Самый смешной в мире ретеллинг Шекспира (18+)

— Дрочила! — каркнул ворон.

Куда ж без окаянного ворона.

— Дурак ты, что учишь его говорить, если хочешь знать мое мнение, — молвил караульный.

— Я по долгу дурак, йомен, — рек я. Это, знаете ли, так и есть. Я дурак. Придворный шут Лира Британского. — А ты и взаправду дрочила[1], — сказал я.

— Проваливай! — каркнул ворон.

Йомен замахнулся на птицу копьем, и огромная черная дура спорхнула со стены и полетела граять себе над Темзой. Перевозчик в лодке поднял голову, увидел нас на башне и помахал. Я вспрыгнул на парапет и поклонился — к вашим, язви вас в рыло, услугам, благодарю покорно. Йомен рыкнул и плюнул ворону вослед.

На Белой башне всегда жили вороны. И тысячу лет назад, еще до того как Георг II, слабоумный король Мерики, пустил весь мир псу под хвост, вороны там жили. Легенда гласит, что сколько в этом замке будут обитать вороны, столько Англии и стоять. Но все равно — учить птицу разговаривать, наверное, не стоило.

Именно так начинается роман Кристофера Мура «Дурак». И именно после этих срок я поняла, что мне понравится эта история, потому что если он превратился одно из самых страшных и мрачных мест Англии (Лондонский Тауэр) в театральные подмостки стендап-комика в лице Кармана, то вы можете себе представить, что он сделал со всей трагедией великого Шекспира?

Смена угла зрения: шут как фокальный персонаж

В классической трагедии все вращается вокруг «великих людей». Короли страдают планетарно, принцессы плачут жемчугом. Мур ломает эту иерархию, делая главным героем своей истории шута Кармана.

Суть приема: взгляд снизу вверх. Карман — маргинал, карлик, шут. У него нет прав, земель и армии, зато есть доступ в спальни и право говорить правду под видом бреда. Пока Лир решает геополитические вопросы в духе «кто меня больше любит, тому и треть Британии», Карман смотрит на это с позиции санитара дурдома. Трагедия величия превращается в хронику корпоративного дурдома, где генеральный директор (Лир) окончательно съехал кукухой на почве деменции, а топ-менеджеры (дочери) пытаются отжать бизнес.

— Увидев призрака, я решил, что трагедия нам обеспечена.

— Знамо дело, куда ж без окаянного призрака в трагедии.

— Но тут ошибочное опознание, вульгарность, мелкотемье, нехватка мыслей — не может быть, что это не комедия. Я для комедии не одет, я весь в черном.

— Да и я, однако вот они мы оба.

— Значит, это комедия.

— Черная комедия…

— Так и знал.

— По крайней мере, для меня.

— А вообще трагедия?

— Окаянный призрак же предвещал, нет?

— А неуместные трах и дрочба?

— Блистательный обманный маневр.

Шекспировские герои ослеплены своим эго, гордостью и честью. Они совершают глупости эпических масштабов просто потому, что «так велит долг». Карман лишен этого балласта. Он маргинал, ему терять нечего, репутации у него нет по определению. Он выступает как прагматик. Там, где Эдгар страдает и притворяется безумным нищим Томом (у Шекспира это экзистенциальный кризис), Карман говорит: «Идиот, надень штаны, ты простудишься».

Превращение «Короля Лира» в «охальную историю» — это не издевательство над величием, а единственный честный способ обнажить суть социальной иерархии, где под позолоченным пафосом всегда скрывались лишь похоть, алчность и глупость.

Мур не щадя швыряет в читателя свои интеллектуальные гранаты, завернутые в нечистоты, обещая с первых страниц «неуместные перепихоны» и «доселе неизведанные высоты вульгарности», деля из своей книги своеобразный манифест антиханжества. Смена точки зрения с величественного монарха на его шута совершает радикальный переворот в восприятии всей истории. Глядя на британские интриги с высоты роста карлика, мы понимаем, что трагедия — это лишь комедия, которую разучились играть. Весь пафос британской короны низвергается в своеобразный «театр дураков», где за грубой похабщиной скрывается пугающе точная анатомия власти, лишенной сакрального лоска.

