О готовке и мороке куриного супа
Моя любимая рутина — мурлыкательная и размеренная готовка непоздним вечером в тишине. Лущить чеснок, давить семена кориандра, вытаскивать сердцевинки сочных перцев, настаивать немного масла на соли и орегано... Пальцы потом долго будут пахнуть этой уверенной, простой, радостной, земельной работой.
Люблю готовку за возможность быть одновременно креативной, но техничной и, кажется, бесконечно наращивать методику, ласково соревнуясь с собой же по времени, объёмам, мягкости вкуса.
Мне нравится, как тихонько сумерки за окном становятся вечером, как то и дело прибегает кошка — проверить, понюхать, помочь. Моя готовка — отдых, выгон из головы и рук тревоги, размерение мыслей, погружение в свой ритм. Словно бы внутри меня есть камертончик для меня-повара, который — раз, два, три, раз — внезапно дарит способность вальсировать по кухне с ножом, полотенцем и крышкой. Изящный труд, не ювелирный (мелкие узелки и инкрустирование не для моих больших рук, куда лучше приспособленных для промышленной заготовки медвежьих туш) — но сочный.
Иногда в такие кухонные отдых-смены я думаю, откуда бы могла уметь всё это, не учась. Ладно, способ нарезки огурчиков подсмотрела на ютюбе. Переформулирую: откуда бы я могла захотеть уметь? Но однажды пришло, потянуло — очень недавно, кстати: всего несколько лет как. Оказалось, в этом можно кайфовать. Отдельное наслаждение: знать, что для семьи предусмотрена вкусная сытость на ближайшие дни. А это для меня, многожрущего ребёнка голодных девяностых, — залог психологического комфорта даже в сложные времена. Да, мир сошёл с ума, но у нас есть тарелка горячего супа, а значит — ещё повоюем. Смерть смертью, а обед по расписанию.
Именно поэтому я так хорошо помню тот момент — мой 7–8 класс, — когда мама перестала готовить. У неё всегда было вкусно, мощно: и жаркие, и выпечка, и торты, и котлеточки, и фрикаделечки, и гуляшик, и подливочки разные, и закаточки, и мясо по-французски... Я-то к этому диапазону даже не стремлюсь: моя задача — отдохнуть в готовке, а не накормить всех родственников с Беларуси по принципу скатерти-самобранки, чтобы они ещё ближайшие лет пятнадцать смачно обсуждали это переживание и впечатление всем селом, но — ах! — этот ушедший навеки от меня куриный супчик до сих пор вспоминается нежными кружевами на вкусовых рецепторах. А жареная картошка с грибами? Воистину, никто и никогда ни в чьей жизни (и даже ты сам) не сможет готовить так, как твоя мама!
Но моя, повторюсь, однажды готовить перестала. Я никого не знаю так плохо, как её. Спроси меня: какой человек твоя мама? — и я неприлично замнусь. Очевидно, она жила и живёт не свою жизнь, как многие люди, рождённые в шестидесятых (или раньше, или позже). Предположу, к сорока её накрыла депрессия. Вероятно, она не смогла дальше любить нас, поскольку сама росла в нелюбви и по привычке только её и выбирала.
А еда — это любовь. Я чувствую её, ощипывая укроп, выбирая самые пушистые веточки. Полоская рукколу и латук. Шинкуя слайсами шампиньоны. Сводя сливочно-сырный соус. Заказывая в Ленте сто твиксиков, с которыми мы безумно любим пить чай, и свежую мяту для него же.
Когда моя мама перестала готовить, наш холодильник превратился в морг для брезентовых куриц-гриль — как раз тогда в Мурманск зашли первые супермаркеты самообслуживания и ларёчки с печками и вертелами. Везло, если эти мёртвые птицы не сильно пахли теми жижами, в которых их вымачивали, чтобы скрыть признаки слишком давней их гибели. Что-то всегда отвратительно-угольное-сладковатое, словно внезапная смерть на рельсах. Почти жидкая толстая кожица.
И разница между этой курицей и той, которую мама варила для своего супа, как вы понимаете, — в несколько световых лет. Как разница между мамиными объятиями и маминым холодным «Уйди».
Не знаю, почему моя поджелудочная не пала смертью храбрых ещё в наш ранний пубертат, но даже если бы пала, это не было бы столь страшным и карающим, как мама, которая перестала готовить.
Да, иногда в людях что-то бесповоротно ломается. Иногда так, что уже и не болит, поскольку более несрастаемое не может уже хотеть сращаться — а потому на месте поломки лишь кладбищенская тишина. Интересно, как мамино несрастаемое стало и моим: ведь призрак, и морок, и наваждение куриного супа во всей его невозможности сбыться мучает меня, стало моей болью, примитивным и слишком понятным символом потерянного детства и дома.
Дом-то, любовь и семью я отыскала и собрала заново, а вот куриный суп навсегда останется битым пикселем на мониторе моей жизни.
Может быть, когда говорят, что родители продолжаются в детях, имеют в виду именно это: если твоя мама теряет любовь и перестаёт готовить, тебе — надо найти и начать?