Когда луна на небе чёрном

Когда луна на небе чёрном,

Висит удавлена в петле,

Глаза смыкает люд покорно,

Тревоги дня забыв во сне.


Среди пустынных улиц тенью,

Крадусь, укрыв себя плащом,

За мной могилы запах тленья,

Ползёт отравленным плющом.


Остыла жизнь в умершем теле,

Умолкло сердце, кровь черна.

Меня не будят птичьи трели,

Зовёт восстать меня луна.


И вот, откинув крышку гроба,

Крадусь я жаждою томим,

Урчит пуста моя утроба,

Перстом став указующим моим.


Засова сталь мне не преграда,

И не удержит сталь клинка,

В набухшей жиле мне награда,

И крови вашей соль сладка.


Глубоким сном усните люди,

Идёт за вами смерть бледна,

И кровь что в вас, точно в сосуде

плескалась. Выпью я до дна.


Но на исходе ночь, светает,

Раскинут длинный плащ крылом.

Заря лучом златым пылает,

Я ж забываюсь сытым сном.


В том сне на небосводе чёрном,

Висит луна, удавлена петлёй,

И нетопырь мне разрывает горло,

И кровь из-под клыков струёй. 

December 11, 2018
by Нилов Игорь
0
9

Жизнь и смерть Геши Перегноева


4


Георгий Павлович Перегноев был человеком незначительным, да и профессию имел довольно заурядную: в самом что ни на есть обыкновенном ЖЭКе числился электромонтёром. Унылая и однообразная работа давно сидела у него в печёнках.

С понедельника по пятницу, с восьми до пяти он увязал в трясине перегоревших пробок, сломанных выключателей и обуглившейся проводки, а остальное время изнывал от жгучей досады то ли на самого себя, то ли на жизнь вообще.

Отношения с жизнью у Перегноева как-то не сложились. Жизнь не любила его и он отвечал ей взаимностью. Семьёй, в свои сорок с лишним, Перегноев так и не обзавёлся, больших денег не заработал, даже до Георгия Палыча не дослужился, оставшись, видимо, уже навсегда Гешей. Но самое прискорбное состояло в том, что Геша никак не мог уразуметь в чём же смысл всей этой возни, которая называется жизнью. Всё-таки очень хотелось ему понять для чего он существует. Но вразумительного ответа слышать не доводилось, кого бы он не спрашивал.

Геша пробовал читать. Читал запоем. В городских библиотеках его знали в лицо. Но книги, словно издеваясь, только запутывали дело. Вместо ясных ответов, Геша получал новые гнетущие душу вопросы и сомнения.

Геша пробовал пить. Пил не просыхая. Один мудрец некогда сказал, что истина спрятана на дне бутылки. Но как только Геша добирался до дна очередной бутылки, то вместо истины находил там лишь разочарование. Наверное, тот мудрец просто решил подшутить над незадачливыми правдоискателями.

Как-то раз от безысходности Перегноев забрёл в церковь. Потрескивая, горели оплавленные свечки, в полутьме мерцали начищенные оклады икон. По углам шушукались, истово крестясь, морщинистые старухи в белых платках. Измождённые смиренные лики на иконах, будто стыдили Гешу, мол, мы-то муки приняли, а ты с жиру бесишься!

Малость одурев от сладковатого духа курившегося ладана, Геша выскочил прочь. Над золотыми куполами кружило жадное вороньё. Возле храма прогуливался дебелый батюшка в новенькой рясе и с мобилой в руке.

- Ты меня не грузи, - басил служитель культа в трубку, - не на лоха напал! Говори конкретно: за сколько продашь?.. Какого она года?.. Тонированная, нет?

Тучная фигура и деловая хватка батюшки отбили всякое желание беседовать с ним о смысле бытия.

Погожими осенними вечерами Геша выходил во двор, садился на скамейку и наблюдал, как чахнет трава. Хилые ростки, пробившие весной затоптанную землю, теперь медленно увядали. Никаких тебе волнений, никакой боли. Тянешься к солнышку, зеленеешь, а пришла пора — забирайся обратно под землю.

Умиротворённый, застывший в каком-то томительном оцепенении Геша иногда безучастно косился на проходящих мимо людей. Они хмурились, торопились по своим пустяковым делам. Казалось, весь смысл их существования заключался в том, чтобы суетиться, нарушая зыбкое равновесие покоя. Перегноев не любил людей, а за что их было любить?

Ютился Геша в общаге, в затхлой комнатёнке с почерневшими от плесени стенами. Лёжа на продавленном диване, за чтением старых журналов, что стопкой громоздились на подоконнике, Геша методично убивал время.

Изредка он включал телевизор, сгоревший кинескоп которого помнил последних генсеков. Изображение кануло в лету, да и со звуком не всегда везло. Геша апатично щёлкал каналами, довольствуясь лишь обрывками фраз, едва разбирая их сквозь шум помех.

На одной частоте вещали о достижениях, о том как поднимается с колен великая держава: «После разрухи пшш… годов ему удалось добиться выдающихся успехов, - рапортовал диктор с вселяющей уверенность интонацией. - Развитие пшш… экономики идёт поступательными темпами. Несмотря на внешнее давление кхх… пшш… приобрела инновационный характер». Стоило просто выглянуть в окно и «выдающиеся успехи» сразу же бросались в глаза. Геша, вздыхая, щёлкал дальше.

До его усталого слуха доносился бархатный женский голос, чуть приглушаемый морским прибоем: «… и раствориться в абсолютном блаженстве. Кхх... кто же сказал, что рай на земле не возможен!». Перегноев точно знал, что в близлежащих окрестностях рай искать бесполезно и переключал на другой канал.

Там под монотонную мелодию кто-то гнусавил:


Остановите пшш...

Она не дает покоя пшш...

Остановите этот бит!

Кхх... Витя не спит.


Остановите! Пшш...

Вите кхх... надо выйти.

Остановите! Остановите!*


Зевая, Геша выключал телик, пил холодный чай с чёрствым бубликом и заваливался спать. Обычно сновидения его не беспокоили, но однажды...


3


Однажды Геша увидел странный сон. Будто бы плёлся он по степи. Степь расстелилась без конца и края. Сверху брюхатилось сизое небо. Ветер трепал высохший ковыль. Вдруг Геша заметил вдали Иваныча — бригадира сантехников ЖЭКа. Степной суховей лохматил седую шевелюру толстомясого бригадира. Тот устроился на плоском камне и, ретиво растягивая гармошку, пел хриплым, давящим слезу баритоном.


Из люка открытого дым густой валит,

Из люка открытого крики слышны -

Водопроводчики там погибают

В грядущее светлой надежды полны


Одет Иваныч был в рабочий синий комбинезон и резиновые сапоги до колена.

- Где я, бугор? - спросил Геша.

Иваныч замолк и сердито уставился на Перегноева.

- А-а это ты, - кисло промолвил он.

