"origami heart"
— К следующим новостям. Сегодня утром новое руководство, включая председателя Партии «свободного будущего» Такахаси Кэйго, впервые посетило официальную церемонию на Национальном кладбище Тидоригафути. На мероприятии, помимо главы парламентской фракции Фудзивары Масато и председателя политического комитета Кадзимы Сигэру, присутствовали и другие приближённые...
Новостной канал умолк, как только ты дотянулась до пульта, не в силах больше терпеть информационный поток политических дел. Точно сточным сливом он был, разнося смрад города, что дышал на ладан. Воротило от одного только голоса ведущей, что запрограммированным роботом вещала обо всех бедах и катаклизмах, портя и без того дрянное настроение. Была ли первопричиной нестерпимая жара июля, головная боль или же очередная пропажа Нагумо? Сказать, что раздражало больше наверняка, было тяжело.
За окном — гул оживлённого района: рёв мотоциклов, крики, смех детский да скрежет колёс. Пыль вздымалась вверх, пачкая своей грязью багровый закат вечера, и как бы красив он ни был, дышать пылью было в невмочь.
Окно закрыть – значило добровольно в камеру газовую запрыгнуть. Именно так ощущалась маленькая однокомнатная квартирка этим знойным вечером. Ни настежь распахнутые окна с балконом, ни вентилятор, пыхтящий на максимальной мощности – ничего не помогало с треклятой жарой справиться. Паразитом проникала она под кожу, рассыпая на ней бусины пота. Масло раскалённое на сковороде шипело и тело твоё ещё бóльшими испаринами покрывалось.
В воздухе не упокоенным духом витала жара, могучей настолько, что смиренное подчинение – единственным выходом казалось.
К спине прилипшая майка, вспотевшие волосы на висках. Из кожи вон выйди — не поможет.
Мокрая от пота и до дрожи раздраженная, стояла ты у плиты, под нос себе проклиная ужин и Нагумо, ради которого всё и было затеяно. Хотелось дурочке любимое его приготовить, провести этот вечер как нормальная пара, после ужина уткнувшись в объятия крепкие, пока на фоне играет «Фантастическая четвёрка». Хотелось порадовать его, в кои-то веки показав себя со стороны хозяйки и действительно любящей девушки, однако сейчас – кинув свой взгляд на часы, – ты была в шаге от того, чтобы отправить пасту с морепродуктами в мусорное ведро. И всё это на зло Нагумо!
Знал ведь, что ужин для него готовишь – предупредила об этом ещё вчерашним вечером. Но, занятый Бог знает чем, он даже сообщения твои не прочёл. Где пропадает, когда вернётся и жив ли вообще? Все нервы вытрепать успел, так и не попавшись тебе на глаза.
О работе его ты знала – приняла таким, какой есть, – но говорить о ней всё равно не любил. Избегал, отмахивался, отшучивался. В те дни, когда пред Орденом свой долг не отдавал, всегда на связи был, замасливая в сердце твоём трещины беспокойства. А когда пропадал, то каждый раз с неизменно глуповатой улыбкой возвращался, смеясь тебе в лицо на пороге квартиры. Измазанный в грязи и крови, порой потрёпанный и избитый, но всё равно возвращался, за спиной пряча если не букет, так пакет из пекарни, ведь знал твои слабости.
К выпечке свежей и белым пионам. К чизкейкам маковым и кустовым розам. К лимонному тарту и... чарующе беззаботной улыбке Йоичи, что заставляла предательски глаза отводить, пряча то, какое же сильное влияние она на тебя оказывала.
Послать бы к чёрту его! За грудки взять и потрепать, чтобы мозги на место стали; чтобы на сообщения и звонки отвечал, пусть даже рвано и кратко; чтобы ты знала, что жив он... Вот только с ним бы это всё равно не сработало. Небеса на землю рухнут – он хохотать будет!
