О тоске через призму лингвистических размышлений
и немножко о томлении под хрящом
Никто не знает, что такое тоска. В смысле, языкового определения нет: не придумали. Это, что называется, «русский концепт» — слово, которое не переводится ни на один другой язык мира. Таких слов у нас несколько, и все тесно связаны с восточно-славянской самоидентичностью: воля, удаль, лихой и всякое такое околоказаческое-эге-гей.
Для тех, кто привык строить гордость за себя на гордости за своё отечество и отыскивает для последней всё более и более странные поводы, поясню дополнительно: то, что в языке есть некоторые непереводимости, — довольно стандартное явление, и само наличие особых знаков для выражения особых значений не говорит в принципе вообще ни о чём, кроме того, что этой конкретной нации за каким-то хреном понадобилось слово для обозначения того, до чего всему остальному миру вообще нет никакого дела.
Например, в немецком есть слово Waldeinsamkeit, означающее чувство одиночества в лесу и связь с природой. В итальянском: Culaccino — след окружности из конденсата, который оставил на столе холодный стакан или рюмка. Шведский: mångata — мерцающее отражение-дорожка луны в воде. Английский: bumf — заниматься бумажной работой, от которой становится невыносимо скучно. Финский: myötähäpeä – состояние, при котором кто-то совершил что-то глупое, а чувство стыда испытываешь именно ты (после этого знания переименовываем «испанский стыд» в «финский», потому что для этого есть больше лингвистических оснований).
Охренительные слова и смыслы, м? И ни одного из них — ну чисто для сравнения — нет в русском языке. Поэтому Тургенев со своим славянофильским и по факту ксенофобским высказыванием
Русский язык так богат и гибок, что нам нечего брать у тех, кто беднее нас,
которое зачем-то вдалбливают детям в школе как некоторую благость, мог бы пройти к чёрту да там и остаться.
Если бы меня спросили, какой уникальный знак я хочу иметь в своём языке, я бы выбрала, скорее, Mångata, или Waldeinsamkeit, или вот то финское kalsarikännit, обозначающее хождение по квартире в трусах целый день под вялое распитие пивчика, нежели эти ваши удали-воли-тОски. Но меня, конечно, никто не спрашивал. Опять.
Самое важное в изучении и понимании родного языка — это вовремя прийти к выводу, что он интересен сам по себе, как бывает интересен любой сложнейший механизм, а не потому, что чем-то лучше знаковых систем других народов, и, второе, он неразрывно связан со всем остальным миром и со всеми остальными языками, а его кажущаяся уникальность — скорее всего, и вправду кажущаяся или и вовсе — деланная.
(Поглядите на Пушкина, который с билбордов рекламирует поправки к Конституции, и поймёте, как уникальность языка может быть деланной, а главное — деланной для чего, а также заодно поймёте и что такое «манипулятивная апелляция к языковой и культурной самоидентификации».)
Но вернёмся же к непереводимым словам-концептам. Всё с ними вроде бы хорошо, они весёлые и в целом-то прикольно, что они есть, особенно если не придавать этому наличию какие-то нелепые великодержавные смыслы, — но всё-таки и тут, как повсюду в языке, находится проблема: поскольку у непереводимых слов-концептов нет чёткого лексического значения, их постоянно приходится долго объяснять через практику употребления и контексты. Этим-то мы сегодня и займёмся.
Когда речь заходит о тоске, все, кто играл по правилам культуры своей страны, сразу вспоминают синонимичную ей хандру (объяснить значение через синоним — это в принципе верная идея) и следом, как водится, Пушкина (уже не с билборда, а канонического):
Недуг <…> Подобный английскому сплину, Короче: русская хандра Им овладела понемногу; Он застрелиться, слава богу, Попробовать не захотел, Но к жизни вовсе охладел.
Беда только в том, что Пушкин немного лукавит. Хандра вовсе не русская: у неё греческо-латинские корни, и вообще она по паспорту — отглагольное существительное (то есть сначала в язык заимствовали глагол «похандрить» или «хандрить», а потом он распался до корня с окончанием).
Досталась нам хандра от греческого τὰ ὑποχόνδρια (hypochondria в латинской озвучке; и нет, не спрашивайте, почему «ипохондрия» и «хандра» сегодня не одно и то же: такова странная логика приживания калькированных заимствований), а исходное значение формулируется так: «та часть живота, которая находится под грудинным хрящиком». Из греческого хрящ-хандра перешла в латынь и, учитывая общую метафоричность латинского языка и его склонность к афористичности, получило второе, переносное, значение, в котором мы её сегодня-то только и знаем: «Мрачное, унылое настроение, томительная скука». Вот такие весёлые приключения дефиниций! А вы думали.