- Неужели я умер?! - Геша вспомнил, что Иваныч врезал дуба ещё год назад. - Но я ведь даже боли не почувствовал!

На гешиной спине выступила холодная липкая испарина.

- Умирать совсем не больно. Больно жить, - равнодушно ответил бригадир, выуживая из кармана мятую сигарету и коробку спичек.

- Ты тут какого хрена высиживаешь? - Геша перевёл разговор в другое русло, пытаясь отвлечься от дурных мыслей.

- Колодец стерегу, разве не понятно? - Иваныч затянулся. Колечки голубоватого дыма, уплывая вверх, медленно таяли в непроглядной хмари. - Люк на металлолом уволокли черти полосатые.

- Вроде, рассказывают про туннель, - усомнился Геша, - и про свет в конце.

- Сам ты туннель. Сказано тебе канализация! Колодец и никакого света, тьма кромешная.

- Ну и где он? - Геша озадаченно осмотрелся. - Вокруг же голая степь.

- Просто так его не разглядишь, - доверительно сообщил бригадир, - но он есть! Точно говорю! И кода-нибудь мы все в него ухнем.

Геша потёр глаза, но колодец всё-равно не появился.

- А на дне что?

- Да нету дна, - меланхолически заметил Иваныч, - бездна, одним словом.

Потушив недокуренную сигарету, бригадир откашлялся и вновь заголосил, извлекая из гармошки, тоскливые звуки:


С трубою смердящей сражаются смело,

С трубою несущей чёрную смерть,

Они погибают за правое дело,

Готовы за счастье страны умереть.


Геша хотел было дослушать, что же случилось дальше с героями песни, но его приспичило по-маленькому и он проснулся.


2

Загадочно зеленели ноли на электронных часах в коридоре. Облегчившись Геша вернулся в комнату и с изумлением обнаружил, что телевизор включился сам по себе. Мало того, он ещё и показывал! С воскресшего экрана на Гешу пялился старичок с кустистыми бровями и сморщенным лбом.

- Добрый вечер, Георгий Палыч, - сказал он так непринуждённо, будто доводился Геше давнишним приятелем. Лицо на экране, действительно, показалось знакомым, но это ещё не повод для беседы в столь поздний час. Злорадствуя, Геша подскочил к телевизору и выдернул вилку из розетки. Однако, изображение не исчезло.

- Как поживаете, любезный? - с издевательской вежливостью осведомилось изображение.

Геша в ответ пробубнил что-то нечленораздельное. Старичок дружелюбно выгнул брови.

- Да не пугайтесь вы! Эк, вас перекосило… Позвольте представиться — Сергей Петрович.

- П-петрович, - растеряно пролепетал Геша. Он всё старался припомнить, откуда знает этого пожилого гражданина.

- Зовите меня, как угодно. Дело, собственно, не во мне, а в вас, Георгий Палыч. Честно говоря, более невыносимо следить за вашими терзаниями.

Геша кивнул, мол, и ему невыносимо.

- Ведь, если разобраться, милейший Георгий Палыч, то ваш вопрос о смысле жизни не имеет смысла, уж извините за каламбур.

Геша с озадаченным видом опустился на диван, украдкой ущипнув себя за ляжку, чтобы проснуться. Увы, он не спал.

- Как вы считаете, любезный, реальность, окружающая человека, реальна? - поинтересовался между тем Петрович.

Геша пожал плечами. После того, как телевизор завёл с ним заумный разговор, он уже ни за что не ручался. Тем временем старичок продолжал:

- Конечно — ответите вы и будете не правы! Послушайте, вся эта ваша реальность не что иное, как картинка нарисованная мозгом, некая иллюзия, возникающая внутри наблюдателя, чтобы объяснять ему посылаемые сигналы извне. Но с чего вы взяли, что эта картинка идентична действительности? Совершенно нет никакого способа проверить что там за бортом человеческого сознания. В любом случае, мы пропускаем всю информацию через наш мозг.

Петрович поднял указательный палец и после театральной паузы добавил:

- В итоге получается любопытная штука. Человек не в силах утверждать, что окружающий мир вообще существует! Скажу больше, закрадываются определённые сомнения в существовании самого человека. Ведь человек, каким мы его знаем, тоже часть внешнего мира, а значит и часть иллюзии, сотворённой мозгом. И вы думаете, стоит искать какой-то смысл в том чего, с большой долей вероятности, попросту нет?!

Геша усиленно скрёб затылок, вмещая невмещаемое. Вот так живёшь-живёшь, а какой-нибудь профессор кислых щей тебе бац: нету, дескать, никакой жизни да и быть не может. И поёт, вроде бы, складно — не подкопаешься, а душа всё-равно трепыхается, не принимает!

У дивана валялась потёртая сумка с инструментом. И тут Гешу, точно молния ударила, вспомнил, откуда известен ему этот докучливый старикашка.

- Ах ты, гений парадоксов друг! - гешина рука сама потянулась за молотком. - Я тебе покажу опыт сын ошибок трудных!


1


Грузные тучи обложили небо до горизонта. Стылый ветер ерошил жухлую траву. Тоскливо желтели высоченные тополя. Кутаясь в балоньевую куртку, Геша сверлил взглядом Вселенную.

К подъезду, мягко шурша шинами, подкатила, сверкающая белизной, породистая иномарка. За стеклом нахально лыбилась сальная харя Игорька — гешиного соседа по этажу. Игорёк барыжил тефлоновой посудой и никогда не жаловался на жизнь.

- Видал, какую тачку оторвал?! - чванился он, поигрывая ключами от машины. Сдавалось, будто вот-вот и Игорёк, выпрыгнув из штанов, воспарит в лазурную высь, где обитают счастливые хозяева подобных автомобилей.

Унылым, как пасмурное осеннее утро, тоном Геша проронил:

- Видал.

Игорёк досадливо скривился.

- Жорж, ты чё такой смурной? - спросил он обиженно. Игорёк любил подначивать Гешу и иногда звал его Жоржем, почему-то считая это уморительно смешным.

- Ничё, - вяло протянул Геша и подумал о разбитом вдребезги телевизоре.

- Сейчас исправим! - снова засиял Игорёк. - Полагается же обмыть покупку!

Бодрым шагом он отправился в гастроном. Геша пристально смотрел вслед удалявшейся фигуре соседа, пока тот не сгинул за поворотом. «А всё-таки, - сомневался Геша, - неужели и, правда, весь мир только в моей башке? И зачем тогда я этого балбеса сочинил?».

Вернулся новоиспечённый автовладелец. Бутылка дешёвой водки и батон варёной колбасы виновато торчали из пакета.

- Кредит — сам понимаешь, - оправдывался Игорёк, откручивая крышку поллитровки. - Ещё на работе проставляться по-любому. Бабки надо уметь считать.

Пили из пластиковых стаканчиков. Пьянка Геше представлялась похожей на жизнь. Недолгий кайф молодости, сменяло затяжное отвратительное похмелье зрелых лет.

