"интервью императора"
— ... хорошо, давайте теперь перейдём к следующему вопросу! – посмеивалась интервьюер, сидя напротив вас с Кайзером.
Просторная студия, заставленная самой разной аппаратурой в разбавленной непринуждёнными шутками и смешками атмосфере больше не казалась такой бездушной площадкой для съёмок. Белый фон позади. Свет камер, мягко ложащийся на лица, идеально загримированные лучшими визажистами. Съёмочная команда где-то за объективами негромко переговаривалась. Короткие указания режиссёра время от времени раздавались, в то время как красные огоньки камер неотрывно следили за каждым вашим движением.
— Каким был самый дорогой подарок, подаренный Михаэлем? – с улыбкой спросила девушка перед вами. Неподдельный девичий интерес читался в её горящем любопытством взгляде, и винить её в этом нельзя было. Приоткрыть занавес отношений одного из самых выдающихся футболистов нового поколения, ковырнуть вопросом нескромным, дабы выведать пикантные детали, скрытые за тонированными окнами... Заполучить интервью с Кайзером было мечтой каждого интервьюера и если ему всё же это удастся, сомнений в том, что карьера его пойдёт в гору, не оставляло.
«Куй железо, пока горячо» – так ведь говорят? Именно поэтому, отбросив все страхи, ведущая пустила в ход все самые интересующие фанатов вопросы! От самых банальных – "как вы познакомились?", "когда поняли, что влюблены в друг друга?" – до самых глупых, на которые вы оба отказывались отвечать, смеясь над их абсурдом.
— Самый дорогой?.. Так и не вспомнишь сразу, – честно ответила ты, задумавшись.
Кайзер не имел привычки не ценник смотреть – выработал её до выверенного автоматизма со временем. Финансовое состояние позволяло ему это, так к чему переживать? Задаривая дорогими подарками, одновременно он не только тебя радовал, в ступор вгоняя, но и эго своё тешил, упиваясь тем, как сменяется выражение твоего лицо от шока до смущения.
Эго с каждым подарком на сантиметр подрастало, грозясь проклюнуться упрямым ростком через белобрысую макушку, в то время как в груди тепло приятное разливалось. Мягко как мёд, заползая в каждую трещинку его сердца.
Украшения? Дорогие поездки заграницу «просто так»? Несуразно огромные букеты? Брендовые вещи из последних коллекций? Всё, что пожелаешь, купит, но удивить этим вряд ли сможет.
— Могу рассказать об одном из самых запоминающихся, если только.
— Конечно! Это ведь будет ещё интереснее! Прошу.
Нетерпение услышать твою историю, казалось, распирало интервьюера. Кайзера же – удивиться заставило. Самодовольная ухмылка, не сползающая с его лица с начала съёмок, медленно посунулась, а брови едва заметно приподнялись. Ему самому интересно было, что же такого настолько «запоминающегося» он сделал за время ваших отношений, раз дорогие подарки уже не в счёт были... Встревать и перебивать, на себя свет софитов обращая, не думал даже, но перед тем, как начала ты, лишь одно сделал: за ручку стула ухватившись, к себе ближе притянул, да руку на бедро положил, сжав в свойственно собственнической манере.
— Это нельзя даже назвать подарком, по правде говоря, – начала ты, вспоминая тот самый день. — Скорее, поступок. Нет, будет лучше сказать "жест" с его стороны, когда он впервые открылся мне. – Нервно царапая и поддевая кутикулу ноготками, ты старалась правильно подбирать слова. — Это было, наверное, спустя год после начала отношений – тогда он ещё казался в моих глазах кем-то недосягаемым, даже несмотря на то, что мы были вместе. Тот самый Михаэль Кайзер – восходящая звезда мира футбола, одетый с иголочки, уверенный в себе и смотрящий на всех и вся свысока собой же воздвигнутого пьедестала...
Наблюдая за тем, с каким обожанием ты говорила о своих первых впечатлениях о нём, уголки губ Кайзера и сами дёрнулись в улыбке.
