"my not so little boy"
— Какой-то ты странный в последнее время, братец… – тихонько пробормотала себе Хаён, сидя за обеденный столом напротив Ханыля. Смотрела на него из-под густых ресниц с недоверием во взгляде – гадала, что же брата родного изменило так за последние пол года.
— С чего вдруг? – почти сразу выпалил Ханыль, зрительного контакта избегая за очками, как за щитом. Спокойно старался на вопрос ответить, когда на деле всё внутри сжалось, сковывая тело цепями беспричинного волнения.
— Ну не знаю… – протянула сестрёнка, лениво лапшу палочками помешивая в тарелки. — Ведёшь себя не так, как обычно… Какой-то…
— Жизнерадостный, – мама ответила за неё, с тёплой улыбкой глядя на сына, и сердце его тотчас удар громкий пробило, заставив голову наконец поднять. — Улыбаться стал чаще, больше общаешься с нами. Нашёл друзей в новой школе?
Нашёл, но дружбой назвать это едва ли можно было.
Нашёл причину своей радости нежданно-негаданно, и поделиться ею с другими теперь боялся, бережливо так лелея её, сглаза боясь.
Нашёл, когда совсем того не ожидал…
Колокольчик над головой звякнул мелодично, когда порог лавки переступил. «Всё для фотографа» – ничем не примечательный магазинчик – слившийся с фасадом старого многоэтажного дома и затерявшийся в ряду других, таких же неприметных лавок, – с момента вступления в клуб фотографии стали частой остановкой в жизни Ханыля. Здесь можно было найти всё — от самых старых моделей фотоаппаратов с потёртыми корпусами, плёнок и линз с тяжёлыми штативами, до поучающих книжек, в которых чёрным по белому было расписано о многих тонкостях этой стези для начинающих самоучек.
Само помещение небольшим было, но ощущение уюта каждый раз накрывало юношу с головой, как только заходил сюда. Здесь всегда пахло одинаково: старой бумагой, кожаными ремнями для камер и свежезаваренным кофе, парующим из термоса доброжелательного владельца, сидящего за стойкой. Полки, заставленные коробками и футлярами, тянулись вдоль стен, на прилавке стеклянном следы от ладошек и отпечатки пальцев указательных виднелись под тёплым, слегка желтоватым светом ламп, как и пыль, повисшая в воздухе. Товар на полках Ханыль, казалось, наизусть выучить успел, как и породниться с хозяином лавки – дедулей в очках-авиаторах и сединой такой же белоснежной, как и его густые усы. Быть может, из-за тёплого отношения со стороны стрика он заходил сюда чаще, даже когда покупок в планах не было, а может ещё из-за того, что…
— Если хочешь хорошие фотки, лучше возьми вон ту-у-у линзу. С ней и макро будет чётче, и ночная съёмка лучше, – раздалось однажды за спиной Ханыля в одну из его очередных вылазок в лавку. Так увлечённо рассматривал он объективы за прилавком, что даже не заметил, как кто-то сзади подошёл, ему за плечо пытаясь заглянуть. — Хотя, смотря какой у тебя фотик…
Отодвинулся он сразу, оглядывая незнакомую тебя с ног до головы, как кот – испуганно, глаза свои карие вытаращив, что за чёлкой спутанной скрывались. Первый раз видел тебя здесь, но говорила ты с ним так свободно, будто не первый год знакомы. Наглая какая…
— Могу подсказать, если хочешь. Какая у тебя модель?
По виду ведь его видно было, что диалог вести не хочет. Ни одной эмоции на лице не выказал, что бубнёж ему твой интересен – только смотрел скучающе и думал, как бы улизнуть поскорее, однако напору твоему дурацкому не сумел отпора дать. Сдался в итоге, ответил на твой вопрос и позволил уши себе прожужжать непрошенными советами, которые потом всё же пригодились на практике. Тогда-то, неделями позже, Ханыль и вспомнил о тебе. На вид показалась ему старшеклассницей обычной – с рюкзаком стояла, на голову ниже, в кедах потрёпанных и в новеньких «маршаллах» на ушах. Милой бы даже посчитал, если бы молчун угрюмый внутри него засевший, людей шумных так яро не сторонился.