- Иих, - махнул Игорёк первый стакан, - много не бывает! А чтобы хватало — крутись как можешь, из кожи лезь, иначе — трындец.

Выпили ещё. Водка жгла нутро. Колбаса вязла в зубах.

- Вот я, например, - ткнул себя в грудь Игорёк, - жизнь знаю. У неё смысл простой: хочешь стать человеком — работай локтями. Пускай, я сейчас на дядю вкалываю и только процент с продаж имею. Но как клиентуру наработаю, так других манагеров у шефа сманю и свою контору открою. Съеду на хер с вашей общаги.

Врезали по третьему. Заныла печень. Потяжелела голова.

- Ещё бесят разные неудачники! - вошёл в раж Игорёк. - Скулят как всё вокруг несправедливо и бестолково. Да ты побегай с моё, когда каждый второй на три буквы посылает, а после плачь, как тебя судьба обделила.

Добили бутылку. Развезло. Беременными зенками Игорёк вылупился на Гешу.

- Давно я заметил, что, ты Жорж, будто с другой планеты. Сидишь во дворе часами, точно обмороженный, таращишься в пустоту. Ни детей у тебя, ни плетей. Один ведь, словно бездомный пёс. Но, главное, на всё забил! Ни черта тебе не надо! Так получается?

- По-олучае-ется, - отрешённо согласился Геша, задвигая ногой пустую поллитровку под скамейку.

- Извини, кореш, - окосевший Игорёк полез обниматься, - но даже хорошо, что ты детей не настрогал. Будь моя воля, я бы таких вахлаков от баб за версту держал. Размножаться начнут, какая тогда жизнь настанет? Болото!

- Слушай, а вдруг жизнь — это дырка от бублика? - выворачиваясь из назойливых объятий, саркастично спросил Геша.

- У кого как. Я, может, сейчас только до бублика добрался, - ответил Игорёк, бросая восторженный взгляд на свой автомобиль.

- Ты не вкурил, со-овсем дырка, - Геша развёл руки в стороны, - дырища-а! А бублик всего лишь мираж, игра ума…

Игорёк остолбенел, от его пьяной вальяжности не осталось и следа, глаза налились желчной злобой.

- И ведь в жизни никакого смысла! - подлив масла в огонь, присовокупил Геша.

- Почему никакого? - Игорёк схватил Гешу за грудки и сильно тряхнул его. - Почему никакого!

- А как мы живём? Не задумывался? Ка-ак! - Геша всплеснул руками с досады. И тут ему почудилось, будто он понял что-то очень важное. Настолько важное, что пересохло в горле и исступлённо заколотилось сердце. - Транжирим бесценные годы, - продолжал он, - ради сомнительного чувства счастья! А на кой нам это счастье? Чтобы скормить его прожорливому зверьку, который гложет каждого изнутри: хочу то, подай это. Но он вечно голоден, пойми, ему сколько ни давай, всё мало! Мы просто-напросто лжём себе, полагая, что смысл лишь в беспрестанном потакании своим желаниям.

Геша шпарил, точно по написанному. Бесчисленные мысли, вычитанные из книг и выстраданные за мириады напрасно прожитых часов, становились теперь словами, что жгли горечью, выворачивали наизнанку.

- Ты спросишь: что дальше? - рассуждал он. - А дальше мы придумываем благого бога, сотворившего невероятную Вселенную и нас самих. Мы ищем в нём утешения и смысл, которого не обнаружили внутри себя. Увы, но и здесь самообман. В конечном итоге, разумнее поверить, в то что всё вокруг иллюзия, ложь, дырка от бублика, поверить в то что отсутствие всякого смысла и есть смысл.

Продавец тефлоновой посуды насупившись молчал. Слышалось, как скрипят его мозги.

- Значит, я беспонтово живу? - процедил он сквозь зубы. - Типа, кинули меня с бубликом, как лоха...

Расстроенные нервы Игорька натянулись струной и, не выдержав напряжения, лопнули. Бздынь! И он с размаху врезал бутылкой соседу по кумполу, а потом долго бил упавшего ногами. Бил остервенело, словно хотел сквитаться за все невзгоды, что подкидывала судьба. Бил за урода-начальника, бил за изменившую с другом жену, бил за умиравшую в вонючей больнице мать! Бил! Бил!


0


Гулко лязгнула чугунная крышка. Мешком свалилось на дно обмякшее тело. Хрустнули сломанные рёбра. Из размозжённой головы густой струйкой сочилась кровь. В круглое отверстие люка заглянуло равнодушное небо, омыв ноющие раны мутными каплями зарядившего дождя.

Геша лежал на спине, широко раскинув руки. Он не видел уже ничего, только низкое угрюмое небо. «Как тихо и спокойно, - думал Геша, - совсем не так, как мы живём. Почему не внемлем мы тому умиротворению, что приходит с шёпотом осеннего дождя? К чему суета? Всё пустое, всё мираж! Ничего и быть не может, кроме вечной бездны над головой».

Снова громыхнула тяжестью крышка, наглухо задраив слезливые небеса. Едкое омерзительное зловоние наполнило грудь. Разлилась затхлая непроницаемая тьма.

Геша где-то читал, будто перед смертью человек заново проживает в воображении самые яркие, поворотные моменты своей судьбы. Но гешина жизнь монотонно протянулась ровным проводом, почти не оставив за собой зигзагов и волнующих воспоминаний. Разве что одна, саднящая занозой, майская ночь нипочём не желала зарастать быльём.

Подвыпив тогда с соседом, Геша отправился на дискотеку во дворец культуры канатного завода. Жёлтым фонарём висела луна, цвела душистая сирень, надрывались сверчки и халтурившая самодеятельность. Среди толпы кривляющихся в танце он увидел её. Ситцевое платьице, вздёрнутый носик, чистые детские глаза.

Хватанув в буфете двести портвейна для храбрости, подошёл. Заиграла спокойная, ленивая музыка. Пригласил, взяв её бархатную ладошку своей неуклюжей пятернёй. Она смущалась, изредка поднимая глаза. Он забыл обо всём, чувствуя её тёплые пальцы у себя на плече. Незаметно пролетела ночь. Они прощались, нежно гладя волосы друг друга. Она обещала встретиться с ним завтра. Он так и не спросил её имени. Не беда — у них впереди целая вечность!

Следующим вечером она не появилась. Он стал ждать: за месяц выучил репертуар заводской самодеятельности, выпил от безнадёги весь портвейн в буфете и передрался со всей районной шпаной. Но она так и не пришла! В конце концов, послушав совета участкового милиционера, он выкинул дурь из головы и устроился электромонтёром в ЖЭК.

Сейчас та ночь, да и вся жизнь, представлялись Геше каким-то убогим театром с нескончаемым числом вздорных декораций, за кулисами которого пряталась, корчившая из себя реальность, бездна. Как глупо надеяться на счастье, как глупо искать смысл в фальшивом картоне!

