"Покидая нашу планету". Записки астронавта Джерри Линенджера о пяти опасных месяцах на станции "Мир". Ч.1, гл. 3

Начало

Привет, Россия

Когда председатель комитета по отбору астронавтов сообщил, что я был отобран, он также попросил не рассказывать об этом никому до завтра, поскольку именно на завтра была запланирована публикация официального пресс-релиза НАСА. Я хорошо усвоил принцип «болтун - находка для шпиона»*, поэтому решил считать эту информацию строго секретной и никому не рассказывать.

Когда я повесил трубку, люди в соседних кабинетах исследовательского центра стали спрашивать, чего это я так кричал. Я сказал им, что некоторые результаты моих исследований выглядят очень хорошо и я очень рад этому; по их взглядам я понял, что они считают, что я слишком усердно работаю. На следующий день мы с Кэтрин собирались лететь в Колорадо, чтобы встретиться с семьей моей сестры и провести там зимний отпуск. Я решил сохранить новость в тайне даже от неё, пока мы не отправимся в дорогу

Утром, когда мы садились в самолёт, я тихо попросил стюардессу передать записку пилоту, заверив её, что это связано с моей службой в военно-морской авиации, а не с угоном самолёта. Как только мы набрали высоту и выровнялись, пилот сделал объявление.

«Кэтрин Линенджер, пожалуйста, обратитесь к бортпроводнику».

Кэтрин посмотрела на меня с недоумением и беспокойством, затем помахала рукой. Бортпроводник попросила нас обоих встать.

Пилот продолжил: «Кэтрин, мы получили официальное сообщение из Космического центра Джонсона в Хьюстоне. Надеюсь, вам нравится острая еда и ковбойские шляпы, потому что в нём сказано, что коммандер Джерри Линенджер был отобран в астронавты, и, похоже, вы двое переедете в Хьюстон. Поздравляю!»

Кэтрин обняла меня и заплакала. Стюардесса подала нам бутылку шампанского из первого класса. Остальные пассажиры аплодировали и поздравляли нас. Когда мы выходили из самолета, я поблагодарил пилота за услугу. Я угадал: оба пилота были бывшими военно-морскими лётчиками и с удовольствием помогли военно-морскому полётному врачу. Мы отлично провели отпуск, празднуя и катаясь на лыжах.

Шесть месяцев спустя, в августе 1992 года, в возрасте тридцати семи лет, я прибыл в Космический центр Джонсона в Хьюстоне, штат Техас, вместе с двадцатью четырьмя другими кандидатами в астронавты. На протяжении многих лет группы вновь отобранных астронавтов прибывали на обучение в полном составе. Мы была четырнадцатой группой астронавтов-стажеров с тех пор, как более тридцати лет назад прибыла так называемая «первая семёрка» астронавтов.

В офисе астронавтов существует внутренняя традиция, согласно которой предыдущий набор, уже прошедший полную подготовку и начавший выполнять полеты, дает новым рекрутам ласковые, хотя и уничижительные прозвища. Поскольку наш набор был одним из самых многочисленных за всю историю, более опытные астронавты решили, что это означает, что мы будем сжирать, словно голодные свиньи, большую часть времени полетов на T-38, тренировок на симуляторах и, в конечном итоге, мест в космическом челноке. Старшие астронавты прозвали нас «Хрюшками»**.

Сначала я был довольно недоволен тем, что меня называли «хрюшкой». Но потом я понял, что мы еще легко отделались, узнав, что кандидатов в астронавты до нас называли «комками шерсти» и «личинками».

В отличие от «первой семерки», мы прибыли в космический центр без лишней шумихи. Хотя и была пресс-конференция, нас отнюдь не окружила толпа фотографов из журнала Life. На самом деле, большинство из нас считали, что статус астронавта может и неплох, но по сути он лишил нас всех привилегий и льгот, имевшихся на прежних местах работы. В число этих профессий входили классические «заготовки для астронавтов» — военные летчики-испытатели — но ряды «Хрюшек» включали в себя также физиков, астрономов, врачей, топ-менеджера, ветеринара и глубоководного дайвера.