Во вторую встречу, когда взгляды ваши в лавке вновь пересеклись и улыбка твоя клыки лисьи обнажила, Ханыль тут же готов был выбежать из магазина с громким звоном колокольчика, лишь бы опять не заговорила с ним. Рукой в приветствии махала, всё ближе подходя к нему, пока тот волком выл про себя.
— Опять ты! – весело прощебетала ему, неприлично сократив дистанцию меж вам, будто и не незнакомцы вы вовсе. — Я смотрю ты всерьёз интересуешься фотографиями. – Да взгляд пытливый на корзинку его бросила, и по содержимому её ясно стало, что советы твои всё же взял на заметку, что не могло не расплыться на губах улыбкой тёплой. Хорошеньким он тебе показался, пусть и не разговорчивым.
Диалог с ним вести – сродни пытки было, но спустя ещё несколько встреч, трещину панцирь его дал всё же: здороваться начал, даже если видел тебя за пределами лавки, на контакт шёл легче, когда с вопросами о фотографиях обращался, и даже имя своё сказал, когда номер свой в твоих контактах оставлял.
Ён Ханыль – так звали мальчишку, чьи глаза, цвета горького шоколада, каждый раз заставляли сердце ёкать больно, когда глядели на тебя из-за оправы. Волосы так и манили прикоснуться к себе, когда листья жёлтые падали на макушку. «Мягкие, наверняка» – но касаться их не разрешала, лишь пальцем тыкала вверх, говоря чтобы сам стряхнул застрявший листик, когда гуляли под листопадом.
Загадкой оставался для тебя, даже спустя несколько месяцев. Сам у себя на уме, мог замкнуться, общение ваше на паузу поставив без каких-либо предупреждений, а после написать скупое: «сможешь выйти сегодня?», от которого улыбка глупая по лицу расплывалась. Крутил Ханыль тобой, сам того не ведая, за ниточки тянул, одним сообщением способный вывести на эмоции. Встречами вашими, пусть и редкими, бредила, каждый раз идя к нему навстречу с сердцем трепещущим, в то время как сам Ханыль за чёлкой, на глаза ниспадающей, в лабиринтах самого себя выход пытался найти, по итогу каждый раз на тебя выходя. Не знал он о тебе ничего, кроме имени и увлечении, познакомившем вас.
Как и ты, раскрывал для себя точно конфету из-под обёртки. Думал о тебе, встречи в голове прокручивая. Голос твой, точно жвачка в волосах, в мыслях его вечно путался! Вошла в его жизнь нагло, развалив все планы на выпускной год, будто в руках твоих карточным домиком были. Чего хотела от него – знать не знал, но, тем не менее, не против был вторжению на свою территорию. Позволял вести тандем на расстоянии, всё ещё наблюдая за тобой, как в первую встречу – изучая из-за густой чёлки, пока взгляда его не видишь. Видел ведь как разглядеть глаза его хотела, что лишь сильнее распаляло в его груди чувства давно погребённые за толстым слоем пыли.
Будоражила в Ханыле что-то, название чему не знал пока, в то время как ты себе признаться в этом боялась. Дистанцию держать старалась, но чем чаще инициативу перехватывал он, ведя ваш танец, на носочки тебе наступая, тем труднее было вырваться.
— Ага, можно и так сказать, – с улыбкой ответил он маме.
— Как же я рада… – И камень с её души тут же кубарем вниз покатился, галькой мелкой разбиваясь. Выдохнула она свободно, а после рукой к сыну потянулась, тепло сжимая его ладонь в своей. Отрадно ей было видеть Ханыля в хорошем расположении духа спустя столь долгого периода молчания, что било по ней громче громовых раскатов, на сердце шрамы оставляя. — Хорошие ребята, я надеюсь?
— А что за девочка была с тобой возле кинотеатра? – одним вопросом Хаён заставила обоих переключить на себя внимание.
В чистом удивлении изогнув бровь, мать уставилась на сына, всё ещё выдерживая улыбку на тонких устах. Выпытывать, зная характер его, не стала бы всё равно, прекрасно зная, что не расколется, пока сам того не захочет – однако материнское любопытство вперемешку с радостью брало над ней верх, в то время как Ханыль, дыхание затаив, смотрел на сестру, гадая, как много она видела…
— Расскажешь нам, что за девочка была с тобой?