«Но ведь бездна, - решил Геша, - это совсем не пропасть под ногами и даже не вечное небо. Пожалуй, она похожа на бескрайний океан пустоты. Тот океан всегда тих, изредка по нему пробегает лёгкая рябь созидания, чтобы через мгновение кануть в небытие. Вот и он — Геша едва различимая рябь на необозримой океанской глади, но безмолвная пустота и внутри него, она всегда была там, а он всегда был ей».

Мысли спутались. Жалобно гудели трубы, гнавшие отходы чужих жизней. Геша впал в забытье. Умирать оказалось и, впрямь, не больно. Покойным сладостным сном угасал пресыщенный суетой ум. Дыхание сделалось прерывистым. Сердце стучало реже, будто давая обратный отсчёт. Тёплая истома нежным дурманом растеклась по жилам. И тут только до него дошло, что нет никакой смерти, как не было и жизни. Был только ноль, не ведающий никаких границ, совершенно пустой ноль. Геша Перегноев легко, словно сбросив непосильно тяжкую ношу, вздохнул и покойно обнулился.

А на поверхности довольный сосед любовно протирал ветошью свой автомобиль, мурлыкая под нос:


И крики о помощи им не помогут –

В глухой атмосфере они не слышны,

Плывут добровольцы в дерьме и не стонут:

Сердца их не бьются, глаза их не смотрят,

Дыханья не слышно – погибли они… **



В рассказе использован текст песен:

* «Вите надо выйти» музыкального проекта «Estradarada».

** «Гибель водопроводчиков» группы «Ноль». 

November 4, 2018
by Нилов Игорь
0
17

Огниво


Свежа летняя ночь в запорожской степи. Истомлённому зноем путнику приносит она долгожданную прохладу, словно ключевой водой студит его усталое тело и мерным стрекотанием кузнечиков убаюкивает намаявшуюся душу. Глаза, растревоженные за день сочными красками цветущей степи да слепящим солнцем, застилает пеленой, и сладкая дрёма пьянит тяжелую, будто налитую свинцом, голову. По небесной тверди рассыпаются начищенные до золотого блеска звёзды. Из-за тёмно-синего леса, что виднеется вдали, восходит в самую высь блистающая царица ночи — полноликая луна. Легкой поступью гуляет ветерок по макушкам степных трав. Тихо потрескивают головни в догорающем костерке, изредка стреляя искрами в черноту ночи.

 Запрокинув голову, молодой дюжий козак, печально взирает на мерцающие в поднебесье сокровища. Вьются смоляные кудри, прикрыв нахмуренное чело. Только заместо луны да звёзд чудится парубку черноокая красавица Оксана — дочь грозного полковника. Ланиты её багряные зорьки ясной краше, перси жемчуга белее, да уста сахарные, что меда слаще, не дают хлопцу покоя. Слава о подвигах его ратных впереди коня летит. Силушки козаку не занимать, ростом велик и статью могуч, словно утёс над Днепром. Недаром к его имени — Яцько, прибавлено товарищами прозвище Мовбигора. Прорву ляхов и турок одолел он в жестокой сече.

Да какой в том прок, коли одно девичье сердце пленить не сумел! Даже не посмотрит в его сторону спесивая панночка. Разве в пору полковничьей дочери одаривать взглядом голь да перетыку, чей двор крыт светом, обнесен ветром. Вот кабы разбогатеть! Тут уж любая позабудет о гордыне. И самый что ни на есть суровый отец мигом смягчится, ежели эдак с размаху, по-молодецки швырнёшь на стол ему тугой кошель с золотыми червонцами. За родительским благословением дело не станет, коли у жениха мошна полна.

Тряхнул кудрями Яцько, отгоняя мрачные мысли, и принялся ворошить прутком тлеющие угли. Костерок вновь разгорелся, озарив смуглое, испещрённое бороздами морщин лицо спутника. Напротив, подложив под голову седло, спал бывалый, высушенный ветрами походной жизни, запорожец Матвий Перибийнос.

Глянул Яцько на Матвия — где в ледащем его приятеле угнездился могучий дух, превозмогающий любые тяготы военного дела? Откуда берётся необоримая сила подобного склада людей? Растут они невзрачным чахлым деревцем, сызмальства терпят всякую нужду да обиды, живут без призору, без ласки родительской. Невзгоды, однако, делают их лишь твёрже, как добрый булат закаляется в студёной воде. Крепко, даром что неказисты, уцепились они за родную землю. Не переломить того деревца — согнётся да вновь выпрямится, разве что вырвать с корнем.

 Спрятались небесные адаманты за мохнатые тучи, что невесть откуда пригнал вдруг поднявшийся вихрь. Стреноженные лошади козаков, которые дотоле мирно паслись неподалёку, учуяв неладное, стали беспокойно вскидывать головы, скалиться и прядать ушами. Вмиг вскочил Матвий, будто и не спал вовсе.

– А ну, выходь! – гаркнул он. – Стрелянного воробья хотел провести? Шутишь! Не родился покуда тот, кто Перибийноса надуть сумеет.

Обступавшая козаков тьма мало-помалу сгущалась, принимая очертания человека.

– Вельможные паны, не извольте гневаться, – раздался скрипучий, как несмазанное колесо телеги, голос.

– Выходь, говорю! – не унимался Матвий. – Я ещё с полудня заприметил, как ты увязался за нами.

«Ах, шельма! – подумал Яцько, сердито косясь на старшего товарища. – Ведь не единым словом не обмолвился. То-то озирался всю дорогу».

В всполохах костра разглядели козаки тощую скрюченную фигуру в запылённом балахоне.

– Кто таков? – грозно спросил Перибийнос. – И пошто таился от нас по буеракам?

– Ах, панове, время-то какое! Лихих людей развелось, будто клопов в моём матрасе. Всякий встречный ограбить норовит, вот и гадаешь, как бы целым остаться. А имя моё Йозеф по прозвищу Пшик.

– К нам какое дело имеешь? – встрял Яцько.

– Да, как вам сказать, вельможные паны – особого дела до вас нету. Только увидел, что храбрые лыцари по шляху скачут, разом смекнул: не иначе как с похода возвращаются. Так и пустился за вами. Ведь моё ремесло торговое – покупаю да продаю. Коли что на продажу найдётся цену справедливую дам, не обижу. Поди, с дуваном? Такие-то удальцы, уж верно, на славу басурман пощипали.

– А тебе что до того, собачий сын? – Перибийнос недоверчиво смерил взглядом переминающегося с ноги на ногу торговца. – Ночью глухой, ровно тать, шастаешь, да про дуван выпытываешь.

Было в Пшике что-то внушавшее жалость и вместе с тем брезгливое отвращение: то ли измызганный длиннополый кафтан, ветхое сукно которого давно потеряло цвет, то ли засаленный от частого ломания перед высокородной шляхтой яломок, то ли источенные гнилые зубы, проглядывавшие сквозь угодливую улыбку. Под уздцы Пшик держал пегую кобылу, столь отощалую, что казалось, будто она вот-вот издохнет.

