"hypnotic poison"
Грохот капель о панораму небоскрёба, спрятавшегося в облаках города-миллионником, был единственным звуком, что разрывал застоявшуюся тишину «дома». Тишину прелую и затхлую, что в избытке своём, казалось, въелась в каждый угол чёрной плесенью, отравляя его жителей. Образно, естественно. Ни в углах, ни на стенах белоснежно-стерильных не было ни единого намёка на паразитирующий грибок.
Тогда от чего дышалось тебе так тяжко? От чего глаза слезились который месяц, стоило только наедине с собственными мыслями остаться? От чего так участились приступы удушья, когда в немом крике на пол мраморный падала, колени синяками украшая?
То ли споры в воздухе кружили, тело с сознанием отравляя, то ли виной всему Михаэль был. В те дни, когда вниманием своим тебя баловал, тренировку пропуская, дурные мысли в голову закрадывались, ведь ничего из того, что клетку грудную тебе раздирало изнутри – не чувствовал он. Грудь оголённая вздымалась и падала, когда вдыхал воздух с жадностью, откинувшись на диване гостиной, а на слова твои, что липким беспокойством пропитаны были, отвечал спокойно: «я запишу тебя к доктору, если ты так переживаешь, schatz», кончиком холодного носа по шее скользя. По шее, её изгибу, чтобы потом к ключице спуститься, аромат подаренного им парфюма смакуя.
Слишком сладкого для тебя. Пряная, почти удушливая сладость аромата, оседала на коже петлёй, плотно затягиваясь с каждым нажатием на дозатор. Но как же его любил Михаэль... Дурманил не по-детски всякий раз, когда слышал его на тебе — льнул к тебе зверем голодным, рыча в изгиб шеи да отметины оставляя от того, как сильно сжимал в руках своих.
«Как будто для тебя был создан», – как-то раз сказал он, покручивая в руке флакон в форме маленького красного яблочка. Что в виду имел и почему подумал так, расспрашивать тогда не стала – глаза закатила только, посмеиваясь.
Кайзер не был скуп на дорогие подарки, совсем нет. Реакции твои на роскошь, преподнесённую на белом блюдечке, от румяного смущения до чистого удивления – натуральный допинг его эго. То, что не мог сказать по-человечески, предпочитал показывать на действиях, и потому языком любви своей выбрал поступки с подарками. Украшения, поездки, «тряпьё» лучших брендов – всё, на что взгляд падал, по щелчку пальцев твоей собственностью оказывалось, за что ты в благодарностях рассыпалась, расцеловывая шею Кайзера, помадой пачкая чернильную розу.
Нравилось ему это чувство. Нравилось, как её бутон где-то за грудиной распускался пышным цветком, точно так же, как и пышущее жаром эго, что с каждым разом становилось всё выше и выше.
Сама того не осознавая, ты подкармливала его эгоизм, что брал над Кайзером верх всё чаще и чаще; что приносил победы и доселе невиданное величие. Баловала ты его любовью своей, купая в ласке и неподдельной признательности за жизнь в изобилии под его крылом, а тот лишь ярче расцветал, привыкая к тому, чего лишён был так долго.
Холил и лелеял тебя, оберегая ваши отношения от завистливых глаз внешнего мира. Никаких совместных публикаций, выходов в свет под прицелом папарацци – ничего из того, что могло бы раскрыть миру его главную слабость, что вскоре в нечто большее переросла... Как дракон, по сказаниям, сокровища свои прячет, так и Михаэль прятал тебя, закрывая от мира ладонью столь бережно, что сперва это казалось самой чистой и настоящей любовью. А как иначе подумать ты могла, когда обращался он к тебе, не иначе, как к хрупкой кукле? Пылинки сдувал по приходе домой, подарками осыпал, ими же и заваливая пути к отступлению – держал подле себя точно драгоценность, боясь из рук выпустить. И чем дольше думал об этом, тем чаще уязвлённая неуверенность в себе пробивалась сквозь толстый панцирь раздутого эго.
«Mein Liebling, тебе не нужно работать. Моих денег более, чем достаточно для нас двоих», — не мог ведь он сказать... Нет, признаться! Признаться в том, что боится, что там – за прутьями золотой клетки, – встретишь кого-то лучше.