— Конечно первое время я чувствовала нервозность, находясь рядом с ним.
— О, ты мне льстишь, Schatz, – всё же перебил Михаэль, вырвав из твоих уст смешок. Не сделай он этого – наверняка, все бы прикованные к нему взгляды и камеры заметили, как подкрадывается к нему смущение.
— Разве можно её винить? – вклинилась интервьюер, разводя руками. — Любой бы человек, вне зависимости от пола, испытывал приятную нервозность, стоя рядом с такой звездой как вы, Михаэль!
И вновь, под смех и согласные возгласы всей съёмочной команды, Кайзер натянул ухмылку победителя, мысленно поправляя непробиваемую броню самоуверенности. Улыбался под прицелом камер, лениво выводя круги на твоём бедре.
— ... но когда он показал мне другую сторону себя, думаю, именно тогда вся моя нервозность и даже неуверенность прошла. Стала медленно исчезать, вернее сказать. Это заставило меня чувствовать себя более свободно рядом с ним. Раскрепощённо. – Дыхание, говоря об этом, задерживалось будто само по себе, когда ты, жестикулируя, мысленно переживала тот день.
— И какой же этот «другой» Михаэль Кайзер? – поинтересовалась интервьюер, всем телом в твою сторону наклонившись, тогда как Кайзер напрягся невольно, сильнее руку на бедре сжав.
Но виду никогда бы не подал. Вместо этого ухмыльнулся, черты твои сканируя. Ногу на ногу перекинул, давая камере уловить момент, когда красная подошва отполированных туфель мелькнёт. Откинулся назад снова и принялся ждать последующего ответа, пока сердце неугомонно в груди билось.
О каком таком жесте ты поведать собралась? Догадки были, грызли его червячком маленьким. Неужто в самом деле расскажешь об этом во всеуслышание, пробив броню в месте уязвимости?
Рой мушиный в ушах, ни единого шороха и звука не слышал в этот момент. Никого не видел, внимания не обращал – лишь на тебя одну смотрел, ожидая ответа.
— А этого, боюсь, я рассказать вам не смогу. – И каково было его облегчение, когда смешок твой услышал следующим. Шум в ушах пропал, а холодок, по телу пробежавший, теплом сменился, когда руку его своей накрыла. — Уж слишком личный момент, простите.
Ведь как могла ты? Как могла обнажить его слабости? Слишком интимно для посторонних, слишком маняще для недоброжелателей, и слишком травмирующе для него самого. В тот самый день Кайзер, сам того не осознавая, предстал пред тобой совершенно в ином свете.
Сидя за столом и бездумно глядя в пустоту перед собой, на твой вопрос «мне оставить тебя?» впервые без поддразниваний и смешков ответил «останься». Видела ты, что не рядом он, тогда как сам позвал – где-то далеко-далеко в мыслях своих, отстранённо так, но то же время в сантиметрах от тебя. Сам обещал вечер за просмотром новогодних фильмов провести и сам же обещание своё нарушил, не в силах даже улыбки притворной натянуть. Сжимал и разжимал в руке жестяную банку "колы", точно игрушкой анти-стресс была, пока ты, сидя рядом, слов нужных высказать боялась. Вместо этого чуть ближе подвинулась и неуверенно рукой по спине сгорбленной прошлась, медленно, будто на лёд ступая, поглаживая, не говоря ни слова.
А он содрогался, всем телом напрягался. Себя в мыслях бранил: «на кой чёрт вообще одёрнул тебя!» Зачем остаться попросил? Зачем предстал пред тобой столь разбитым – надави ладонью тёплой чуть сильнее и он, точно ваза разбитая, рассыплется! Всё ругал и ругал себя, пока осознание к нему не подкралось, что надавить и сломать ты не пыталась даже. Слабостью и уязвимостью не воспользовалась в целях корыстных – лишь аккуратно поглаживала по выпирающим позвонкам кончиками пальцев, будто и вправду боялась, что осколками вниз осыплется.