Очевидно, римляне имели в виду, что при хандре становится как-то нехорошо именно в том месте, для которого греки придумали специальное название, буквально — томление под хрящом.
Вот Балконский томился под дубом, а-а-а-а греки — под хрящом. (Музыкальная отбивка.)
Так что у Пушкина в «Онегине» — совсем не про самоидентифицирующую тоску, хотя и тоже про национальный концепт — концепт показного томления, деланья херни от скуки и, конечно, дворянско-помещичьего сексизма. В защиту нашего-всего скажу, что, наверняка, про тоску у него есть где-то в другом месте и, наверняка!, очень выразительно, но я просто слабо владею материалом, потому что не была замечена в пушкинизме.
Так проваливается первый порыв объяснить тоску через синоним, и мы переходим к более сложным смыслонаворотам. Внимательный и вдумчивый читатель тут воскликнет: но не только же «хандра» синоним «тоски»! есть же ещё как минимум очевиднейшая «скука»! Ты прав, мой внимательный и вдумчивый, но не очень. А почему — расскажу ниже.
А пока про Татьяну Толстую. Почему вдруг? Потому что я её очень люблю и когда-то писала по ней диплом, соответственно, шарю в корпусе текстов.
Татьяна Толстая в новелле «Свидание с птицей» семантически если не приравнивает тоску к смерти, то, по крайней мере, объясняет её через процесс умирания.
Петин дедушка лежал больной в задней комнате, часто дышал, смотрел в окно, ТОСКОВАЛ <…>
— Не жилец, — цыкнул дядя Боря.
По мифологии новеллы, базирующейся на мифологии славянской, есть такая птица Алконост (сестра птицы Сирин — птицы смерти), которая несёт
яйцо, очень редкое <…> кто найдет, на всю жизнь ЗАТОСКУЕТ.
Главный герой «Свидания…», мальчик Петя, не знал, что такое тоска, и взял яйцо Алконоста. А дальше:
Петя заплакал, крикнул, дрожа в страшной ТОСКЕ:
— Дедушка умер! Дедушка умер! Де-ду-шка умер!
Умер у Толстой = ДОТОСКОВАЛСЯ.
В интересной, почти архаичной, словоформе тоска появляется и у Санаева в его «Похороните меня за плинтусом», в том эпизоде, где после долгой разлуки Саша Савельев встречается со своей мамой-Чумочкой. Чумочка спрашивает у сына, СТОСКОВАЛСЯ ли он по ней.
Можно было бы подумать, что Санаев прибегает к этой лексеме, которая сегодня негласно считается принадлежащей к высокому штилю, чтобы подчеркнуть интимную торжественность момента. Но налицо нарочное нарушение синтагматической связи слова. Всё-таки, всё-таки, по языковой традиции по кому-то — скучают, а вот тоскуют — непременно по чему-то.
Вот именно поэтому «тоска» и «скука» не могут считаться синонимами — они с разных ракурсов, субъектного и объектного, описывают действительность, а потому значения этих знаков не тождественны, уж не серчайте, это вам не бегемот и гиппопотам.
Вряд ли Санаев не понимает этой разницы смыслов. Тут-то как раз всё логично: Чумочка была для Саши Савельева целой планетой, обстоятельствами, ситуациями и, конечно, пространством, в котором мальчик только и мог любить, так что она переходит из просто одушевленного предмета (с точки зрения языка, «кто» — это именно одушевленный предмет, и не более) в разряд буквально абстрактного топонима по типу Вселенная, Космос, Мироздание; становится одновременно и местом, и временем, и вместилищем былых и будущих переживаний. То есть по этому огромному понятию нельзя скучать, по нему можно только ТОСКОВАТЬ. Тосковать, тосковать — и СТОСКОВАТЬСЯ.
Так уже у целых двух авторов мы видим, что глагол совершенного вида от «тоски», во-первых, существует, а во-вторых, своим существованием намекает на то, что при всей абстрактности значения «тоски» она как понятие и процесс всё-таки конечна, имеет крайнюю степень выраженности, за которой обрывается эмоциональный диапазон человека, доступный для бытописания, а иногда и сам человек обрывается, но об этом — через два абзаца.
Согласно романтической традиции, тосковать можно только по недостижимому «ТАМ», находясь в невозможном «ЗДЕСЬ» (что, кстати, Саша Савельев успешно и делает). В русской реалистической школе тоской вообще пропитано всё вокруг, потому что тоска есть полип социальной детерминации, это артефакт маленького человека, вшитый ему в душу. Чипирование тоской, если хотите. (Привет, НикитСергеич!)