«Не улетай к родителям, Schatz. Лучше останься дома, а в следующем месяце мы навестим их вместе», – с уст слетело так-же мягко, как и острие ножа по мягкому маслу скользит, когда на деле от одной лишь мысли о том, что так далеко будешь, неприятно сердце его сжимало. Он смог подняться без поддержки семейных уз, и тебе они ни к чему. Зачем тебе кто-то ещё, если у тебя уже есть он?
Нет-нет-нет, Кайзер не может допустить, чтобы кто-то извне – кто-то помимо него самого, – оказывал на твой разум влияние. Что, если кто-то раскроет тебе глаза на то, какой он есть на самом деле, а его рядом не будет, чтобы вовремя взор твой ладонью закрыть, оставив незрячей, чтобы полагалась лишь на него одного? Нет-нет-нет, не мог он позволить тебе увидеть в отражении за спиной изголодавшегося зверя, собственника до дрожи в руках жадного. Ему спокойнее будет, если всегда под рукой будешь; для отношений ваших так лучше будет.
И так, медленно, но уверенно, встречи с друзьями и близкими сошли на нет. Кормила ты их ложными обещаниями, которые же сама и проглатывала, наивно веря каждому слову Михаэля. Всё в следующий да следующий раз, потом да потом... Ростки только-только созревшего сомнения, срывал грубо, фокус внимания смещая на новый подарок, что льдинки в сердце тотчас растапливал, уголки губ в улыбке поднимая.
Все его слова впитывала, как губка, ими же и говоря с самой собой, когда делила одиночество в его апартаментах с тишиной.
«Он ведь любит меня. Хочет как лучше... Точно хочет как лучше! Не отказывает мне ни в чём, всегда радует...» – бормоча себе под нос, ты занимала себя мытьём посуды, уставившись в никуда. Думала об одном лишь нём, под разным углом рассматривая ваши отношения – всё идеально ведь, – пока кипяток руки не ошпарил, заставив воздух сквозь зубы стиснутые вобрать.
Той же ночью припухший ожог на руках твоих был осыпан дюжиной маленьких, кратких поцелуев, когда домой Кайзер вернулся. И сомнения об отношениях ваших вновь рассеялись. Так нежен был с тобой, зализывая раны, глаз с тебя не сводя... А как иначе мог он, когда по приходе домой, первым что в нос ударяло – запах домашней еды, тобой приготовленной. Когда вместо уличного холода в объятия его заключал родной человек, покорно дожидающийся его возвращение, точно верный пёс.
В детстве «дома» его никто не ждал. Блять, да то, где он жил, даже нельзя было домом назвать. Бетонная коробка с отцом-алкоголиком, колотящим его вместо груши. От того-то Михаэль и ухватился за тебя так крепко, познав контраст несмотря на то, что убеждал себя в том, что и без семьи вполне спокойно способен прожить. Значило ли это, что не считает вас семьёй?
«Не знаю», – ответил бы он в одностороннем интервью с самим собой, глядя на отражение зеркала в ванной. Но одно он знал точно — чувства его к тебе куда крепче любого швартового каната. Незримо натянутого вокруг тебя до того туго, что стоит шаг в сторону сделать — и сердце Кайзера штормом заходится, будто судно с якоря срывается.
Его любовь к тебе не имеет притворства, и начало своё берёт из самых недр его эгоистичного естества. Вот только как «правильно» контролировать её он совсем не знал. Повадки бездомного въелись под кожу слишком глубоко – ни дорогой одеждой, ни цацками не вывести, – и потому самое дорогое до белизны в костяшках сжимал, сам того не понимая, что больно делает...
Дом, канат или же парфюм – возможно всё вместе душило тебя в стенах чужой страны. А, может, удушьем твоим была любовь Михаэля. Хотелось, если не сорвать её с себя, так хотя бы хватку ослабить, вдохнув в лёгкие чуток свежего воздуха.