Тогда-то и испустил тяжёлый вздох Кайзер, наконец уткнувшись в твоё плечо. Мало-помалу расслаблялся в руках твоих, через саднящую боль в горле рассказывая о закулисной истории «Императора»… Запинаясь и спотыкаясь о собственные слова, выдавливал из себя по крупице, в глубине души всё ещё боясь, что с жалостью на него посмотришь, рассмеявшись прямо в лицо.
Страхи его медленно рассеивались туманом по утру с каждым разом, когда осуждения так и не встречал. Голодный пёс, доселе не видевший ни заботы, ни ласки, быстро привык теплу и руке протянутой – потому и вцепился зубами в неё крепко...
— И вот опять всё самое интригующее и интересное остаётся за закулисами, – с досадой в голосе ответила интервьюер. — Как же тщательно вы фильтруете всю информацию, которой можно и нельзя делиться с публикой... А я-то думала, хоть сегодня мне удастся разжиться громкими сенсациями, эх...
— Никаких сенсаций сегодня, уж простите, – улыбнулась ты, чувствуя, как рука Михаэля сжимает бедро.
— А что на счёт завтра? – в шутку предложила она, на что ты с радостью подыграла ей, отвечая:
— А вот завтра вполне возможно!
Волна смеха вновь прокатилась по съёмочной площадке подхваченная и ведущей, и съёмочной командой за объективами. Кто-то за камерой тихо переговаривался, кто-то продолжал посмеиваться, а сама интервьюер, улыбаясь, покачивала головой, смирившись с тем, что, как бы ей ни хотелось, добиться от вас сенсаций действительно не выйдет ни клешнями, ни расспросами.
— Что ж, раз уж на этот вопрос нам не суждено получить ответ, давайте перейдём к другому. – Заглянув в лежащие у неё на коленях карточки с вопросами, она бегло пробежалась глазами по ним, прежде чем поднять на вас взгляд. — Какая песня, по вашему мнению, как нельзя лучше описывает ваши отношения? Вопрос не типичный, согласитесь?
— «Scary Love» The Neighbourhood, – выпалил Кайзер, будто и не думал над ответом вовсе, что заставило на него взгляд удивлённый перевести. Брови вскинула, совсем не ожидая такого выбора.
— «Scary Love»? — переспросила интервьюер, явно заинтересовавшись. — Довольно... неожиданно. И почему же именно она?
— Почему? — склонив голову набок, парировал в ответ Михаэль уверенно. — Разве название недостаточно красноречиво?
— В нём-то и дело! Уж слишком оно громкое, – аккуратно начала прощупывать почву интервьюер, желая ковырнуть как можно глубже. — Кричащее, я бы даже сказала. Неужто и вас любовь в своём проявлении способна пугать? Мне казалось, что для такого человека, как вы – вечно собранного «Императора», с виду привыкшего держать всё и вся под контролем, – справиться с любовью будет так же легко, как отдать приказ своим товарищам по команде на поле. Так почему же именно эта песня? Не может же быть такого, что вы наобум её выбрали?
На несколько секунд Кайзер застыл, точно обдумывая, как же ответить, дабы не выставить себя в уязвимом свете. «А ведь и вправду – почему именно эта песня?» – спросил внутренний голос мимолётно. Одновременно любил и ненавидел он эту песню всем естеством. Заслушал до дыр, наизусть заучив каждую строчку, и в какой-то момент осознал, почему так откликается ему... Но не мог же он всю подноготную вывалить под прицелами камер, так ведь? Не мог ведь признаться в том, что его любовь к тебе и пугала его самого – до дрожи в руках, до слёз горячих, когда прощения вымаливал двумя днями назад на коленях стоя.
Не хотел он этого, Бог видит – не хотел. Не хотел в порыве гнева руку на тебя поднять, пощёчиной обидев. Понимал ведь головой, что лишь приголубить после проигрыша тяжёлого хотела ты, оттого и старалась хоть слово вытянуть из него. Одного «не трогай меня», пусть холодного, пусть ядовитого, было бы для тебя достаточно – всё хорошо, только бы не гнетущее молчание с его стороны. Знал всё это Кайзер, но разум, гневом охваченный, застелил глаза пеленой красной. Шум телевизора где-то в глубине дома, писк чайника, грохот набирающейся воды, раздающийся из ванной и трёп твой, материнской заботой окутанной, коей не знал он с самого детства – слишком много всего и слишком громко в одночасье стало.