Смена атмосферы: промозглая Британия как зеркало всеобщего разложения

Еще одна такая морозная ночь — и я б не греб, а просто взял и вошел в Ворота предателей. Река питала ров, а ров вел под низкую арку и через эти ворота — сквозь них английская знать сотни лет водила родню к колоде палача.
Две окованные железом створки смыкались в центре арки. Ниже уреза воды они были скованы цепью и едва покачивались от течения. А наверху имелся зазор. Вооруженный солдат не пролезет, а вот кошка, крыса или же проворный гибкий шут, не страдающий от избыточного веса, — запросто. Что я и сделал.

Сеттинг Мура — «мифическая Британия XIII века» — лишена какого-либо романтического рыцарского флера. Это пространство тотального физического и морального дискомфорта, где условия, согласно ироничному определению автора, неизменно «можно считать промозглыми». Грязь, сырость и вечный холод здесь служат не просто декорациями, а метафорой морального гниения двора. В этом мире Британия — это место, где физическое разложение идет рука об руку с духовным.

— Едрическая сила, вы когда-нибудь заткнетесь? — рявкнул призрак. — Я тут вас преследую.
— Валяй, — рекли мы.
Призрак выпятил груди, откашлялся, схаркнув крохотным туманным лягушонком, который тут же с шипеньем испарился от жара очага, и произнес:
— Насмешка подлая второго чада
Отравит ясный взор облыжным ядом,
Узы родства нам рассечет и спрячет —
Тогда безумец поведет незрячих.
— Что? — рекла бывшая Фиона.
— Что? — рек я.
— Удручающее пророчество, нет? — рек призрак. — Что, не поняли? Щепоть загробных обиняков, чтоб стало понятно, что нас ждет.

Автор методично и со знанием дела любовно опошляет мистические атрибуты классической драмы, превращая их в повседневную рутину. «Окаянные вороны» здесь уже не вестники судьбы, а наглые твари, кричащие «Дрочила!» в лицо прохожим. «Окаянные призраки» — не величественные тени предков, а «невнятные сопли», болбочущие раздражающие стишки в самый неподходящий момент. Эта десакрализация мистики подчеркивает: в мире, где само небо изрыгает ругательства, не может быть места для высокого искупления.

Смена оптики: трансформация персонажей из трагических в карикатурные

Базовый закон ретеллинга от лица маргинала — все, что было серьезным, становится смешным. Персонажи Мура — это знакомые архетипы, доведенные до состояния каннибалистической алчности и животной тупости. Упрощение характеров до базовых инстинктов служит одной цели — превратить трагедию в беспощадную социальную сатиру.

Лир — не трагический старец, а символ лощеного безрассудства. Это человек, который жаждет привилегий королевской власти, категорически отказываясь нести ее бремя. Его безумие — это не следствие горя, а логичное завершение жизни, прожитой в абсолютной безответственности.

Гонерилья и Регана у Шекспира — демонические фигуры, воплощение чистого зла. У Мура они — просто неудовлетворенные, сексуально озабоченные нимфоманки, которыми Карман крутит как хочет, используя их гормоны. Великое зло деконструировано до банальной бытовой похоти. Их любовь к отцу — это бухгалтерский расчет, измеряемый в «кусках Шотландии» и акрах земли. Они готовы к любому предательству, если оно сулит приращение территории.

Эдмунд — «Стильный злодей» и «выблядок» (в самом буквальном смысле), который строит путь к титулу на крови и подлогах с изяществом породистого хищника.

