"человек-выблевок"

Солнце над обветшалыми окраинами Эргастула стояло в самом зените. Палило беспощадно, заставляло обливаться его жителей потом и молиться о перемене знойной погоды даже в стенах дома, которые, казалось, жарили изнутри.

Июль в этом году выдался самым жарким за последние десять лет. Асфальт нагревался до такой степени, что, казалось, ступи на него – тотчас останется отпечаток ноги! Одни лишь смельчаки решались выйти из своих домов раньше заката, отчего городишко казался ещё более безжизненным. Слонялись по улицам бродячие животные, исхудавшие до костей от голода, да бомжатина, которой идти было просто некуда. Серверную часть города составляли трущобы, возвышающиеся на склоне и ничем не отличающиеся от бразильских фавел. Проституция, торговля наркотиками, вандализм – преступность в этой засухе прорастала так же хорошо, как кактусы в пустыне. Ничто ей не мешало. Ни правоохранительные органы, ни моральные устои, ни страх перед всевышним. Ни-че-го. Коренные эргастульцы проросли колючками, огрубели – свыклись с тем, что имеют, и тем, что в не силах изменить уже проросшие в фундамент негласные законы, написанные зажравшимися верхушками.

В обшарпанной комнатушке стояла такая же жара, как и за настежь открытым окном. Надежда на то, что бирюзовая тюль шелохнётся и слабый ветерок просочится внутрь, всё еще томилась в обнажённых душах присутствующих. Однако не было ничего, что предвещало бы изменения в погоде. Дышать из-за жары было нечем, один лишь вентилятор остужал разгорячённые и липкие тела, что прижимались друг к другу. Мокрые от пота, смазки и влажных поцелуев, они нежились, не обращая внимания на адскую жару – им было достаточно того маленького ветерка, что через раз дул на них.

Чёрная повязка, использованные презервативы, впопыхах брошенные вещи – всё это служило своеобразным аксессуарами, которые бы можно было использовать в дешёвом порнофильме, но, увы и ах, всё это было взаправду. В реалии, которую ты выстроила собственными руками. В тайне от собственного мужа, с которым должна была делить семейное ложе и которому божилась в святой верности, отдавая всю себя без остатка, бесстыдно бредя о другом. Бесстыдно представляя именно его. Бесстыдно, да настолько, что воротило от собственной низменности.

Идеальный брак с идеальным мужчиной был ничем иным, как иллюзией, миражом в пустыне, который видел лишь один из вас, слепо следуя за ним в отчаянной попытке ухватиться и никогда не выходить из него. Но чем дольше ты оставалась с ним, тем больше хотелось осквернить кристально чистую лагуну своими желаниями, которые бы он никогда не смог воплотить в жизнь. Взбаламутить воду, ударить по ней, пуская круги по некогда тихой глади – так, как это делала его замена, претворяла в реальность, оставляя до неприличия громкие шлепки по ягодицам, чья кожа шла волнами от интенсивности столь желанного удара. Харкнуть в неё, позабыв о её незапятнанной чистоте – так, как это делала его замена, плюя прямо в открытый рот, что хотел лишь большего. Войти с головой, смыть с себя всю зудящую грязью похоть и как ни в чем ни бывало выйти, не удостоив и взглядом голубую лагуну, которая превратилась в болотище, в котором, как черти в котле, томились не до конца смытые пороки.

Точно плесень они въелись в естество, и избавиться от них не получалось, просто смыв водой. Тут нужно было что-то выедающее, что-то, что оставило бы после себя шипение, схожее с воплями сладострастников во втором круге ада, кой тебя и ждал...

Точно плесень отравляли сознание и заставляли метаться между мужчиной желанным и мужчиной, что искренне любил, закрывая глаза на все проступки.

Однажды испачкавшись, больше не отмыться. Да и, если уж говорить откровенно, не хотелось.