Спокойно собираясь на «работу», порой пропадая на несколько дней без ответа и привета, Нагумо так же спокойно возвращался, бесшумно дубликат ключа проворачивая в твоей двери в начале двенадцатого, совершенно не догадываясь о затаившейся обиде твоей. Разулся тихо, плащ по-хозяйски на крючок повесил и побрёл внутрь непривычно тихой квартиры. Ни телевизора не было слышно, ни звука просматриваемой ленты «Тиктока» – лишь шум улицы, доносящийся из настежь распахнутых окон, да аромат домашней еды, что желудок заурчать истошно заставил, слюной давясь.
— Я дома-а-а, — в темноту протянул Йоичи, по сторонам оглядываясь. Взглядом искал тебя так, будто было где в однокомнатной квартире устроить соревнования по игре в прятки.
Вытяжки свет жёлтый слабо кухоньку освещал, придавая квартире чего-то такого, чего в его собственной и куда большей он никак не мог воссоздать, сколько ни пытался. В стерильно серой, полной всего самого дорогого и разного, ему ни разу не было так уютно одному, каким бы красивым ни был вид из панорамных окон, выходящих в самое сердце оживлённого города. Чудаком он в глазах твоих был, когда говорил, что по душе ему отшиб города. Район не из самых благополучных контрастировал на фоне вечно горящего в ночи центра, и почему тот кеды свои стирал, наматывая километраж ради того, чтобы, придя к тебе, упасть без сил на одноместном диване – тебе понять было сложно.
Так же сложно, как самой себе признаться в том, что до боли в сердце полюбила непутёвого дурилу. Страх за жизнь Йоичи врос корнями толстыми в нём, изводя маленький насос в вечном движении. Любить и переживать о нём было сложно точно так же, как и жить в паранойе, и от того мышца в грудине так часто ёкала болезненно.
«Проще было бы и вовсе не встречать тебя, Йоичи...» – уткнувшись лицом в спинку дивана, подумала ты, до боли прикусив губу дабы всхлип подавить.
Сколько бы ни старалась уснуть, мысли дурные сон отгоняли. Неисправным проигрывателем крутились на повторе, пока подушка слезами солёными не пропиталась. И слышать сейчас его беззаботный тон – будто не он всё это время ходил по острию заточенного ножа, – только больнее делало. Точно насмехался над тобой, сам того не понимая, в синяк пальцем ребячливо тыча.
— Спишь? — услышав шуршание, в сторону дивана обернулся. Голос его на этот раз как будто тише сделался и в тоне услышалась хрупкая аккуратность.
Подкрался Йоичи к дивану осторожно. Уселся рядышком на край, точно кот, и коснулся плеча твоего, пытаясь разглядеть, взаправду ли спишь. Но руку его тут же шлепком одарила ты, заставив искреннее глаза в удивлении распахнуть и руку одёрнуть, чувствуя лёгкое жжение.
— Значит не спишь... — выдохнул он со смешком слабым.
Выпады твои колючие в объятия заключил, умостившись сзади. В волосы носом зарылся с довольной улыбкой, слепо игнорируя то, что ласке его ты показательно противишься – сопишь недовольно, звучно вдыхая и выдыхая, замок из сильных рук пытаешься сломать, откинув. Но всё, что можешь – лишь сильнее распалиться, пыхтя в обивку дивана.
— М-м-м....Как па-а-ахнет в доме вкусненьким, – так и не дав тишине накрыть вас, Йоичи вновь заговорил, стараясь разрядить обстановку. — Для меня готовила? – знал же прекрасно, что для него, но всё равно полез в расспрос. И пока молчала ты, обдумывая чем же уколоть, стал он рассыпать короткие поцелуи на плече, убрав твои волосы аккуратно.
Много ответов крутилось в голове, но, превозмогая болючий ком в горле, лишь одно выпалить сумела, тяжело сглатывая:
— Нет, – и вышло это так грубо, что Нагумо невольно отпрянул. Улыбка его дрогнула, ведь редко когда такую твёрдость в голосе твоём слышал.