Каждое утро мы шли пешком от парковки, которая находилась ближе к пастбищам для коров, чем к зданиям симуляторов и учебных классов — нам еще не выделили постоянные парковочные места — и попадали в заточение в классе на восемь или девять часов непрерывных лекций. Каждые два часа в нашу клетку входил новый инженер. С неизменной монотонностью в голосе эксперты объясняли, вплоть до каждой мучительно болезненной детали, как работают ракеты и для чего нужен каждый из двух тысяч переключателей в шаттле. После занятий нас часто отправляли на тренировки на симуляторе, которые длились до полуночи. Вот и весь гламур профессии астронавта.

Процесс подготовки астронавтов мне очень понравился, несмотря на то, что приходилось часами слушать сухие лекции инженеров. Мне очень повезло стать первым из своей группы кандидатов в астронавты, кто действительно полетел в космос. Моя первая миссия на шаттле состоялась в сентябре 1994 года — всего через два года после того, как мы впервые явились в НАСА для прохождения подготовки. Освоение всех навыков, необходимых для эффективной работы в космосе, требует времени. Хотя два года могут показаться долгим сроком для подготовки, на самом деле это был рекордный темп — на тот момент это был самый короткий период от начала подготовки до старта для любого астронавта. В прошлом некоторые астронавты, полностью подготовленные и готовые к полету, должны были ждать десять лет, прежде чем получали возможность отправиться в космос.

Я получил назначение на сложную и многогранную миссию. Выделю основные задачи: первое применение развёрнутых в космосе лазеров для исследований окружающей среды; развертывание и возврат на Землю спутника, предназначенного для исследования Солнца; производство кристаллов полупроводников в роботизированной установке; использование манипулятора шаттла для исследования влияния реактивной струи на окружающие корабль объекты; выход в открытый космос без привязного фала для испытания реактивного ранца системы самоспасения - первого за последние десять лет.

К счастью для меня, и, вероятно, по задумке НАСА, я был включен в экипаж, состоявший из очень опытных и, по большей части, уважаемых астронавтов. Да, в отделе [астронавтов] иногда случаются конфликты, которые лучше не обсуждать публично. Как и в любой профессии, некоторые пользуются большим уважением среди коллег, чем другие. Сделайте что-нибудь, что может дискредитировать астронавта, как в профессиональном, так и в личном плане, и вы упадете на одну-две ступеньки карьерной лестницы.

Будучи единственным новичком в экипаже, я многому научился под руководством коллег. Хотя каждый кандидат в астронавты проходит интенсивное обучение в соответствии с утверждённой программой у опытных инструкторов, наиболее важным аспектом подготовки к космическому полету является своего рода стажировка, во время которой ветераны космических путешествий делятся своими знаниями и опытом с новичками. Профессионалам было чему меня научить.

Командовал полетом капитан Ричард "Дик" Ричардс, выдающийся военно-морской летчик. Это был спокойный, невозмутимый рыжеволосый мужчина лет сорока, излучавший уверенность в себе и легко заливавшийся безудержным искренним смехом. Хохот обычно сопровождал рассказанную им самим шутку или, несомненно, веселую историю из его прошлого. Во время тренировок он мог так рассмешить экипаж (сидевший вместе на тренажере шаттла) и команду из восьми человек (слушавших радио и сидевших за пультами в отдельной рубке управления), что нас спасала надёжная фиксация в креслах ремнями безопасности.

Дик был не из тех, кому нравятся медицинские эксперименты, которые проводили над астронавтами, словно мы были "лабораторными крысами". Например, выходя из туалета, Дик подбрасывал высоко в воздух прозрачный пластиковый пакет для отходов с плескавшейся в нём еще теплой мочой, и кричал во все горло: "Наука!" За этим заявлением неизбежно следовал его смех. Клянусь, однажды, уже находясь на орбите, посреди ночи он своим криком "Наука!", который разнёсся по тихому шаттлу, нарушил мой неустойчивый сон (я спал, будучи привязанным к стене горизонтально, на высоте нескольких метров).