Только об этом и думала ты, судорожно сбрасывая в чемодан всё необходимое. Дрожащими руками в спешке рыскала по ящикам и шкафам в поисках документов, но тщетно всё. Там, где место им было, не было их – ни твоих, ни Михаэля, и от закравшихся паразитами мыслей сердце громкий удар пропустило, что, казалось, сотряс весь периметр. В ушах тонкий писк тут же разлился, перекрывая собой даже грохот дождя за панорамными окнами, и в моменте даже затхлого воздуха внезапно стало катастрофически мало. Горло предательски сжало — ни закричать, ни прошептать. Тошнота вязким комом к горлу подступила, когда вновь верхний ящик комода дёрнула резко, да так, что тот жалобно ударился о стопор.
— Нет-нет-нет-нет-нет...– лихорадочно бормотала ты, не обращая внимания на горячие слёзы, стекающие по щекам. Похолодевшими пальцами продолжала переворачивать вверх дном содержимое, отказываясь верить собственным глазам. Точно умалишенная, по несколько раз проверяла одни и те же места, в надежде найти ту единственную вещицу, которая поможет воздуха свежего вдохнуть.
Документов не было, сколько не ищи.
И словно в ответ на подступающую к горлу панику, где-то за входной дверью приглушённо запищал электронный замок. Звук этот, до боли знакомый и прежде почти незаметный, теперь прошёлся по каждому позвонку ледяной дрожью, заставив замереть посреди разгромленной спальни.
— Schatz, ich bin zuhause! – так спокойно и обыденно обозначил Кайзер, что вернулся домой, вырвав из тебя сдавленный всхлип.
Шелест пакетов из гостиной послышался: в неизменной традиции после тренировки сразу в пекарню твою излюбленную заехал. Глухой стук кроссовок о пол — и почти сразу тихое шуршание: поставил ровно на место, носками к стене. Следом послышалось, как с плеч ветровка соскользнула, ткань коротко мазнула по мебели, прежде чем на крючке оказаться. Где-то ключи звякнули. Дверца шкафа скрипнула. Каждый блядский звук раздавался в гробовой тишине дома так буднично и легко.
— Liebling? Я надеюсь, причина отсутствия твоих объятиях с порога вызвана каким-нибудь сюрпризом для меня, иначе я не могу объяснить почему ты не встреча... – шутливость в его голосе оборвалась на полуслове так же быстро, как руки до белизны в костяшках сжали пакеты в руках, увидев погром в гостиной, в эпицентре которого неподвижно ты сидела. Сгорбленно, с дрожью в теле и красными от слёз глазами.
— В чём дело? – бросив всё на пол, Кайзер рванул к тебе, присаживаясь рядом. И даже в таком положении он возвышался над твоей меньшей фигурой. Однако, если раньше это дарило ощущение защиты, сейчас всё было иначе. — Что стряслось? – беспокойство сверкало в голубых глазах неподдельно, когда, щёки мокрые обхватив ладонями, сканировал твоё лицо на присутствие любых повреждений.
— Михаэль, где мои документы?.. – превозмогая дрожь в голосе, спросила ты, переведя на него пустой взгляд, что сразу встретился с его встревоженным.
— Schatz, какие документы?.. – приглаживая взлохмаченные волосы и наскоро стирая слёзы с щёк твоих большими пальцами, говорил Михаэль спокойно. Голос его ровным и почти что мягким оставался ровным, вот только дыхание сбивалось едва заметно. — Что случилось? – Он будто не услышал вопроса твоего. Или просто не хотел слышать. Обеспокоенный взгляд метался по тебе лихорадочно: покрасневшие глаза, дрожащие руки, распахнутые ящики за спиной, разбросанные по полу вещи... — Ты можешь мне нормально отве...
— Кайзер, где мой паспорт?! — голос на крик сорвался, не выдержав.
Отмахнувшись от его рук, ты на ноги вскочила, в истерике опустошая содержимое каждого ящика и шкафчика, теперь уже на глазах у ошарашенного зрителя.
— Где он, м?! Все документы всегда здесь лежали! – Перед глазами плыло всё от слёз и паники, пока пальцы лихорадочно дёргали ящики один за другим, с грохотом вырывая их с направляющих. — Где мой паспорт, Михаэль?! Где он, блять?! Его нигде нет! – всхлип вырвался рвано, болезненно сдавив грудную клетку. — Это ведь ты его спрятал, м? – и «ты» твоё почти истерикой захлебнулось, с уст сорвавшись.