Центральный дуэт романа — Карман и его подмастерье Харчок — представляет собой идеальный симбиоз. Острый, язвительный ум карлика-шута, отягощенный монастырским образованием, контрастирует с животной силой Харчка. Последний обладает уникальным «даром подражания»: он способен воспроизводить многочасовые беседы слово в слово, не понимая при этом ни единого смысла. Харчок — это живая метафора бюрократического аппарата и придворной челяди: безмозглая гора мяса, идеально имитирующая звуки власти. Эти персонажи связаны не только интригами, но и специфическим языком, на котором они препарируют реальность.

Смена стиля: язык как средство кастрации пафоса

В этот ебаный коридор вошел настоящий, блядь, епископ этого уебищного Йорка, а с ним мать Базиль, еть ее в рыло, со свечою в блядском фонаре.

Язык Кармана — его главное оружие от ханжеской морали королевского двора. Он разговаривает так, будто Шекспира скрестили с пьяным матросом и Квентином Тарантино. В своем тексте автор использует «нетрадиционную грамматику» и «неснятую полисемию» не из-за простой причуды, а как щит. Карман — продукт уникального образования в «монастыре Песьи Муськи», где высокая латынь и греческий смешивались с «охальными историями» и монастырским бытом.

Вскоре целая гильдия держателей недорогих святынь по всей Европе выдвинула собственного Папу — Вонифатия Умеренно Бесстыжего, Скидочного Папу Пражского. Война цен полыхала. Если голландский Папа предоставлял вам сто лет без чистилища за шиллинг и билет на паром, Скидочный Папа за те же деньги не только отпускал вам грехи на двести лет, но и отправлял домой с бедренной костью мелкого святого и щепкой от Истинного Креста. Розничный Папа на причастии предлагал к Телу Христову беконно-сырный соус, а Скидочный Папа этот маркетинговый ход парировал полуголыми монахинями на Всенощной.

Двойственность его языка позволяет Карману безнаказанно оскорблять сильных мира сего. Его шутовской жезл — Кукан — сам по себе является символом этой игры: его «башка уже на пике», а значит, он может изрыгать любую правду, пока короли тешатся своей значимостью. Полисемия становится для Кармана способом выживания: он упаковывает смертельные оскорбления в двусмысленные каламбуры. Сатира Мура доходит до пика в религиозных пассажах, где он высмеивает эпоху «Розничных» и «Скидочных» Пап, превращая веру в маркетинговую войну цен и купонов на индульгенции. Весь этот парад блестящего остроумия неизбежно ведет к финальному вердикту всему «всемирному театру дураков».

Смена финала: (не)тривиальный хэппи-энд

Если у Шекспира в финале гора трупов и беспросветный мрак, то история Мура выруливает на классический для комедии дель арте финал. Когда Эдмунд отдает приказ повесить Корделию, Карман (благодаря своим шпионским связям и хитрости) успевает инсценировать ее казнь, и Корделия остается жива.

Гонерилья, Регана и Эдмунд получают по заслугам и погибают, но это обставлено как черная комедия положений. Старый король все так же сходит с ума, но его финал не выглядит столь безнадежным — фарс смягчает трагедию. Наш сквернословящий маргинал в шутовском колпаке на самом деле оказывается незаконнорожденным сыном покойного брата короля Лира. Корделия возвращается с войском, захватывает замок и берет власть в свои руки. Карман раскрывает свои королевские корни, они играют свадьбу, и Карман официально становится королем Британии.

Топ цитат из «Дурака» Кристофера Мура

Вместо заключения

Роман Мура — это, безусловно, книга далеко не для всех.

Это виртуозная сатира, достигающая вершин искренности через вопиющую похабность вульгарность. Но это идеальная книга для тех, кто понимает: в мире, где «безумец ведет незрячих», единственным здравомыслящим существом остается Шут, который единственный имеет смелость признать собственную глупость.

Как сказал бы сам Карман: в этом борделе, именуемом историей, только дурак знает, что мы все — лишь массовка в затянувшемся балагане, и если ты не способен поржать над сопливым призраком власти, значит, ты и есть самый главный олух в этом гребаном театре.