– Лошадёнка-то у меня не под стать вашим скакунам – вот и отстал. Ну а покамест нагнал, так уж стемнело. Боязно одному теперь в степи ночевать, – отбивался Пшик от наседавшего Перибийноса.

– Налегке едем, – раздражённо буркнул Яцько, – в нашем кармане вошь на аркане. Барыша с нас, что с попа сдача.

– Раз так, дозвольте хоть ночь скоротать в весёлой компании, – сказал Пшик, таращась на приветливо потрескивавший костерок. Привычным движением, комкая костлявыми пальцами свой яломок, он заискивающе поклонился.

Матвий молча достал из сумы огниво и люльку, которую стал неспешно набивать ядрёным тютюном, меж тем не отводя глаз от умолкшего Пшика. После, выбив искру из кремня, старый козак раскурил тютюн и, наконец, промолвил:

– Что за веселье, коли мошна пуста? А вот, ежели байкой какой-никакой потешиться, так и ночь скорее пройдёт.

– Раз панове желают историй – у Йозефа они найдутся, – затараторил Пшик и подсел к огню, скрестив по-татарски, тощие ноги. – Такие истории, что век не забудете! Такие, что пальчики оближете…

– Ты, Яцько дремай, – перебил Пшика Матвий, – мой черёд караулить. А ты, – обратился он к торговцу, – балакай потише.

Яцько нахлобучил черкеску на глаза и, подсунув под голову руку, улёгся возле костерка. Однако, горькие думы так и терзали парубка. Хотелось ему поскорей выступить вместе с товарищами в поход. Может, где-нибудь в далёкой земле сложит он свою буйную голову. «Пусть безлюдная степь будет мне могилой, - печалился Яцько, - пусть чёрный ворон вместо попа читает молитвы надо мною, а дожди моют мои косточки, лишь бы не страдало больше сердце. Пропадать так пропадать!».

Не до сна было Яцько, и оттого невольно принялся он слушать Пшика.

- Как увидал я, пан, ваше огниво, так тотчас пришла на ум одна чудная история, - баил меж тем Пшик. - И не скажешь: давно ли она приключилась. Кто ж теперь разберёт? А, значит, жил некогда в преисподней чорт. Не то, чтобы самый важный из их бесьей породы, но и не самый меньшой по чину. И до того притомился чорт варить в котлах грешников, до того ему наскучили их стенания, что замыслил он задать тягу. Как уж получилось у него околпачить свою братию и как сумел он выскочить из пекла на этот свет — никто в целом мире не знает. Да только на то он и чорт, чтобы выделывать подобные штуки.

С той поры весёлое житьё настало у чорта. Сколько жинок чужих перепортил! Сколько кошельков стянул на ярмарках! Сколько сивухи выдул!

- Убей меня бог, брешешь! - оборвал Пшика Матвий. - Ведь всякий зараз бы всполошился, увидав его свиное рыло, рога и хвост.

- Невелика хитрость в шаровары хвост запрятать, а рога под высокую шапку.

- Брешешь, - упорствовал старый козак, - а харю! Харю-то свою поганую чорт куда денет?

- Сдаётся мне, не имели вы, пан, дела с лукавым, - мелко захихикал Пшик.

Крестным знамением осенил себя Перибийнос и произнёс:

- Оборони, господь!

- То-то и оно! Горазд нечистый обличья разные принимать, ему это, всё равно что козаку новый жупан одеть...

Перевернулся на другой бок Яцько. И долгожданный сон наконец одолел его. Привиделось ему, будто стоял он у полковничьей хаты. Вокруг козаки сгрудились, озорно зыркали, посмеивались меж собой. Сам грозный полковник вышел на крыльцо, разглаживая седые усы свои, и смерил Яцько чванливым взором: чего, дескать, надо? Охолонуло сердце парубка, а ну как на смех поднимет перед товарищами. Да делать уж нечего. «Приглянулась мне дочь ваша, пан полковник, - собравшись с духом отвечал Яцько, - да так приглянулась, что от тоски по ней сохнет душа моя! С тех пор, как повстречал Оксану на хуторе, только о том и помышляю, чтобы её в жёны взять!». Помрачнел тучей полковник от дерзких слов, нахмурил брови сердито. А козацкая братия давай гоготать да подтрунивать над незадачливым женихом. «Ишь куда метит наш Яцько, - зубоскалили одни, - к самому полковнику в зятья!». Другие вторили: «Обабился Яцько! Нешто это лыцарь? Панночкины юбки ему милее друзьёв-товарищей!».

Поднял руку полковник, и вмиг угомонились балагуры.

- Козак ты справный, Мовбигора, - молвил он тихо, но от той тишины в ушах зазвенело, - хотя простого не разумеешь! Доблесть да удаль для запорожского лыцаря хороши, спору нет. Однако, на кой та доблесть да удаль моей Оксане? Мягче спать ей будет на твоей доблести, слаще есть от твоей удали?! Для того ли растил я свою кровиночку, баловал и лелеял, чтобы обычному рубаке вот так отдать?! Не пара тебе моя Оксана!

Затрепыхалось сердце в груди, прихлынула кровь к голове, ноги, точно чужие, не слушались. Шатаясь пошёл прочь Яцько под хохот и гиканье всей компании. Да вдруг почуял, будто кто-то за рукав его схватил. Глянул Яцько перед ним козак незнакомый, верно, из другого куреня. Однако, вроде, и знаком тот козак, да никак не вспомнить откуда. Чудной козак! Одёжа на нём несуразно сидела, словно с чужого плеча. Сам тщедушен и кривоног. Кроме сабли, оружия никакого, да и сабля не сабля, а так — заусенцы на ногтях остригать. В глазах лукавство играло, едкая ухмылка кривилась на устах. «Постой, - сказал он, - разве можно отступать лыцарю?» С досадой отозвался Яцько: «Что тут поделаешь? Не пара!.. Дьявол всё побери! В первой же сече пусть изрубит меня турок или лях! Сгину! Пропаду!». Странный козак хитро прищурился и подмигнул: «Верно, пропадёшь. Да только к чему зазря пропадать?».

Тут Яцько очнулся ото сна. Смолкший на минуту Йозеф Пшик гнилозубо осклабился. В багровых отблесках костра, жалкое до того, обличье торговца разительно переменилось. Что-то отвратительно-змеиное выступило теперь в его заострённых чертах. Казалось, будто, усыпив бдительность жертвы, он уже приготовлялся жалить её смертельным ядом. 

Перибийнос не замечал перемены в Пшике и, уставившись на рдевший огонь, безмятежно посасывал потухшую люльку. И до того был невозмутим старый козак, до того покойно дремал весь мир вокруг, что усомнился Яцько: мало ли что почудилось спросонья.