Переводя дыхание после во всех смыслах жаркого прелюбодеяния, вы оба упали на спину, устремляя взгляд кто куда. Он в окно, ты - в потолок. Фреска на его своде давно потрескалась, и сейчас оставалось лишь догадываться, что на ней раньше было изображено. Краска осыпалась, а по углам виднелись чёрные пятна, и чем дольше взгляд задерживался на грибке, тем больше мнимый озноб пробирал тело мурашками, хотя холодок был последним, что можно было уловить в этой разрухе. Казалось, что-то из этого тёмного угла смотрело прямо в ответ – с насмешливой оскалистой улыбкой, с десятком застывших чёрных, как мгла, глаз. Наблюдало здесь оно, а не ты. Упивалось твоей блудливостью и безнравственностью. И чем чаще ты переступала эту дверь, тем сильнее разрасталось, всё больше и больше пачкая стены комнаты, спускаясь вниз, вниз, вниз. Прямо как ты, прямо как он. Прямо как смазка, стекающая вниз по бёдрам. Прямо как слюна, вытекающая из приоткрытого в экстазе рта, пока чей-то другой с ловкостью орудовал в не такой уж интимной и недоступной зоне, раз за разом вырывая из груди такие громкие стоны.

Смотрело и хихикало, пуская паутину токсичного налёта.

Продолжать эту воображаемую игру в гляделки, в которой ты заведомо останешься проигравшим, более было невыносимо. Ты быстро отвернулась и поближе прижалась к своему любовнику. Хотя... можно ли было называть его "твоим"? Ворик всегда был и навсегда останется ничейным. Словно бродячий кот он слонялся по Эргастулу, запрыгивая только в те руки, которые могли бы предложить ему желанное лакомство, а после по-английски уходил.

Подтянутое тело, высокий рост, длинные седые волосы, татуировки на спине, мужественные черты лица – и это только внешние достоинства. Поведение настоящего джентльмена, умён, начитан, поддержит любую беседу; умение вести непринуждённые разговоры, за которыми присластит свою речь комплиментами, если собеседником окажется прекрасная дама – Арканджело был прирождённым дамским угодником. Это было именно то, чему он научился в четырнадцатый год своей жизни. Юный Уоллес, выращенный в тепличных условиях со всем самым лучшим, оказался на улице, а смазливое личико стало единственным, что смогло бы прокормить его. Быстрый, хоть и аморальный способ заработка, было ведь лучше, чем голодное "ничего", так ведь?

С того времени прошло двадцать два года. Он успел повзрослеть, сменить работу, необходимости продавать себя больше не было, но превратилось в пережиток прошлого, к которому он теперь относился как к приятной "подработке" по выходным.

Но отчего же привыкшему к женским ласкам, Ворику было так неприятно ощущать на себе твои обжимания? Не говоря ни слова, одарив лишь дежурной улыбкой, он перекатился в другую сторону, усаживаясь на углу кровати, чтобы подкурить. И ты знала, что последует за этим дальше: он докуривает сигарету, забирает деньги за "вызов" и уходит. Но отчего же, привыкшей к таким "встречам", тебе было так боязливо отпускать его? Знала ведь, что то, что между вами – лишь мимолётное падение в забытьё. Мимолётное, никогда не предназначенное для чего-то большего, но такое сладкое и манящее, засасывающее в свою трясину, что никакая сумма, выуженная из кошелька мужа, не была проблемой.

— Может, останешься чуть дольше сегодня?.. – так жалостливо вырвалось из уст, и под конец в шёпот стушевалось.

Приподнявшись на локтях, ты встретилась с широкой спиной, украшенной чернильными рисунками. Рисунками, чьи узоры ты успела выучить за всё время ваших непостоянных связей, а после вырисовывала кончиками пальцев на спине спящего мужа, скучая за властными движениями Арканджело. Мерзко, противно и так неправильно было поступать с ним таким образом, но по-другому ты не умела. А может и не хотела. Когда один дарил то, чего требовала душа, а другой то, чего хотело тело, сердце металось из стороны в стороны, пока в край не позеленело от недуга, что поразил разум.

— Извини, милая, у нас с Ником есть кое-какие дела, – Арканджело тактично уклоняется, поворачиваясь к тебе на мгновение, и также быстро разворачивается, устремляя взгляд на застывшую тюль.

