обычно плачут.
Илья медлил. Он смотрел на Женю. На её спину, обтянутую трикотажем. На её шею. На выбившуюся прядь, упавшую на плечо, которое было чуть выше другого.
— Пусть будет открытая спина, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глуше обычного.
— Вот и славно, — кивнул Моро. — А теперь — самое интересное. Барышня, раздевайтесь до белья. Будем подгонять муляж.
— А что вас смущает? — Моро удивлённо вскинул брови. — Вы его невеста или кто? Стесняться мужа — это абсурд. Я шестьдесят лет в профессии и не видел, чтобы невеста стеснялась жениха.
Илья поднялся с кресла. Женя поймала его взгляд. Что-то в этом взгляде мелькнуло — ни торжества, ни насмешки. Смущение? У этого железобетонного человека?
— Я выйду, — сказал он. — Позовите, когда закончите.
И вышел, прикрыв за собой дверь.
Моро проводил его взглядом и хмыкнул.
— Оригинально. Обычно женихи-то пялятся. А этот... Знаете, барышня, я его с детства знаю. Его матушка у меня шила, ещё до болезни. Чудесная женщина. А он всегда был странный. Чересчур прямой. Чересчур правильный. Как будто боится ошибиться. Такие люди либо ломаются, либо ломают всё вокруг. — Он покосился на дверь. — Вы уж с ним поосторожней.
— Я с ним не навсегда, — вырвалось у Жени прежде, чем она успела подумать.
— Да? — Моро прищурился. — А мне показалось... Впрочем, это не моё дело.
Он взял муляж — грубую холщовую заготовку платья, — и начал накалывать её булавками на Женину фигуру. Ткань пахла крахмалом и лёгкой затхлостью. Руки Моро порхали, подкалывая, подтягивая, разравнивая.
Женя стояла неподвижно и думала. О том, что сказал старик. «Стесняться мужа — абсурд». Она не стеснялась. Она боялась. Боялась, что Илья увидит её настоящую. Не в зелёном трикотажном платье, не в броне цинизма, а такую, какая она есть, — с синяками от усталости под лопатками, с родинкой на левом боку, с полоской от дешёвого белья. Глупость. Он не муж. Он заказчик. Он платит деньги.
Но когда он смотрел на неё в зеркало, ей казалось, что она видит что-то, чего не было в контракте.
Через час мучений Моро закончил. Он снял муляж, разложил его на столе и начал что-то чертить мелом на ткани, бормоча под нос на смеси французского с одесским.
— Можете одеваться, — бросил он через плечо. — Первая примерка через три дня. И попросите своего жениха не скупиться на кружево. Настоящее, французское, ручной работы. А не тот китайский тюль, что продают в ваших салонах.
Женя оделась, стараясь не смотреть на себя в зеркала. Они множили её отражения, и каждое казалось чужим.
Она вышла в коридор. Илья стоял у окна, глядя на улицу. Услышав шаги, обернулся.
— Тогда едем. Следующий пункт — ювелир. Нужно выбрать кольца.
— Кольца? — переспросила она. — Это тоже входит в контракт?
— Разумеется. Обручальное кольцо на вашем пальце будет убедительнее любых слов.
Он говорил буднично, как о закупке стройматериалов. Но где-то в глубине его глаз, там, где прятался тот самый испуганный мальчик, которого знал Моро, метнулось что-то. Тень. Сомнение.
Женя не стала спорить. Она слишком устала. Устала от прикосновений чужих рук, от оценивающих взглядов, от этого города, который вдруг начал надевать на неё чужие одежды.
Они вышли из ателье. Старый особняк смотрел на них слепыми окнами. Над городом сгущались тучи — тяжёлые, сизые, предвещавшие грозу.
— Вы хорошо держались, — сказал Илья, открывая перед ней дверцу автомобиля. — Моро сложный человек. Он многих выводит из себя.
— Я привыкла к сложным людям, — ответила Женя, садясь в машину. — Я каждый день работаю с невестами.
Он захлопнул дверцу, обошёл автомобиль и сел за руль. Мотор завёлся почти неслышно. Салон наполнился знакомым запахом кожи и сандала.
— Женя, — сказал он вдруг, не глядя на неё. — То, что вы сказали там, у портного... «Я с ним не навсегда». Вы сказали это тихо, но я слышал. Я стоял за дверью.
Она замерла. Кровь прилила к щекам.
— Это правда, — произнесла она. — Мы оба знаем, что это правда.
— Знаем, — кивнул он. — Но давайте договоримся. До конца этого месяца мы не произносим таких слов вслух. Даже шёпотом. Даже за закрытыми дверями. Слишком многое поставлено на карту.
Он повернул ключ зажигания, и машина плавно тронулась с места. Женя смотрела в окно на проплывающий мимо старый особняк, на гравюры за тюлем, на медную табличку. Ей вдруг отчаянно захотелось домой. В свой убогий двор-колодец. К тараканам, к запаху валерьянки, к больной матери. В свой мир, где всё было ужасно, но по-настоящему.
А здесь всё было наоборот: красиво, дорого, идеально — и абсолютно фальшиво.
И где-то в центре этой фальши, как трещина на фарфоровой вазе, зрело что-то настоящее. Чего не было в контракте. Чего не предусматривал ни один пункт договора.
Она боялась. И, кажется, он тоже.
Машина ехала по серому городу, везя их к новому пункту «публичного взаимодействия» — ювелирному салону, где их ждали кольца. Символ вечной любви. Ещё одна ложь в длинной череде лжи.
А гроза всё ближе. Где-то вдалеке уже погромыхивал гром.
Подписывайтесь на канал и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ и Реальная любовь