Дик Ричардс также знал, когда нужно быть серьезным, и был настолько компетентен, насколько это возможно. Он знал, что у него опытная и надежная команда, и сделал то, что, похоже, не под силу многим на его месте: распределил ответственность и соответствующие полномочия, а затем позволил команде выполнять свою работу. Поскольку это был мой первый полет, он поддерживал меня, заботился о том, чтобы я чувствовал себя комфортно и мог продемонстрировать свои знания. Так он помог мне стать полноценным астронавтом. К тому времени, когда мы оказались на стартовой площадке, мы были уверенной в себе и готовой к полету командой.

Лазер был нашей основной полезной нагрузкой. Нашей целью было доказать, что лазеры можно использовать для картографирования облаков на темной стороне Земли. Так как шаттл "Дискавери" был соориентирован открытым грузовым отсеком с установленным экспериментальным оборудованием на Землю, мы смогли составить топографию облаков в темноте внизу. Благодаря нашим успешным испытаниям, когда-нибудь может быть запущена серия спутников, оснащенных подобными приборами. Зная погоду на дневной стороне планеты, метеорологи будущего потенциально смогут более точно предсказывать её изменения.

Мы запустили спутник Spartan для наблюдения за Солнцем из отсека полезной нагрузки. Он летал независимо от шаттла в течение двух дней, прежде чем мы его забрали. Находясь в свободном полете, спутник смог выстроить очень точную ориентацию на Солнце и сделать снимки его короны и активности.

Чтобы определить влияние срабатывания двигателей ориентации шаттла на область, окружающую космический аппарат, мы установили чувствительные к давлению датчики на конце роботизированного манипулятора. Затем мы включили рулевые двигатели "Дискавери" и зафиксировали возмущение, ощущаемое датчиками. Собранная информация впоследствии будет использована для планирования стыковки шаттла с космическими станциями, корпуса которых окружены выступающими наружу широкими и тонкими солнечными панелями.

Мы также провели летные испытания нового реактивного ранца в стиле Бака Роджерса***. Реактивный ранец был прикреплен к задней части скафандров для внекорабельной деятельности (ВКД). Если астронавт случайно отсоединится от шаттла во время выхода в открытый космос, двигатели реактивного ранца включатся, и он сможет вернуться на космический корабль. Реактивные ранцы хорошо зарекомендовали себя и теперь регулярно используются в качестве дополнительного средства безопасности во время большинства американских случаев ВКД.

Полет на борту шаттла "Дискавери" был, конечно, потрясающим событием. Мощь старта, свобода парения и полета в невесомости, раскинувшаяся внизу как единое покрывало Земля, и, наконец, грохот бушующего огненного шара при входе в атмосферу. Мои ожидания в полной мере оправдались. И мне хотелось большего.

После возвращения в Хьюстон с посадочной площадки на базе ВВС Эдвардс в Калифорнии капитан военно-морских сил Роберт "Хут" Гибсон, руководитель отдела астронавтов, вызвал меня к себе в кабинет. Хут был ветераном полетов в рамках программы "Space Shuttle" и позже командовал первым стыковочным полетом "Шаттл-Мир". Беззаботный и непринужденный, Хут пользовался большим уважением среди астронавтов как человек с хорошими манерами, но без соответствующего самолюбия. Он играл на соло-гитаре в рок-группе Max Q****, состоящей исключительно из астронавтов (Max Q - это сокращенный инженерный термин, обозначающий максимальное динамическое давление, которое выражает максимальную механическую нагрузку на конструкцию. Max Q возникает не при достижении шаттлом максимальной скорости, а где-то между тридцатью секундами и минутой с момента его запуска. При Max Q на конструкцию воздействуют экстремальные "разрывные" силы, поскольку скорость полета во все еще плотной атмосфере быстро возрастает.). Он всегда пользовался усилителем, подаренным ему участником рок-группы The Eagles. И поэтому, несмотря на свое высокое положение, когда “бархатный” Хут вызвал меня к себе в кабинет, я не беспокоился.