— Давай спокойно поговорим... — поднимаясь с места, Михаэль медленно поднял руки в примирительном жесте и так же медленно двинулся к тебе, будто боялся спугнуть. — Зачем тебе паспорт, Schatz? – едва слышно выдохнул он, делая шаг ближе. — Куда ты собралась?
— Просто ответить мне, где он! — громко рыдая, кричала ты ему в лицо. Горло саднило так, словно изнутри его наждаком тёрли. — Где мой паспорт, Кайзер! Мне просто нужно уехать!.. – дрожащими губами повторила ты, хватаясь за край комода побелевшими пальцами, будто без этой опоры рухнешь тотчас. — Ненадолго!.. Совсем ненадолго, Михья... Пожалуйста, хоть на чуточку... – точно молитву, повторяла ты, навзрыд рыдая в ладони, когда по стенке вниз сползла, забившись в угол раненым зверем.
Ещё ни разу Кайзер не видел тебя такой, и от зрелища этого в груди его защемило больно. Всё, что годами заталкивал поглубже, пряча за привычной ухмылкой, вдруг наживую изнутри вспороло одним-единственным твоим «мне просто нужно уехать». Холодом руки пробило, в груди сдавило так, что стало трудно даже вдохнуть. А когда ты, всем телом дрожа, вновь на тихое «пожалуйста» сорвалась, глаза его защипало от почти животного ужаса, который наконец обрёл свою форму.
— Mein Liebling... – едва слышно прошептал он, опускаясь на колени подле. Руки дрогнули едва заметно, прежде чем он вновь потянулся к тебе — уже осторожнее, почти невесомо касаясь мокрых щёк. — Прошу, не плачь. Я всё сделаю, всё куплю, всё, что захочешь, только прошу не плачь, – причитал он с дрожью в голосе тебе в макушку, заключив в объятия сгорбленное тельце, что содрогалось с каждым надрывистым всхлипом. По голове гладил лихорадочно, надеясь, что успокоить сможет, да покачивал медленно из стороны в сторону, как дитя в колыбели. — Что-то с родителями стряслось? Деньги не проблема, я всё решу, Schatz. Завтра же полетим к ним, если нужно, только прошу, не плачь.
Для Кайзера это было единственным объяснением, которое вообще укладывалось в голове. Что-то случилось с семьёй, так ведь? Кто-то заболел или попал в неприятности, что требовали твоего присутствия или помощи — что угодно, лишь бы не та правда, которая так упрямо царапалась где-то под рёбрами. Не могла ведь ты вот так бежать от него, верно?
— У тебя просто нервный срыв, Mein Liebling, – гладя щёки заплаканные, успокаивал он то ли тебя, то ли самого себя. — Завтра всё будет хорошо. Всё точно будет хорошо...
Ни на секунду он не прекращал своих движений, доведённых до судорожного автоматизма. То по волосам проходился медленно, распутывая спутанные пряди кончиками пальцев, то ладонью скользил вдоль остро выступающих позвонков, пока надрывные всхлипы твои не стали тише и реже, оставляя после себя лишь болезненную дрожь в теле да жжение в сорванном горле. В полупустой прострации не различала ты ни слов его, ни поглаживаний – только медленные покачивания, до жути напоминающие убаюкивающие движения заботливого родителя. И, возможно, именно они тело твоё свинцовой тяжестью набили, заставив обмякнуть в руках, шипами колючими украшенными.
Лишь только когда дрожь на нет сошла, а дыхание рваное, наконец, выровнялось, Кайзер поднялся вместе с тобой на руках, шагая прямиком в спальню. К груди своей притянул, вдыхая до ломки родной аромат парфюма, пока пустой, замыленный непролитыми слезами взгляд был прикован к огням берлинских высоток за панорамным окном.
В полумраке спальни долго еще взгляд его блуждал по заплаканному лицу, задерживаясь на припухших веках и влажных дорожках слёз, пока тяжесть больно сжимающегося сердца не стала невыносимой. Но даже тогда Михаэль так и не понял, что всё это время причиной твоего удушья был именно он.