Тоскуют чеховские три сестры, герои «Вишневого сада» жуть как тоскуют (особенно Гаев с тиком поедания леденцов), тоскует даже (не зная того) человек в футляре, и все вокруг заражаются его тоской, вообще всё вокруг — тоска.
А гоголевская «Шинель», из которой мы все должны были выйти, да только там и остались? Пренеприятное шевеление, которое организуется именно под тем самым греческим грудным хрящом как послевкусие от повести, — не тоска ли? У Достоевского — Бог и тоска; тоска и нищая меблировка жёлтой комнаты с низким потолком; тоска и юная проститутка. У Толстого — тоска и мир (или война и тоска, кому как нравится). Русская лирика — тоска в кубе. Есенина тоска довела до отопительной трубы в «Англетере», это была короткая прямая дорога, которую он по-страшному отчетливо осознавал:
В зелёный вечер за окном
На рукаве своём повешусь
Чем не доказательство конечности процесса тоскования?
Наверное, Есенин был последним таким вот поэтом, который нёс в себе тоску в жуткой концентрации. После него тоскующих объявляли диссидентами и декадентами. Советский Союз и советская литература тоску не то чтобы вывели или выели, а скорее — вымарали сложность её значения, но слово-то осталось и перешло в оценочно-сленговое, потеряв и смысл, и концепт. Например, показывают кино, на котором зеваешь, это — тоска. Расшатались петли двери комнаты в коммуналке — тоска-а. Но не больше. Потому что настоящая духовная тоска очень и очень мешает великим стройкам и объединению пролетариев.
Современное же литературное возвращение концептуальной тоски в формулировках Толстой и Санаева меня вполне устраивает. Они утверждают главное: страшность этого формата чувствования, его накопление по градации, наличие конечной точки максимальной выраженности и абстрактность того предмета, в связи с которым оно возникает.
От себя добавлю, что разница между «скучать» и «тосковать» заключается ещё в, скажем так, разрядности этих эмоций. Скучать — это всё-таки довольно просто и подразумевает испытывание ещё каких-либо чувств в процессе. То есть можно скучать и радоваться или скучать и грустить одновременно. Плюс ко всему процесс скучания очень легко разрушается соединением с тем предметом, по которому, собственно, скучается. Скучаешь по человеку — встретился с ним, и всё, дело в шляпе. Скучаешь по набору действий — выполни их, и скучание прекратится.
С тоской сложнее. Это очень газообразное чувство — в том плане, что оно, подобно эфиру, заполняет постепенно всё пустое или предоставленное пространство. Тоска — это кокон, который плетётся внутри и под которым только пустота. И ТОСКУЕТСЯ всегда, и вправду, по чему-то огромному и недостижимому, по каким-то совокупностям сложнейшим. И не найти же их, не встретить случайно в троллейбусе. А кокон сплетается всё плотнее. День ото дня. День ото дня. И однажды просто ничего другого не остаётся. Тугая волокнистость внутри, убаюкивающий чёрный ветер, — ТОСКА СМЕРТНАЯ.
А как, скажи, не тосковать здесь? Представь себя на месте Саши Савельева, чья Чумочка бы больше к нему никогда не пришла. Именно в этот момент, в момент осознания, что больше ни-ког-да, санаевский мальчик Саша стал бы очень похожим на мальчика Петю, изображенного Толстой, который остался один посреди огромного страшного мира и которому только и остаётся что сжимать в ладошке спичечный коробок с ТОСКОВАЛЬНЫМ яйцом внутри.
По этой метафоре, тоска — непременный атрибут взросления как такого, духовного обряда инициации, который в разное время проходит каждый ребёнок. Тоска — узнать правду. Тоска — понять, что мир не похож на сказку. Тоска — добро не побеждает. Тоска — былое не возвращается никогда. Тоска — тебя не любят, не накрывают одеялом, подтыкая его под ноги. Тоска — я один (и разбитое зеркало). Тоска — твоё детское лето умерло в августе, двадцать три года назад, а ты всё ещё надеешься оказаться там, почувствовать это золото простейшего счастья, прижаться, обнять, обрести, вместить — но никогда, слышишь? Ни-ког-да не сможешь.
«Спичечный коробок, мерцающий вечной тоской, лежал в кармане.
Птица Сирин задушила дедушку.
Никто не уберёгся от судьбы. Всё — правда, мальчик. Всё так и есть.
Он ещё полежал, вытер лицо и побрёл к дому».
Просто он [Петя] ещё не знает — да и Толстая об этом не говорит, обрубая новеллу этим финалом — что дома своего — ну такого, как любил, — больше не найдёт, не узнает никогда.