Когда я вошел в его кабинет, Хут вскочил на ноги, сверкнул мальчишеской улыбкой и протянул руку для рукопожатия.

"Джерри, отличный полет! Добро пожаловать обратно на Землю. Поздравляю, астронавт Линенджер. Молодец".

В устах человека, которого мы все уважали, приставка "астронавт" звучала здорово.

"Спасибо, Хут. Как ты знаешь, полет в космос - это фантастика".

После небольшой беседы Хут перешел к делу. "Ты подумал о том, что мы обсуждали перед твоим полетом?"

"Ты имеешь в виду полет на космическую станцию "Мир"?"

Я сказал ему, что мы с Кэтрин по-прежнему увлечены игрой. У моей жены была сильная тяга к приключениям, она хотела путешествовать и жить в разных уголках мира. Я понимал ее неугомонность. Я чувствовал то же самое, пока мой образ жизни на флоте не умерил это желание. Я сказал Хуту, что для меня, офицера ВМС США, работа с русскими - весьма непростая задача, но добавил, что, по моему мнению, это был бы полезный опыт.

- Отлично! - Сказал Хут, - Потому что мы по-прежнему считаем тебя лучшим кандидатом на эту работу. Тебе бы лучше побыстрее уйти в послеполётный отпуск, потому что скоро нужно будет начинать учить русский язык. Мой план состоит в том, чтобы ты стал основным членом экипажа миссии NASA-3/Mir-22. Так как до полета времени немного, ты не войдёшь ни в какой дублирующий экипаж - просто отправляйся туда и сделай это с первого раза.

- Звучит заманчиво. Спасибо, сэр.

- Ещё раз, Джерри, ты отлично поработал во время полета, а также хорошо послужил нашему военно-морскому флоту и нашей стране. Удачи.

И вот, только что вернувшись из головокружительного турне по планете, я направлялся в Россию.

В то время, в сентябре 1994 года, большая часть населения Америки (включая и, как ни странно, астронавтов) почти ничего не знала о российской космической программе. Мы знали только, что между американцами и русскими намечается новое политическое сотрудничество. Программа называлась "Шаттл-Мир" или "Мир-Шаттл", в зависимости от того, на каком полушарии Земли вы живёте.

Мне удалось собрать воедино несколько разрозненных фактов, касающихся программы и российской космической станции "Мир". В марте 1995 года американский астронавт Норм Тагард должен был отправиться на "Мир" с двумя космонавтами в российском корабле "Союз". Он должен был вернуться через 115 дней в составе того же экипажа, но на этот раз на борту шаттла. Затем, начиная с марта 1996 года, должна была состояться серия из четырёх полётов, в ходе которых четыре американских астронавта, сменяя друг друга, работали бы на "Мире". В то время планировалось, что первой полетит Шеннон Люсид. Дальше её должен был сменить я, а меня, в свою очередь, сменил бы Джон Блаха. Кандидатура сменщика Джона еще не была выбрана.

Каждый из нас стартовал и возвращался бы на нашем шаттле, в то время как российские коллеги будут добираться на космическую станцию и обратно на российском корабле "Союз". Соответственно экипаж "Мира" будет состоять из двух космонавтов и астронавта. Продолжительность наших полетов должна была составлять от трех до пяти месяцев. Позже мы с Джоном поменялись местами, чтобы я мог совершить выход в открытый космос. Гораздо позже были добавлены еще две длительные миссии.

"Мир" был старой космической станцией. Первый модуль, называемый базовым блоком, был выведен на орбиту в феврале 1986 года. С течением времени были добавлены еще три модуля. Еще предстояло запустить два последних модуля - "Спектр" и "Природа", строительство которых финансировали США. В процессе эксплуатации "Мир" некоторое время находился на орбите без экипажа, но в середине 1990-х полёт в таком режим не представлялся возможным из-за возросшей сложности обслуживания станции. Трехместный корабль "Союз" с самого начала использовался для доставки космонавтов на орбиту и на Землю.