Меж тем, мерзкая рожа торговца вновь приняла угодливое выражение.

- Что ни день, так спешил чорт в шинок. Выпивал кухоль вина и садился играть в карты с проезжими негоциантами, - продолжал Пшик своё повествование. - Везло ли бесу или умело плутовал он, да только любого в два счёта без гроша отпускал восвояси. Молва о том пронеслась по всей округе.

И вот, в один из вечеров чорт, по обычаю своему, торчал в шинке, поджидая какого-нибудь заблудшего простофилю. Шинок был пуст, потому как с недавних пор всякий насельник обходил его стороной. Исподлобья зыркал шинкарь из своего угла и шёпотом бранился на чём свет стоит.

- Перестань ворчать там, кухонная твоя душа, - гаркнул сердито чорт, ибо начинал уже скучать без карт.

Шинкарь притих и со злым усердием стал протирать тряпицей пустые столы. Тут дверь отворилась и вошла троица богато одетых хуторян, ехавших, как видно, с ярмарки. Стремглав кинулся к гостям возрадовавшийся шинкарь. Те, будто напоказ, не жалея денег, накупили всяческого кушанья.

Покамест угощались они горилкой да обильной закуской, чорт исподтишка разглядывал их. Один, облачённый в алую свитку, пылко толковал о чём-то своим приятелям, размахивая длинными, словно плети, руками. Приятели слушали его вполуха, предпочитая налегать на горилку.

- Уймись Мыкола, - брюзжал алая свитка, - будет уже дуть эту проклятую горилку! Так с пустыми карманами вернёшься, помяни моё слово! Ох, и попадёт же тебе от жинки, коли прокутишь барыши!

- Да чего ты, Петро, разнюнился, точно баба, - задорно отвечал окосевший Мыкола. - Захочу и спущу всё до нитки! Эй хозяин неси ещё вина, - закричал он и непочатая бутыль мигом оказалась на их столе.

- Вот ведь человек — дай ему сотню золотых червонцев, так он, пожалуй, и те промотает, не моргнув глазом! - бурчал Петро, отодвигая бутыль подальше от Мыколы.

- И не опостылело тебе возиться с ним как с дитятей? - вмешался третий с большой бородавкой на носу. - Пусть гуляет! Одним часом всех барышей ему никак не пропить, а свалится — мы его в бричку и домчим до самой хаты.

- Ты зазря не гутарь, Ничипор! - отозвался Мыкола и, пьяно икнув, спровадил себе в рот галушку величиной с кулак. - Это мы ещё поглядим, кто раньше свалится.

- Поглядим! Хоть на спор! - залихватски стукнул по столу Ничипор.

Петро страдальчески возвёл очи горе. Мыкола раскраснелся от негодования и уже, поди, придумывал, что ему ставить на кон, когда бес наконец решил, что настала самая подходящая минута.

- А не перекинуться ли нам в картишки, панове? - заискивающе молвил он, поднявшись из-за своего стола.

- Разве можно? - обернувшись, возгласили хором Ничипор и Петро. - Для того ли мы так знатно расторговались на ярмарке, шоб просадить всё в карты!

- Да кто ж, панове, сказал, что вы беспременно проиграете? - подначивал их чорт. - А ну как наоборот! Карты — такая штука, наперёд не угадаешь, кому повезёт.

- Ха-ха! С кем играть вздумал? - заливался Мыкола, утирая масляные губы и накручивая прокуренный ус. - Видишь, как дрожат они за свои поганые гроши! Бабы — одно слово!

- Мыкола, ей богу, до карт ли сейчас? - запричитал было Петро, но тут Ничипор подпрыгнул, будто на иголках, и взвизгнул истошным голосом:

- Это кто дрожит! Кто баба!

- Да эдак вы чубы себе повыдергаете, - ввязался в перепалку Петро и с самым невинным выражением лица вручил чорту колоду карт, поднесённую расторопным шинкарём. - Лучше сдавай-ка, добрый человек, покамест не дошло до драки.

Поначалу чорт брал верх над захмелевшими недотёпами. Мыкола порывисто теребил ус и приговаривал:

- Карта не кобыла, к утру повезёт!

Петро часто вскакивал, желая бросить игру, но товарищи усаживали его силой, заставляя продолжать. Ничипор хмурился и молчал, лишь изредка отпуская крепкое словечко.

И вот уже нечистый торжествовал внутри себя, как ловко обобрал он дураков, но удача вдруг отвернулась от него. Карта не шла. Хуторяне же мало-помалу отыгрывались. Игра настолько овладела лукавым, что он совсем не следил за противниками. А те, пользуясь случаем, перемигивались меж собой и подавали друг другу разные знаки. Не велика была премудрость угадать теперь в них искусных карточных воров. Однако, разгорячённый бес не желал останавливаться, пока под утро не проигрался в прах. Пуще всего горевал он об огниве, что последним на кон поставил.

- Пусть стану вечно скитаться я по свету, если не получу обратно моё огниво! - молвил он так свирепо, что у плутов подкосились ноги. - Эх, будь моя воля — отнял его бы тотчас, только проигранное назад силой не берут!

Обещал бес через три дня достать деньги и выкупить огниво.

- И, горе вам, коли вздумаете снова провести меня, - взревел он и, сверкнув очами, пропал в облаках дыма, испугав насмерть карточных воров, ибо ничего нет страшнее, чем нечистая сила. Долго ещё стояли они, будто вкопанные, не веря что живы, да ещё и с прибытком...

- На кой, чорту огниво! - воскликнул, казалось бы задремавший, Перибийнос. — Разве и без того в пекле мало жару?

- Чорту без огнива никуда, - толковал Пшик, - как же под котлами, где грешники варятся, огонь разводить! Огниво, поди, самая нужная вещь в преисподней. Да и, видно, непростое оно, раз бес о нём так радел. Однако, как говорится, чужое добро впрок не идёт: как придёт, так и уйдёт, - сказывал дальше Пшик. - На радостях напились пройдохи и спустили всё разом. А огниво, оно-то тонкой работы было, в полцены уступили проезжему шляхтичу.

Вот минуло три дня. Нашёл тех пройдох чорт. Кинул им тугой кошель — возвращайте, мол, огниво. Замялись воры, нечего им отдавать.

- Что ж вы, не послушали моих слов! - мрачно молвил им бес. - Ну, пеняйте на себя!

Сказано — сделано. Той же ночью зарезали Ничипора в драке. Пьяный Мыкола сверзился с моста в речку и утоп. Только Петро, заперевшись в хате, дожил до утра, а утром со страху повесился.

- Значит, после чорт стал ляха шукать? - спросил Яцько и, распрямясь во весь свой рост, потянулся до хруста в костях.

- Другого ему не оставалось, - задумчиво отозвался Пшик. - Однако, в конце концов, разыскал бес лишь могилу шляхтича. Как выехали ляхи с хутора, так и приключилась с ними беда. Налетели гайдамаки да перебили их, точно куропаток на охоте, а шляхтича на осине вздёрнули. Пропало без следа огниво. Так и рыскает с той поры чорт по миру, и не будет ему покоя, коли не вернёт себе огнива.