Январский морозец щёки пощипывал больно, пока с ноги на ногу переминалась, ладошки горячим дыханием согревая. Снег под подошвой звонко поскрипывал, а воздух таким колким ощущался, что, казалось, вдохни чуть глубже, и он обожжёт тебя изнутри. Гирлянды вовсю украшали голые деревья, обвивая ветви тёплым светом, с балконов и окон многоэтажных домов свисали, и без того яркий город озаряя праздничным мерцанием. Гул людской заводной стоял, смех перекликался с музыкой из уличных колонок, рассеивая внимание в шуме толпы, пока внезапно под носом густой аромат горячего шоколада не послышался.
— Прости, что опоздал. Давно ждёшь меня?
Со снежинками в волосах, с румяными щеками и без очков стоял Ханыль перед тобой, держа в руках два стаканчика, пар из которых всё ещё кружил над ними – и видеть его таким было непривычно странно… Без уже родной оправы лицо его казалось открытее, а черты чётче и взрослее. Он будто мгновенно стал старше своего возраста, и разница между вами, существовавшая всегда, вдруг обозначилась яснее — всего-то из-за одного снятого аксессуара, но сердце от этого всё равно ёкнуло.
— Ты сегодня без очков… – вопрос мимо ушей пропустив, выпалила ты, не в силах отвести взгляда, что вовсю по лицу его блуждал. — Тебе очень идёт.
— Ага… Решил сегодня без них выйти. – На что в ответ глаза смущённо отвёл, цепляясь за прохожих, всё ещё не привыкший к твоей прямоте, не говоря уже о комплиментах, что кончики ушей окрашивали румянцем похлеще мороза. Благо не видела этого в освещении вечернем… — Ну что, пойдём? Сеанс скоро начнётся.
Вы не были парой, но этим вечером ощущалось всё именно так. Мальчик, в твоих глазах хороший до мозга костей, сегодня вёл себя как взрослый джентльмен: за руку держал, не давая подскользнуться, взял на себя все траты в кафе и кинотеатре будучи обычным школьником, упрямо отказываясь делить счет на пополам, как бы ни пыталась уговорить его, пальто с тебя снял, хотя под нос себе тихонько бормотал о том, что не по погоде оно, отчитать думал, но оставил это при себе, чего нельзя было сказать про руки, непринуждённо скользнувшие на бёдра во время просмотра сеанса.
Дрожь его ладони кожей ощущалась, но держался юнец уверенно – будто по плану всё идёт. Взгляд прямо на экране держал, тогда как внутри всё в диком плясе сотни бесов билось, и отнюдь не в басах, содрогающих зал кинотеатра, дело было.
То, что принимать столько времени не хотел, осознал наконец. Решился пойти навстречу тебе, вот только попятную давать ты стала, каждую его попытку сблизиться под предлогом самых глупых причин отклоняя.
Ты сделала это, когда в щеку хотел поцеловать тебя, месяцем ранее, пока гуляли поздним вечером под снегопадом. Сделала, когда приобнять хотел сидя рядышком на лавке, с неловкой улыбкой отодвигаясь, дабы дистанцию сохранить. Делала это даже по ту сторону экрана, когда оставляла его без ответа по несколько дней, ведь понимала, что, чем дальше заходишь в омут, тем труднее будет выбраться из него, ведь до сих пор не рассказала о том, что уже давно не старшеклассница. Увиливала от разговоров о школе, стоило Ханылю только начать говорить об этом, боясь, что, узнай он правду, отношение своё изменит, разрывая ваше общение на корню. И с одной стороны, так было бы правильно, но с другой… Слишком хорошо и свободно ты чувствовала себя рядом с ним, чтобы сказать ему правду, и потому вновь сделала это, убирая его руку со своего бедра.
Сделал и он вид, что не тронуло его это – в ведро попкорна сунул руку сразу, будто и сам собирался её убрать. Вот только теперь комом в горле он ему стал. Желваки заиграли и губы начал кусать, ногой дёргая. Сомнения вновь закрались в голову паразитами, изнутри Ханыля пожирая: «Неужели снова ошибся? Надумал себе лишнего? Или всё же во мне дело?». Ковырял себя до крови безбожно, забывая о самом главном – что поначалу ведь именно ты двигателем вашим была. Кружила вокруг него весело, рядом была, стоило ему только набрать тебя, никогда не толкала и в рамки не загоняла, требуя от него конкретики, что происходит между вами.