В то время как обычная длительность пребывания космонавтов на "Мире" составляла от трех до шести месяцев, двое космонавтов находились на "Мире" непрерывно более года, установив рекорд выносливости. Более шести месяцев ни один из них не занимался целевой работой — они были слишком измотаны. Российский ЦУП передавал все важные задачи новым членам экипажа, которые продолжали сменяться. Несмотря на то, что во второй половине полёта эти космонавты меньше работали, они, тем не менее, проявили упорство и доказали, что можно оставаться в космосе в течение года.

Экономический кризис в Советском Союзе в начале 1990-х годов едва не вынудил СССР отказаться от "Мира". Только благодаря сотрудничеству с космической программой США русские смогли финансировать дальнейшую работу космической станции на орбите. Это партнерство было продиктовано необходимостью, а не стремлением к сотрудничеству.

Не каждый астронавт и даже не большинство астронавтов хотели бы отправиться в Россию. Программа "Шаттл-Мир" была новой, и еще предстояло выяснить, можно ли осуществить полеты без задержек. Российские технологии рассматривались как уступающие американским и грубые. И хотя реальную степень опасности до начала регулярных совместных полётом оценить было невозможно, большинство астронавтов подозревали, что космическая станция "Мир" устарела, возможно, ненадежна и небезопасна и представляет собой явный технологический шаг назад по сравнению со Спейс шаттлом. Астронавты, которые уже были назначены на полеты на шаттлах или которые думали, что их назначат на полет в ближайшем будущем, рассматривали участие в программе как угрозу их перспективам быстрого возвращения в космос.

Многие астронавты, хотя и были в восторге от десятидневных полетов, не испытывали желания находиться в космосе месяцами напролет. Пилоты шаттлов, по большей части, не проявляли интереса, поскольку не могли управлять ничем во время полета на космическую станцию или с нее. Эта задача была бы возложена на экипаж шаттла, а не на американского астронавта, участвующего в длительном полёте на "Мире". Кроме того, поскольку в России не было самолетов, на которых летчики могли бы летать во время обучения, их лётные навыки постепенно бы терялись.

Астронавты с маленькими детьми также отказывались от участия. Можно ли было ожидать, что молодым людям понравится жить на изолированной базе в течение почти двух лет и говорить только по-русски? И, наконец, если говорить начистоту, некоторые военные офицеры-астронавты просто не могли смириться с мыслью о сотрудничестве с нашими бывшими противниками в холодной войне.

Но для меня возможность войти в число первых американцев, которые будут жить на российской космической станции, казалась именно тем авантюрным предприятием, которое в первую очередь побудило меня стать астронавтом. Я мог участвовать в ранней стадии колонизации космоса. Я мог бы отбросить свою враждебность к нашему бывшему военному противнику и вместо этого работать с ним над достижением общей цели. Как врач, всегда восхищавшийся приспособляемостью человеческого организма, я был в восторге от перспективы понаблюдать за тем, как мое собственное тело и психика могут адаптироваться к длительным космическим путешествиям. Как бы я перенёс условия полной изоляции? Кроме того, меня очень привлекала перспектива руководить собственной лабораторией в космосе. Я бы отвечал за реализацию работы ведущих исследователей со всего мира.

Для профессионального астронавта возможность месяцами наблюдать и изучать Землю, осваивать новые системы космического корабля, совершить облет станции в спускаемом аппарате "Союза" и выходить в открытый космос была чрезвычайно привлекательной. Ну и что с того, что русские все еще используют капсулу, которая была не намного более совершенной, чем американский космический корабль "Джемини"? Ну и что с того, что космическая станция "Мир" была не более совершенной, чем наша винтажная "Skylab" из 1970-х? Это было бы славное приключение.