— Нет? Если не для меня, то для кого ещё? – придвинувшись до безобразия близко, обжёг он шёпотом тебе ухо, от чего ты как уж поёжилась, не перенося щекотливые ощущения.
— Для собак бездомных, Нагумо! – прикрикнула ты, накрыв ухо ладонью, тем самым предотвращая любую возможность лизнуть и шепнуть в него, жаром опалив, что только рассмешило Нагумо.
— Для собак?! Но чем они лучше меня?.. – играть обиженного Йоичи только дай, и он сыграет так, что номинанты на Оскар пред ним поклон к полу отвесят. Бедным, обездоленным, хромым и больным он за милую душу прикинется, если только это на руку сыграет! И особенно часто он примерял эти роли перед тобой – его любимым и самым преданным зрителем.
Давил на жалость, притворно хныча тебе в шею, канючил жалобно о том, как жизнь к нему не справедлива, о том, как одинок и несчастен в столь огромном мире, пока твоя обида и злость не сменились самым чистым раздражением от того, как жарко тебе было!
— Боже, Нагумо, да отлипни ты от меня! Отстань, мне и без тебя, пиздец как, жарко! – под хохот безудержный возмущалась ты, вставая с места, чтобы на другой конец дивана улечься. — Улёгся на диван потным, вонючим, ещё и грязным, небось! Иди отсюда, я здесь вообще-то сплю раздетой!
Тебе казалось, что после тирады твоей до Йоичи всё же хоть что-то да дошло, ведь тишина вновь воцарилась в комнате протяжная. Помимо сопения громкого и шума уличного ничего слышно не было. Нагумо так и остался лежать на другой стороне дивана неподвижно, и в моменте подумалось тебе, что обидела грубыми словами его. Совестно вдруг стало, да так, что сердце вновь кольнуло.
Встал с места Йоичи молча, нехотя расставаясь с уютом дивана, и так же молча зашуршал. Зашурудел чем-то, тяжело вздыхая да в спину тебе глядя. Всё ждал пока к нему повернёшься лицом, но как же упряма ты была... Снова уткнулась лицом в обивку, клубком свернувшись – всем своим видом дала понять, что не настроена на разговор с ним более.
Тишиной подло воспользовался и напрыгнул на тебя, вырвав испуганный вскрик из груди от неожиданности. Прижался пластом сверху так крепко, что теперь-то ты точно ни отлипнуть, ни от взгляда его скрыться не сможешь!
— Йоичи, ты вообще больной что-ли?! – выпалила ты ему прямо в лицо на духу.
— О, ты наконец-то вспомнила моё имя? – так же быстро в ответ выстрелил, находясь в сантиметрах от кончика твоего носа. Глядел тебе прямо в глаза с блеском забавы во взгляде, пока в твоих тревога волной не колыхнулась. То ты кляксу кровавую на его щеке увидела и дыхание тотчас спёрло, немой обратив.
Рукой к лицу Нагумо потянувшись, да дрожь превозмогая, коснулась аккуратно, дыхание затаив, и взгляда не отводя спросила тихо-тихо так:
— М? – удивившись твоей перемене в настроении, Йоичи не сразу понял в чём дело, и потому повторил движение твоей руки. Коснулся щеки большим пальцем, нащупал влагу и стёр быстро, с задумчивым видом разглядывая. Молчал себе, всё глядя на палец в крови... Чтобы потом дурацким смехом разразиться, махая рукой: — Да не-е-ет! Конечно, нет! Это точно того бедолаги несчастного! Слышала бы ты с каким пафосом он... Ай! Да за что?!
Так и не дав договорить ему, оттолкнула от себя – в грудь ударила и повалила на спину!
Надоела тебе его беззаботность! Надоели шуточки глупые! Надоела слепая беспечность, с которой танцует по льду тонкому! Надоело, дыхание затаив, после каждой вылазки его сканировать мирно спящее тело на наличие новых ссадин, порезов и синяков! Надоело бояться, что будущее, о котором так часто говорите, строя планы, так и не наступит!