- Ну и поделом лукавому! - Перибийнос растянулся на тёплой мягкой земле, будто на перине.

Ветер стих. Напоенный терпким запахом степных трав, воздух сделался густым. Сквозь кудлатые тучи изредка выглядывала тусклая луна, окроплённая багрянцем.

- Душно што-то, никак к дождю, - зевая, вяло вымолвил Матвий и, повернувшись на бок, уснул.

- Должно быть, чорт дорого дал бы за огниво! - Яцько подкинул сухой травы в костёр и тот, на миг вспыхнув, едко зачадил, отпугивая кружившую мошкару. - Только, где теперь оно?

Заслезились очи хлопца. Но не дым был тому причиной.

- Вижу, вижу — измучила парубка дивчина! - с участием произнёс Пшик, мерзко ухмыляясь. - Тоскуешь по Оксане?

- От кого об Оксане прознал?! - вскинулся Яцько.

- Я больше того знаю! Знаю чем ульстить несговорчивого полковника.

- Так и я знаю, - в отчаянии махнул рукой козак, - да разве снюхается эдакий жирный индюк с голытьбой, вроде меня!

- Это что! Сегодня краюху чёрствую грызёшь, а завтра с жиру будешь галушки в сметану макать и свиньям на прокорм швырять. Всякое случается. - Пшик, ощерившись, подмигнул.

- Всякое, не всякое. Однако, полковник ждать не станет — выдаст дочь за какого-нибудь важного шляхтича!

- Тут ваша правда, пан, - согласился Пшик, - дело отлагательства не терпит. Что ж можно  сей же час всё устроить.

- Как! Ты верно изгаляешься, собачий сын? - зычно вскричал Яцько, позабыв об уснувшем Матвие, но старый козак даже не шелохнулся.

- Ничуть, пан. - Пшик приосанился и расправил сгорбленные плечи. Заискивающий тон вдруг уступил место повелительным нотам. - Коли стянешь огниво у Перибийноса, отсыплю золотых червонцев, сколько унесёшь. Пшик вынул из-за пазухи тугой увесистый кошель и подбросил его на ладони.

- Известно ли тебе, что делают с тем, кто ворует у своего же товарища? - Яцько, негодуя, схватился было за саблю. - Привязывают злодея к позорному столбу, а подле дубину кладут. И всяк мимо проходящий, бьёт вора дубиной и так молотят его, пока не издохнет! Таков закон на Сечи...

Запнулся на полуслове Яцько, осенило его, кто перед ним. Наступил тот самый момент, когда сбрасывает зло маску притворства и являет истинное обличье.

- Так убей, раз украсть не смеешь! Убей! - рычал Пшик. - Кто ж узнает, что ты убил? Какой толк в вашем братстве? Каждый сам по себе — вот закон!

- Изыди, нечистый! - Яцько истово перекрестился. - Прочь, вражье семя!

- Неужто дружба тебе дороже, чем горячие лобзания черноокой дивчины! Неужто лучше навеки сгинуть в степи, чем сжимать в объятьях разлюбезную свою Оксану и жить праздным богачом?

«Отчего я медлю? - дивился про себя Яцько, держа руку на сабле. - Разве не выручал меня в лихой схватке Матвий, не делился со мною последним куском хлеба на привале! Разве продамся я за горсть золота и убоюсь сразить окаянного беса!»

Однако, страшен извечный враг человека не рогами да копытами, а лживыми посулами, что стращают и губят душу.

«Но, коли поступлю по совести, так не видать мне Оксаны, другому отдаст она сердце. А я что? И, вправду, сгину на чужбине или упьюсь до смерти вином. Чем обязан я тем узам, что зовутся среди козаков товариществом? Что они против любви? Из-за них должен я отречься от Оксаны, от счастья! Да будь они прокляты — не стоят они моего счастья!».


* * *

- Экая свадьба, - сказал Панас, облизывая жирные губы, - такой свадьбы, пожалуй и в старину не водилось.

- Отменная свадьба, - подтвердил Омелько, утирая обильный пот, что пробрал его после тропака. - Ух! Горилки целую бочку выкатили! А музыкантов сколько! Уши закладывает, когда разом грянут.

- Всякий теперь здесь, - напыщенно произнёс Панас, выпячивая набитое брюхо, - и старшины тоже пришли.

- Известное дело, никто-нибудь, а сам полковник выдаёт единственную дочь, - глубокомысленно изрёк морщившийся Омелько, заедая огненную горилку караваем. - А жених чего смурной?

- Кто его разберёт? - махнул рукой Панас, сам того не замечая, как в руке его оказалась наполненная чарка.

- Чудно, что полковник дочь голоштаннику отдал.

- Да Мовбигора мешок золотых червонцев старому хрычу к ногам кинул! На, мол, тебе за дочь. Убрав мешок в кладовую, полковник обнял Яцько, как родного, и тотчас под образами благословил молодых.

- Да откуда у Яцько мешок с золотом?! - вскинулся Омелько.

- Не иначе как с лукавым спутался, - шёпотом ответил Панас.

- Брешешь! - пунцовый от выпитого Омелько тряхнул за грудки собутыльника.

- То мать твоя брехала, когда под лавкою лежала! - Панас пудовым кулаком ткнул в бок недоверчивому товарищу. Омелько со зла отвесил Панасу звонкую оплеуху. И дошло бы у них до драки, но тут нестройным оркестром вступили бандуры, кобзы и цымбалы.

Казалось всё что ни на есть пустилось в пляс. Ходуном заходила хата, забренчала посуда на столах. Дивчины в тонких, вышитых алой шёлковой нитью, сорочках и мягких сафьяновых сапожках, парубки в нарядных парчовых свитках, яловых красных сапогах, в чёрных смушковых шапках закружились вихрем по горнице. Важно подбоченившись, и выходя по одному, отбивали тропака старшины.

Лишь Яцько один сидел чернее тучи. Тяжело было у него на сердце. Опустив очи долу, не глядел он даже на Оксану, что павою плыла вокруг отца, пустившегося вприсядку. Яцько же, взлохматив свои смоляные кудри, что-то бормотал себе под нос: «Что наделал я! Пропал! Пропал!». Те, кому довелось мельком услышать его, думали, будто жалеет он о потерянной для него лыцарской вольнице. Но вдруг, подняв очи, обомлел Яцько, точно взглянул в пустые бельма явившегося с того света мертвеца и неистово крестясь бросился вон из хаты. Громовыми раскатами неслись вслед страшные слова, произнесённые то ли в его голове, то ли взаправду:

- Убил меня Яцько, предал! Сонного заколол! На панночку обменял мою жизнь!