Мне всегда нравилось беседовать с Джоном Янгом, американской легендой, который участвовал в двух полетах "Джемини" (1965, 1966), двух полетах "Аполлона" (включая ту миссию с поездкой на лунном багги в 1972 году) и двух полетах космического челнока (командовал первым полетом шаттла в 1981 году). Джон, все еще служащий нашей стране в качестве главного астронавта НАСА, являлся человеком, на которого равняются астронавты. Всякий раз, когда капитан Янг, почти застенчиво, опустив глаза, рассказывал мне о днях жизни в тесных капсулах и о том, что в те годы как будто не было ничего невозможного, я испытывал острое чувство сожаления, что меня тогда там не было. Поездка в Россию казалась мне единственным шансом ощутить хотя бы частичку той революционной эпохи.

Назначение пришло в удачное время для меня лично. Поскольку в то время у нас не было детей, переезд в Россию для нас с Кэтрин был сравнительно легким делом. Она была идеальной парой для такого предприятия — пожалуй, она была в большем восторге от авантюрных аспектов нашего путешествия в Россию, чем я. Сказывались и практические карьерные соображения. За моим плечами был один полёт на шаттле, на который меня быстро назначили отчасти для того, чтобы я получил право лететь на "Мир".

Заместитель директора Космического центра имени Джонсона Джордж Эбби мудро поступил, решив, что любой человек, направляемый в Россию, должен слетать в космос и полностью обучиться работе с системами шаттла, прежде чем его назначат на куда более сложную миссию на "Мир". Во всяком случае, во время моего первого полета в космос я понял, что вхожу примерно в 10% счастливчиков, которые с самого начала чувствуют себя в космосе физически идеально. Джордж Эбби смог убедиться, что на меня можно положиться, что я справлюсь со своей работой.

Теперь я, скорее всего, находился в конце очереди из других членов группы "Хрюшек" на следующий полёт. Ожидание, несомненно, будет долгим — по крайней мере, два года, а возможно, и дольше. Полет на "Мир" был реальной возможностью вновь отправиться в космос. Я был в восторге от того, что меня так быстро назначили на другую миссию, хотя, честно говоря, я очень слабо представлял, что именно она повлечет за собой.

Через месяц после моего разговора с Хутом я покинул Космический центр имени Джонсона и направился в Институт иностранных языков Министерства обороны в Монтерее, штат Калифорния, чтобы начать пятинедельный ускоренный курс русского языка.

Несмотря на все мое формальное образование, я так и не овладел иностранным языком, кроме нескольких фраз на тагальском, усвоенных за два года жизни на Филиппинах, и некоторые из этих фраз лучше не повторять. Необходимость изучать русский язык — на "Мире" мы будем говорить только по-русски и общаться только с центром управления полетами (ЦУП) в Москве, а не в Хьюстоне, в течение всей миссии - странным образом привлекала. Я всегда чувствовал себя виноватым и ленивым, довольно эгоцентричным американцем, из-за того, что не овладел иностранным языком. Моя сестра Карен, которая была отличницей как в колледже, так и в аспирантуре Мичиганского университета, преподавала в старших классах французский и испанский языки. Когда я рассказал ей, чем собираюсь заняться, она ответила, что для нее изучение языков стало почти естественным. "Должно быть, это заложено в наших генах, Джерри. У тебя все получится", — заверила она меня. При этом она предупредила меня, что русский - один из самых сложных языков.

Полуостров Монтерей был окутан туманом, когда я прибыл в Военный лингвистический институт (DLI), который находится под управлением армии. Расположенный недалеко от основания полуострова, на склоне холма, откуда открывается вид на Консервный ряд Стейнбека, институт представляет собой пестрое собрание зданий. На склоне холма расположено несколько величественных зданий в испанском стиле с красными черепичными крышами. Следующий ярус состоит из недавно построенных зданий из шлакоблоков, которые расположены на военных базах по всему миру по парам и по тройкам. На самом нижнем ярусе расположены учебные помещения: стандартные военные казармы 1950-х годов, выкрашенные в кремовый цвет и стоящие аккуратными рядами друг за другом.