Ни малейшего дуновения ветерка... Жарко. Дышать нечем. И душит совсем не противный запах табака, а что-то другое... Что-то в грудине, в области солнечного сплетения, будто невидимая глазу сущность сидит сверху и скачет в диком плясе, высасывая все остатки святого, что когда-то давно заложили родители. Все десять заповедей Ветхого Завета канули в небытие так, будто их и вовсе не существовало.

В глубине души ты знала, что ничего кроме денег не заставит этого мужчину остаться с тобой. На них всё и было построено. Но надежда в этих трущобах была единственным доступным для тебя наркотиком, который ты раз за разом глотала, да так резво, как это делала с его семенем, когда кончик носа впечатывался в щетинистый лобок без возможности на глоток воздуха. Слёзы стекали по щекам то ли от подавленного рвотного рефлекса, то ли от отвращения к самой себе, что ледяным душем на долю мгновения возвращало в реальность. В реальность, в которой шлюхой ощущала себя ты, а не Ворик. В реальность, в которой любящий муж предпочитал закрывать глаза на измены своей жены и пытался найти корень проблемы, искренне коря себя за то, что "не додаёт". В реальность, в которой вкус чужого мужчины был одновременно так сладок и до омерзения противен, что ком невольно поднимался к горлу, заставляя крепко вцепиться в мужские бёдра с желанием отстраниться.

Думать о собственных чувствах совсем не хотелось. Точно не после того, как Уоллес вылизал всё, что только можно и нельзя. Уж в чём, в чём, в этом он был прекрасен! Хорошо подвешенный язык он использовал явно по назначению: унижал, браня самыми постыдными и грязными словами, а после хвалил, осыпая комплиментами. Проще было вовсе никогда ни о чем не думать, однако оторвать голову не представляло возможности. Может только если кто-нибудь пристрелит по дороге домой? А что? Вряд ли мертвецы занимаются самоизъеданием. Единственное, что их может изъедать, так это черви, поедающие плоть.

— Не подашь повязку? – приторно сладкий голос Арканджело вырвал из мрачных мыслей, вернув к горькой реальности. Он успел докурить и надеть джинсы, и теперь застёгивал рубашку, ожидая, пока ты протянешь ему повязку для изувеченного глаза, в то время как второй сиял холодом Коцита.

Если слова Данте не были выдумкой, именно таким цветом будет ледяная вода в озере на девятом кругу ада, где окажутся все обманувшие доверившихся.

Может быть, Арканджело был для тебя кармой, преследующим перерождением из прошлой жизни, что также, как и нынешняя, была полна пороков. Может, всё дело в Эргастуле, что был для своих грешных жителей тюрьмой за все их совершенные злодеяния. А, может, вы уже спустились в самый низ, когда холод воды пробирал так сильно, что создавалось ощущение жгучего жара. Жара, от которого плавится асфальт. Жара, из-за которого трудно дышать. Жара, из-за которого невозможно трезво мыслить, ведь всё сводится к одному – всё повторяется.

Ты снова протягиваешь ему повязку, стараясь не смотреть на увечье. Снова встаёшь с места, обернув нагое тело в ободранную простынь, подобранную с пола. И снова тянешься к кошельку, расплачиваясь с Вориком заработанными мужем деньгами, а он ухмыляется, прекрасно зная об этом, но не говорит ни слова, напоследок выплёвывая лишь одно:

— Ты знаешь, кому набрать, когда захочешь поразвлечься.

С хлопком двери осыпается штукатурка, и ты вновь остаёшься наедине с собой. На полу всё также лежат использованные презервативы и нижнее белье. Под кроватью толстый слой пыли, в углах стен черная плесень, а на прикроватной тумбочке вибрирующий от звонка телефон с контактом "Любимый".

В провале гулкой Преисподней Предатели – на самом дне, И там, спокойно и свободно Пьют яд и в чае, и в вине, Пьют яд, глотают, запивают – Вокруг – отравлено подряд, Из горла змеи выползают: Предатель, чтоб ни пил – всё – яд. И тьмы Коцитовы – бодрят!