Одновременно рядом была, и в то же время на расстоянии, заставляя юношу в думах теряться.
— Я тебе противен? – твой жест предел его терпения расколол на части, заставив напрямую спросить, что чувствуешь к нему на самом деле. Не громко так, но достаточно слышно, чтобы сказанное коснулось твоего слуха. Однажды он уже обжёгся, питая слепую надежду на взаимность, и проживать этот опыт не намерен вновь, как бы сильно его не тянуло к тебе.
— Тогда почему ты ведёшь себя так в последнее время? – Карие глаза, в которых тебе так нравилось тонуть по осени, под красным листопадом, сейчас смотрели на тебя бездонным океаном, способным одной лишь волной на дно унести. В них не было ни злости, ни обиды – замешательство только, что болью в груди отдавалось с каждой секундой твоего молчания. Без ножа его резала, в то время как сам он на дно тащил без кислородной маски.
Бегали за тенью друг друга, не зная как догнать.
— Давай выйдем? Я всё объясню.
Поход в фильм предлогом лишь был, чтобы шаг вперёд сделать. С самого начала Ханылю плевать на него было, и сейчас, с тяжёлым сердцем выходя из кинозала, так и не досмотрев до конца, раздражение в груди разрасталось, слыша с какой радостью главные герои бросаются в объятия друг друга после долгой разлуки под вздохи и возгласы зала. Твёрдой поступью шагал вперёд, минуя гардеробную, дверь входную толкнул и вышел наружу, не оборачиваясь. Смотрел на тебя выжидающе и вместе с тем отстранённо, но безразличие было лишь маской, бронёй готового к поражению за то, что позволил вступить чужаку на свою территорию. Ладошки потели, до белизны в костяшках сжимал он их, а пульс бился так гулко, что казалось — ещё немного, и выдаст его с головой.
Январский морозец по прежнему пощипывал щёки больно, но едва ли чувствовал Ханыль холод этот. Губы искусал до тупой боли, и на фоне неё сотни мелких иголок на коже не имели значения.
— Ханыль, послушай, я не твоя одногодка, – тянуть не было смысла. — Я старше тебя не на год, и не на два. Почти на шесть лет, – голос предательски подрагивал, а горло стягивало с каждым словом, не говоря уже о глазах, которые стыдно под ноги смотрели. — И я знаю, что стоило сразу внести ясность на счёт возраста и расставить границы, но… – смешок нервный с губ сорвался, — мне правда было очень хорошо с тобой всё это время. Я больше не хочу держать тебя в неведении, и продолжать это тоже будет неправильно, учитывая…
— Почему? – вопрос его вырвал из монолога, заставив взгляд поднять. Ханыль сделал шаг вперёд, держа руки в карманах. Глаз с тебя не сводил и угадать, что в мыслях его, невозможно было. Больше не тот милый мальчишка-щенок с лавки стоял перед тобой, который по началу и контакта зрительного выдержать не мог, а взрослый пёс, что с каждым шагом характер свой истинный показал. Зубы острые скалил, тоном требовательным, точно рычанием, громкость шума на фоне до минимума понижая.
— Почему за меня решила, что продолжать неправильно? – в наступление шёл, на носочки наступая, пока назад пятилась.
Местами вас поменял, тогда как в начале самой до жути нравилось реакциями его забавляться, когда смущала и на эмоции выводила. Теперь же Ханыль в лицо твоё всматривался, обращая внимание на каждое изменение в нём. Как глаза распахнулись в изумлении от напора его, как брови вверх взлетели в удивлении, как ртом хлопала, путаясь в словах, что на языке крутилась, но сказала лишь имя его, позабыв об отрепетированной заранее речи и всех доводах и оправданиях, что пред ним растерялись, вмиг немой сделав.
Он подходил всё ближе, пока меж вами не осталось ни сантиметра того, что принято было звать «личным пространством». Вторгся бессовестно, переняв у тебя эту привычку, и прижал к стене холодной, взглядом прожигая.
— Мальчишкой меня считаешь? Недостаточно взрослым, я прав? – смешком прыснул то ли от того, как брови хмурила на правду или же от того, что в шаге был от того, чтобы сорваться, разорвав исписанное тобой полотно под названием «прилежный мальчишка». — Поэтому в молчанку играла со мной, да? Не «по-взрослому» это как-то с твоей стороны, не думаешь?