В период расцвета холодной войны отделение русского языка было самым крупным в DLI. Однако после её окончания численность сократилась более чем вдвое. Оставшиеся преподаватели, упорно цеплявшиеся за свою службу, были благодарны НАСА за то, что оно предоставило им работу.

Протокол был превыше всего. После беспокойной ночи, проведенной в незнакомой постели в непривычной обстановке бетонного офицерского общежития, я в 7 часов утра, согласно инструкции, явился в комендатуру DLI. Меня встретил суровый полковник с бочкообразной грудью, чья фамилия была просто непроизносимой, но заканчивалась на "скис". Его внешность больше соответствовала командиру танкового батальона в бывшей Восточной Германии, чем преподавателю иностранного языка в солнечной Калифорнии.

С сильным акцентом полковник рассказал мне, что институт занимается подготовкой студентов с 1940-х годов и на протяжении многих лет экспериментировал с различными учебными программами, пытаясь повысить их эффективность. Основываясь на этом историческом опыте, было установлено, что для того, чтобы обучить человека владению французским или испанским языками, требуется шесть месяцев. Чтобы овладеть японским или китайским, требуется два года целенаправленного обучения в полный день. Он подчеркнул, что сократить это время не получится. Более сложный, чем романские языки, но менее сложный, чем восточные, русский язык требовал напряженных полуторагодичных занятий. Он снова повторил, что не знает никаких способов срезать путь.

Затем он поднялся из-за стола и застыл неподвижно, словно по стойке "смирно". Мне не предлагали сесть, поэтому я всё ещё стоял; но, когда он встал, я расправил плечи и еще больше выпятил грудь, стремясь соответствовать его позе. Он крепко пожал мне руку и без тени улыбки сказал: "Удачи, коммандер Линенджер, выучить язык за пять недель". Я чуть было не попросил разрешения убираться восвояси — эта фраза осталась у меня в голове со времен учебы в военно-морской академии — но вместо этого просто кивнул, повернулся и ушел. Размеренной походкой спустился с холма к учебным корпусам, уже начиная сомневаться в том, что затея с русскими была такой уж хорошей идеей.

Я столкнулся с дилеммой. До моего полета оставалось всего полтора года. Помимо изучения русского языка, я должен был освоить системы космической станции "Мир", космического корабля "Союз" и научную программу США, запланированную для полета. Мне также пришлось готовиться к выходу в открытый космос в российском скафандре, создав прецедент — я в таком случае стану первым американским астронавтом, совершившим выход в открытый космос с российского космического корабля. Кто-то в НАСА решил, что, хотя всем остальным может потребоваться полтора года, чтобы выучить русский язык, Линенджер был одновременно умен и обучаем. Более вероятно, впрочем, что, поскольку этот период времени элементарно не укладывался в расписание, НАСА попросту проигнорировало пятидесятилетний опыт DLI в преподавании иностранных языков и разработало мое расписание в соответствии с заранее установленным графиком. Несмотря на ободряющие слова моей сестры, я не был одарён в изучении языков. Я с трудом освоил кириллицу во время индивидуальных занятий с моим преподавателем-шизофреником. (В какие-то дни он был достаточно вежлив, в другие — чуть ли не буйный сумасшедший, орущий на меня, слава богу, на совершенно нечленораздельном русском. Оно и понятно, он головой отвечал за то, чтобы за пять недель сделать меня компетентным, и время от времени впадал в панику.) Я быстро сообразил, что могу бросить вызов своим генам. Через пять недель я собрал свои чемоданы, попрощался с укутанными туманом лающими тюленями на берегу Монтерея, сказал им "zdrastvutye" и "dosvedanye" — (единственные два слова, которые я мог уверенно произнести по-русски, были "здравствуйте" и "до свидания"), — и направился в заснеженную Москву.

Продолжение