— Дурак! Дебил! Идиот! – думая лишь об этом, колотила ты безоружного Йоичи, пока слёзы по щекам стекали, разбиваясь на изрисованный чернилами торс; пока улыбка с лица его не сошла, сменившись редким выражением искреннего беспокойства. — Достал ты меня уже, придурок! Неужели сложно было на звонок ответить?! Хотя бы одно смс написать, что ты жив! Каждый божий раз уходя на свою сраную работу ты приближаешь меня к инфаркту, клянусь тебе, Нагумо! – навзрыд упала ты ему на грудь, обняв как в последний раз крепко. Содрогаясь в плаче, рыдала горько, не слыша за истерикой как громко и быстро билось сердце Йоичи.
Впервые за долгое время маска дуралея весёлого упала, обнажив все страхи, что так умело прятал за ней. Обнажив мужчину, который, даже вися на волоске от смерти, перед собой видел тебя – ворчливую и недовольную, готовую в сотый раз отчитать его за безрассудство. Хмурость твою, морщинистыми волнами меж бровей густых, любил и ненавидел одновременно. Привык к ней за всё то время, проведённое вместе. Полюбил, потому что за ворчанием твоим скрывалась забота неподдельная, но видеть переживания, изнутри скребущие сердце такое хрупкое, ненавидел. Дураком, каким казался, не был на деле, и потому каждую склоку старался смягчить, смеша и выбешивая тебя маску шута надевая, которую за долгие годы жизни до блеска отполировал.
Уж лучше на такого – вечно весёлого и беззаботного, – него смотри... Уж лучше кричать на него будешь, ругать и игнорировать, спустя несколько часов отменяя молчанку. Нагумо вытерпит, но...
«...только не плачь. Только не из-за меня»
Слёзы твои горькие сердце бумажное размягчали. Бумажка грубая некогда простым квадратиком была, но, в твои руки попав, преображаться стала. Терпеливо и аккуратно пальцы твои – тонкие и такие нежные в сравнении с Йоичи, — сложили из него оригами, на человеческое сердце схожее.
Теперь же соль медленно разъедала его, с каждой упавшей слезой превращая доселе чёткие очертания сердца в бесформенный комок мокрой бумажки.
— Мне сердца не хватит любить тебя, Йоичи... — чувствуя, как сильные руки вокруг тебя крепким замком смыкаются, прошептала ты, размазывая слёзы на широкой груди, что на деле внутри с каждым твоим всхлипом сжималась и рвалась так же чётко, как лист бумаги.
Слова комом колючим поперёк горла застряли. Сказать «прости»? Толку от него, когда так часто повторял тебе, сидя на краю ванной, пока ты с дрожащими губами штопала открытые раны на теле его? Обнять ещё сильнее, носом уткнувшись в макушку, запах до боли в сердце родной вдыхая – всё, что мог сделать. Поглаживал тело содрогающееся в надежде успокоить. Волосы гладил, время от времени поцелуи оставляя, в мыслях себя браня на чём свет стоит.
Больше ни слова не проронив так и лежали, боясь выпустить друг друга из объятий. В маленькой гостиной. В тишине и духоте, которую время от времени разбавлял свежий ветерок, доносящийся из раскрытых настежь окон. Никто уснуть не смел, как бы ни хотелось глаз до утра сомкнуть – не сговариваясь, предпочли молча прилипнуть влажными от пота и слёз телами, наслаждаясь до необычного обычным моментом.