Нервы его, точно провода оголённые, вдруг коротнуло. Вспышка, крик, пощёчина, а за ними тишина писклявая. Вмиг ни один из внешних раздражителей не доставал слуха Кайзера, будто весь звук в доме выключили.
Ещё час назад Императором был, а теперь в отражении зеркала отца родного видел; того, кого всю жизнь призирал, клянясь ни за что таким же не стать. Так уверен был в своей твёрдости, что теперь, потеряв её из-под ног, в трясину мягкую провалившись, впервые по-настоящему испугался как самого себя, так и того, что самого дорого из-за себя же лишиться.
Не мог признаться в этом и ни за что не стал бы...
— Наобум? Нет, конечно, – наконец ответил он, покрепче руку на твоём бедре сжимая. — Даже у Императора есть вещи, способные заставить потерять почву из-под ног. Вещи, которые не поддающиеся ни контролю, ни приказам... – в момент полной серьёзности вновь ухмылку натянул, со смешком добавив, – как бы прискорбно это ни звучало.
Если бы эта тема не пугала его так сильно, он бы задал интервьюеру встречный вопрос: «Любовь или она?»
Ни писка, ни всхлипа в тот миг от тебя не услышал, когда наотмашь горячей ладонью по щеке ударил. Ни слова не сказала, когда после пред тобой на колени пал, лбом в живот утыкаясь да руками, точно цепями, опоясывая. Силу свою не рассчитывал – обнимал и прижимал к себе так сильно, что на утро отметины распустились багровые. Пока плакал уродливо и так жалко, футболку слезами пропитывая, стояла ты молча и неподвижно, не зная куда руки деть. На плечи ему? В волосы запустить? Иль может оставить как есть – по бокам отстранённо? Не знала, правда, пока плач его не усилился: в извинениях рассыпался надрывисто и так искренно. Себя в этот момент ненавидел не меньше, чем того, кто отцом его звался.
В мыслях только одно было: «не уходи только». Всё, что угодно сделает ради того, чтобы осталась рядышком. «Проси что хочешь – всё исполню! Волшебником стану, клоуном плясать буду перед тобой, кем пожелаешь, только, молю, не уходи» – слова невысказанные вслух горло щёлочью обжигали, но вымолвить ни одно не сумел. Всё рыдал и рыдал, пока слёзы водопадом стекали по щекам.
Фильтр эмоций Кайзера переполнился давно. Загрязнённый он давно чистки не видел – не до неё ему было за ежедневным поддержанием высокомерного и недосягаемого образа эгоистичного Императора, и вот сейчас всё раскололось, за края вытекло. В эмоциональной обнажённости уродливым сделался в своих же глазах – ещё ни разу таким не преклонялся ни перед кем. Стыдно, промозгло и так боязно было ему. Головы не отнимал от футболки мокрой, боясь отвращение во взгляде твоём увидеть. Уж лучше в слепом неведенье будет он, свято убеждал себя, всем телом содрогаясь, пока тепло руки твоей не почувствовал.
Дыхание затаил, чувствуя, как в золотистые волосы зарылась пальцами. Готов был к тому, что отдёрнешь от себя грубо, но вместо этого поглаживание по макушке встретил.
Гладила своего же палача с материнской лаской, прощая ему всё, а тот всё ближе к себе прижимал, боясь из рук выпустить.
Так сильна ли ты или всё же любовь? В интервью один-на-один вряд ли бы смог ответить на этот вопрос даже самому себе. Потому в этот раз интервьюеру напротив, надоевшей ему за этот час настолько, что с мухой назойливой готов был сравнить её, ограничился простым:
— Достаточно, чтобы поставить на колени. – Тем самым намекая, что больше не имеет желания продолжать это "выступление".