Сказать в ответ было нечего, только глаза стыдливо в сторону отводила. Четыре выстрела и столько же прямых попаданий. Пристыдил как девчонку, хотя в возрасте уступал тебе, и от того лишь довольнее улыбка его расплывалась на искусанных губах.
— Всё дело в том, что я школьник ещё? – без издёвки на этот раз спросил Ханыль, взгляд твой выискивая, когда ближе придвинулся. Кончик носа в миллиметрах от твоего был, а дыхание горячее так губы обжигало в опасной близости. Правды хотел он, никак не смутить. — А если бы студентом был, не стала бы бегать?
Слова его заставили глаза поднять, и тут же он моментом воспользовался, чтобы накрыть твои губы своими, от чего на долю мгновения дыхание затаила, всем телом напрягшись. Мягко и почти невесомо, будто почву прощупывал. Медленно и аккуратно, давая возможность оттолкнуть его, но нет. Не нашёл он сопротивления в твоём теле, как и ответа на поцелуй – губы ваши всё так же касались друг друга, будто грелись в морозном вечере, но никто дальше не заходил. Пробовали на вкус друг дружку не спеша, угадывая прилипшую сладость горячего шоколада и карамельного попкорна.
Выдох твой, который по неволе задержала, выпуская после, и глаза закрывшиеся – зелёным светом для Ханыля стали. Холодными ладонями накрыл он твои щёки горящие и сделал следующий шаг, скользя языком по твоим губам плавно. Кончиком сначала, осторожно так, проходясь по нижней губе, а потом, когда почувствовал, как тело твоё расслабилось, спинкой его прошёлся, проталкиваясь меж губ, тем самым свои права на твои выдвигая. Чем дольше он не видел возражения от тебя, тем напористее становился, окончательно захватив твоё пространство.
В тёмном узком дворе, там, где оживлённый гул суеты растворялся в высоких многоэтажках, стоны твои срывались, но растворялись уже об губы Ханыля, жадно вбирающего их в себя с каждым поцелуем. Глушил их напором, и сам же вырывал из груди, когда одной рукой бедро сжимал, наконец получив на это негласное разрешение. Сильнее к стене прижимал, но холода её ты не ощущала – не с тем, как жарко зрелость свою Ханыль доказывал, пока кислород отстраниться его не заставил. Воздух морозный ртом глотала, чувствуя как немеют губы от интенсивности юношеского натиска, что так долго подавлял за фасадом паиньки, в то время как он ни секунды не терял, прямиком с губ вниз к челюсти спускаясь, другой рукой за шею удерживая. Неряшливыми поцелуями дорожку прокладывал, оставляя влажные следы за собой. Шарф стянул рвано, прильнув опухшими губами к чувствительной коже и вновь принялся поучать за то, что за него вздумала решения принимать.
Жалкими всхлипами твоими упивался, когда засасывал тонкую кожу, в желании оставить на тебе свою роспись, и даже ногти твои, до мелких дырочек впивающиеся в куртку, весомой причиной, чтобы отпрянуть, не казались. Тяжело дыша, расписывал твою шею кровоподтёками, что в ширине своей шарфу стянутому не уступали. Все накопившееся чувства выплёскивал на холст твой живой, пока ни единого не тронутого сантиметра не осталось.
Отпрянув, Ханыль и слова не дал сказать, по новой к губам прилипая. Впился в них также жадно как и в первый раз, но в этот спешки не было. Последняя твоя баррикада была сломана, сдалась ты пред ним, бесформенно размякнув, точно воск в его ладонях. Отвечала так же рьяно, стараясь не отставать от его темпа: в волосы дрожащими пальцами забралась, не во снах, а на яву ощущая какими мягкими они были; ближе к себе притягивала, языком тела давая понять что нисколько не противен он тебе, а совсем наоборот.