— Йоичи... – первой ты голос подала, головы не поднимая. Вибрацией по коже имя его рассыпала, а тот в ответ живо угукнул, точно ждал, пока сама захочешь разговор начать, остыв от слёз. — Почему ты не отвечал мне? – спокойно и тихо продолжила ты без истерик. — Ты ведь знаешь, что лезть в твою работу я не буду с допросами и писать каждую минуту. Мне хватит от тебя одного «всё норм» или реакции на смс с большим пальцем вверх, и я буду спокойна, зная, что с тобой всё хорошо... Тебе для чего дебильник твой? Ты хоть знаешь, как я переживала?..
— Прости... – со смешком грустным пробормотал он в макушку твою, чувствуя, как по плечу снова слеза твоя жгучая стекла. — Ты поверишь мне, если я скажу, что по моему телефону проехался какой-то ребёнок на гироскутере?
— Что?! – громко рассмеялась ты тотчас, точно не ожидая подобного ответа. Представила у себя в голове даже, как какой-то упитанный школьник раскрошил телефон Йоичи, пока тот волосы на себе рвал мысленно. Смешно так стало...
— Я серьёзно! Я шёл утром к Сакамото, хотел написать тебе что-то. Вынул телефон из кармана и он выпал ровно в тот момент, когда какой-то засранец мчал на своём недоскутере! – в голосе Йоичи сквозила чистая обида на весь мир и особенно на того мальчишку! — Экрану полная крышка пришла... Я подумал, что ничего страшного – пойду и куплю новый, – но не успел я даже попрощаться со всеми, как новые проблемы заявились прямо в магазин к Сакамото... – слышно было, что в криминальные подобности просвещать тебя ему совсем не хотелось, а ты и не давила, всё и так прекрасно понимая. — В общем, закрутилось всё и не до магазина электроники мне было, а когда всё наконец разрешилось уже и закрылись они... Но, знаешь, что оказалось открытым круглосуточно?
Казалось, что Йоичи ждал этого момента с того самого, как переступил порог твоей квартиры. Стоило тебе лицо опухшее поднять на него, как встретилась с чеширской улыбкой Нагумо, который только на кухонный островок взглядом подмигнул, твой собственный за своим ведя.
Букет белоснежных пионов в тусклом свете вытяжки покоился на столе одиноко.
— Пекарни закрыты все были. Не мог же я с пустыми руками заявится, зная, что ругать опять будешь... – в оправдание своё пробормотал, влажные волосы за ушко заправляя. И чем больше смягчался твой взгляд, тем легче на сердце становилось.
— Дурак ты, Йоичи... Я ведь тебя не из-за цветов со сладостями жду...
— А из-за чего? Выходит, что из-за моей ослепительной красоты, так? – ну не мог он долго серьёзным быть! К шуточкам своим вернулся, раз за разом смешок из тебя вырывая.
— Я признаю это только после того, как ты искупаешься. От тебя несёт как от псины мокрой!
— Так, получается, мне всё же перепадёт тарелочка ужина, который та-а-ак вкусно пахнет на весь дом, раз ты меня псиной назвала, да? – цепляться к твоим словам липучкой и хранить их в памяти, оборачивая сказанное против тебя, воистину талант имел! Запомнил ведь...
— Иди уже! – рассмеялась ты, по груди Нагумо шутливо шлёпая, следом с него слезая. — Я пока разогрею собачью пасту с морепродуктами.
— М-м-м... Моё любимое. – До того, как успела ты с дивана встать, потянул он себя – ладонями нежно щёки обхватил и в губы поцеловал, веки смежая в моменте. И тело твоё в поцелуе невольно размякло. Лёгким и простым всё вокруг вдруг показалось, когда Йоичи так прижимал к себе, будто в руках весь мир держал... — Обещаешь, что не отдашь мою пасту другим собакам? – первое, что пробормотал он, когда поцелуй разорвала ты в нехватке кислорода. Серьёзно так, с всё ещё блестящими от слюны губами и ладонями, трепетно щёки твои сжимающие.
— Обещаю. – Точно печать на документе, оставила ты короткий «чмок» на губах Нагумо в подтверждение своего обещания. — А теперь дуй в душ. Я буду ждать тебя на кухне.