 Так и пропал козак Яцько Мовбигора, будто в воду канул. Сколько не искали его — всё без толку. Самые несусветные слухи ещё долго будоражили воображение запорожцев. Иные говорили, будто это черти утащили Яцько прямо в пекло, потому как продал он душу нечистой силе за мешок золота. Другие сомневались. «Не таков наш Яцько, чтобы бесы запросто одолели его, - утверждали они. - Видно, золото то колдовскими чарами было заворожено, проклято — оттого и тронулся умом бедолага и не выдюжив мук, удавился где-нибудь в лесу, сгинув зазря».

 Так говорили, а что сталось с Яцько на самом деле, поди, теперь разбери. 

October 25, 2018
by Нилов Игорь
0
19

Сказание о Беловодье.


Игорь Нилов

О сколь любезно сердцу моему преданье старины глубокой,

Об острове, что вздыбился крутым утёсом из морской пучины.

На хладном камне живое древо проросло в той стороне далёкой,

Царит там счастье и покой, и позабыты суеты кручины.

 Издревле калики перехожие, скитальцы переброжие по свету странствуют. Прежде чем суму свою песнями да сказаниями наполнят по три пары лаптей истопчут, по три посоха изломают. Бредут по святой Руси калики лохмотьями обряжены, веревкой подпоясаны. Двери в избах отворяются, настежь оконца распахиваются. Высыпает на улицу люд честной, всяк песен да стихов диковинных послушать желает.

«Ай же вы, калики перехожие,

Братия нищая, наготой прикрытая.

Что видали вы в мире божием?

Везде ль простой люд горе мыкает?»

Держат ответ калики:

«Обошли с полсвета мы путями нехожеными.

Повидали земли разные, края далёкие.

Спину гнёт кругом чернь пред царями грозными,

Отымают рубаху остатнюю воеводы жестокие.

И в помине нету правды-истины,

В сердцах людских мерзость запустения.

За грехи наши все мы наказаны,

Станем на суде страшном во второе пришествие».

 Заплачет да покается народ православный, очистится душа слезами горючими. Расступятся тогда калики перехожие, выведут под руки среди них старшего – деда незрячего седовласого, и поведёт слепец речь такую:

«Слыхивал я ещё отроком про землю благодатную,

 За высокими горами да глубокими долами она спрятана.

Люди живут не тужат там жизнью богатою.

Святая правда-истина ими узнана».

 Поднесут старцу тогда чарочку пития медвянного, в пояс поклонятся.

«Ты уважь нас, дедушка, поведай,

Где лежит землица та обильная?

Кому ж она, родимая, заповедана?

И почто сокрыта страна праведная?».

 Усядется старец на камушек придорожный, мягким мхом поросший и заговорит тихим голосом.

«Коли захочешь отыскать землю непорочную, что меж православных Беловодьем именуется, то для началу иди в Москву, где божьих храмов сорок сороков. Молись во святых церквах белокаменных три дня да три ночи, дабы над тобой Христос смилостивился, не то заплутаешь в землях неведомых. После отправляйся в Казань басурманскую – град с высокою башней у врат крепостных. Миновав Казань, ступай дале к горам, что Камнем величаются, повстречаешь там Яик-реку широкую к морю Хвалынскому бегущую. А как горы с рекой одолеешь, вооружись молитвой да терпением, ибо вступишь на землю дикую пустынную, где кочевали некогда ордой ханы сибирские. Трудна стезя твоя будет, но ежели соблаговолит Господь и убережёт от напастей, что за каждым поворотом, аки тати хоронятся, доберёшься до реки Катуни. В верховьях оной разыщи деревню Усть-Уба, там спроси Петра странноприимца. За деревней, малость подале, горы снеговые, гребни их до небу достают. Коли чисты помыслы твои – не страшись иди тропами сокровенными, что Пётр укажет. За гребнями ледяными увидишь деревню другую — по названию Устьменская, там часовня есть, в часовне схимник Иосиф молитву творит. Любая душа пред старцем святым, точно книга раскрытая, кто со смирением да кротостью пришёл, кто истины алкает, того проведёт только ему ведомыми тропами до пустыни бескрайней. А за бесплодными песками, китайское царство простирается. Там уж недалече и до Опоньской стороны, что раскинулась на островах посреди океяна-моря. У нас край тот Беловодьем и прозывается.

Много бают дивного о Беловодье. Будто бы нет ни татьбы, ни воровства там, оттого и войска не заведено, и царской власти не поставлено. Закона писанного на островах тех благословенных ведать не ведают, ибо живут по правде, по чистой совести. Белые воды океяна-моря рыбой богаты, в лесах дремучих зверья в достатке, на полях пшеница да рожь спеет. Ни кручины, ни забот люду, что там поселился – ешь, пей, жизни радуйся да хвали имя Спасителя.

На большом самом острове бел-горюч камень лежит – всем камням мать. Змея хитрая Гарафена под тем камнем спит. А на камне злато деревцо растёт плодоносное, кроной в небесную твердь упирается, цветами серебряными украшено. На макушке древа железноклювая птица Гагана гнездится. Под древом старец сидит многомудрый, к нему ангелы для беседы с облаков спускаются.

Давным-давно покинул старец мир человечий. Не в мочь стало зреть ему как кривда повсюду над правдой-истиной измывается, как свет божественный тьма застилает».

Стало тут любопытно люду православному:

«Не взыщи с нас — дураки мы неотёсанны.

Научи: что такое свет тот, неведомый?

Сокрыто от нас сиянье правды-истины.

Укажи где ж сыскать его, заплутали мы».

Молвил в ответ слепец:

«Далёк, а недалече свет правды-истины.

Затерялись рукавицы, а торчат-то за поясом.

Отверзни очи да узри то, что спрятано:

Сияет ведь правда-истина в тебе самом».

Смутились при таких словах люди добрые.

«Те райские кущи уж, поди, зачарованы?

Верно, нам стёжка заветная и не покажется.

Лишь угодникам божьим Беловодие то уготовано,

Дураку же истины свет и во снах не привидится!».

Отвечал старик:

«Всякому путь отыскать в Беловодье надобно,

Душа чистая да мудрость древняя на тропу выведут.

Всякому счастья в Беловодье вкусить заповедано,

Коль уразумеет в себе правду-истину!».

А народ всё по-прежнему:

«Да откудова в нас сирых свет истины?

Не сдюжим мы далёкие странствия.

Во грехах по выю сызмальства взрощены,

Недоступна, видать, земля нам Опоньская».

Замолчал старик сконфуженный, а православные молчком по домам разбежалися. Подняли калики на ноги своего предводителя, снова в странствие снаряжаются. Побрели дале калики перехожие. Вьётся змейкою дорога длинная. Плывёт под небом песня заунывная. Позабыли позабросили край отчий вечные странники. За три девять земель лежит их путь-дороженька. Верно, лишь в краю, дотоле неизведанном обретут покой они, жажду утолив водицею белою. 

September 26, 2018
by Нилов Игорь
0
20
Show more