Раньше признаться в том, как горячо желала его в мыслях перед сном после каждой встречи, ни за что не посмела, но если бы сейчас спросил, не медля ни секунды, выложила всё как есть. Как аромат его парфюма голову кружил, вокруг шеи ошейником смыкаясь; как руки худощавые объектив держали, уверенными, ловкими пальцами над кнопками паря при обработке снимков; как возвышался над тобой при ходьбе или стоя рядом, тенью своей укрывая от света. Все «если» и «когда-нибудь» в моменты разлившейся слабости хотела отбросить, провернув всё то, что в мыслях бесстыдных назойливо крутилось в «прямо здесь» и «прямо сейчас».
И если ты точно знала, что тяга твоя к нему без фальши, Ханыль же в чувствах своих путался. Каждый раз, когда под горячим душем стоял, до крови закусывая губу, чтобы стон рвущийся подавить, глядя на руку испачканную, понять никак не мог, стоит ли игра с тобой тех свеч. В моменты усталости забыть тебя думал, порвать всё и сделать вид, что не знал никогда, но всё, же раз за разом, его к тебе тяга брала верх. Писал, звонил, на встречу шёл, гадая, дашь ли подступиться к себе хотя бы на толику – это бы уталило голод Ханыля и успокоило мечущееся сердце. Дашь ли за руку себя взять? Дашь ли приобнять, невзначай зарывшись носом в твои волосы, чтобы запах сладкий вдохнуть поглубже, в памяти оставляя? Дашь ли поцеловать в щёку, к губам случайно скользнув под предлогом «промазал»?
Каждый отказ твой лишь сильнее распалял огонь внутри Ханыля, в то время как холод внезапный бензином кострище подпитывал. Довольно много топлива вылила ты в него, и оттого так ненасытен был прямо сейчас, забирая у тебя всё то, в чём так долго отказывала ему. Настроенный решительно, он бы и дальше мучил твои губы, борясь за право доминировать, если бы только вибрация звонка не отвлекла его.
Быстро, со сбитым дыханием, он выудил из кармана телефон, отвечая на звонок:
— Да… Помню… Приду… Не забыл я, Хаён… Давай, буду скоро.
— Да. Напоминала, что мама сегодня готовит праздничный ужин, – по голосу слышно было, что звонок заземлил его, настрой сбив. Смотрел на тебя какое-то время молча, разглядывая вид им же потрёпанный, а после, с улыбкой довольной, к шарфу твоему потянулся, вокруг шеи наматывая, чтобы свои следы на ней скрыть и не дать замёрзнуть. Укутал тепло и следом пальто запахнул, поясом на талии покрепче фиксируя, от чего смешок невольно вырвался из уст твоих – одновременно мило и так серьёзно выглядел сейчас.
— Что? – спросил Ханыль, не понимая от чего рассмеялась. Смотрел на тебя внимательно, до сих по возясь с твоим шарфом в попытке на голову натянуть, дабы уши прикрыть.
— Да так, ничего. Не бери в голову. — От стены отстранившись, поцеловала его в щёку и за руку взяла, подталкивая вперёд. — Пошли, у нас ещё есть немного времени, чтобы погулять.
Впервые свободно так шли вместе за руку, не ощущая той тяжести недосказанности, что изводила обоих последнее время. Оставили её позади – в том тёмном углу двора, где наконец открылись друг другу, на деле чувства свои показывая.
— Больше не собираешься избегать моих прикосновений? – со смешком и каплей издёвки, спросил Ханыль, кидая взгляд на то, как крепко за руку его держишь, весело в такт шагу махая вперёд-назад.
— Только если маме обо мне не расскажешь, – с той же издёвкой ответила ты ему, натягивая улыбочку да глаза щуря, что только вырвало из груди Ханыля смешок добрый.
— А после выпускного можно рассказать?
— Договорились, – и в подтверждении слов своих сжал ещё разок твою ладонь, после засовывая её в карман своей куртки, чтобы не так холодно было.
— Подруга, – ответил Ханыль маме, внезапно найдя тарелку перед собой невероятно занимательной. Смотрел на содержимое в ней так, будто это сможет помочь ему не спалиться, тогда как кончики его ушей сразу загорелись, предательски розовея.
— Может… Познакомишь нас с ней? Как-нибудь? – спросила мама со счастливым блеском в глазах, в то время как Хаён изо всех сил старалась смешок рвущийся сдержать, впервые видя брата таким смущённым.
Молчал он какое-то время, палочками рис ковыряя. Тебя вспоминал и договор ваш, думал, что сказать, в итоге с едва заметной улыбкой отвечая: