Триангуляция - 2
Я без сил падаю ничком на полковника, пытаясь поймать сорванное дыхание. Ткань форменных брюк неприятно царапает разгорячённую кожу, член упирается куда-то в район щеки, раздражая жёстким краем ширинки. Внутри одновременно пожар и пустыня. Отголоски затухающего оргазма, застилающая глаза злость и чёрное отчаяние.
Я бы завыла, но не могу. Нельзя. Никто не знает, что способно завести безжалостный чип в голове. Я — неудачный эксперимент, первая попытка. Плохо поддающийся контролю тестовый объект. Элемент хаоса. Управлять сложно, отпустить опасно, уничтожить жалко.
Я позволила себе выйти из образа, нарушила правила заданной сценарием роли.
И выжила. Даже не стёрта. Поводок не сработал.
Полковник подо мной тяжело дышит, медленно приходит в себя. Совсем скоро странная пелена, позволившая мне протестировать границы дозволенного, спадёт, и он снова перехватит контроль.
Стоит только пустить в голову эту мысль, как меня поднимает эволом. Я повисаю в воздухе в странной изломанной позе, как марионетка с обрезанными верёвочками. Гравитация сжимает лёгкие, не даёт сделать нормальный вздох, только выдавливает из груди оставшийся воздух, заставляя бессильно открывать рот c трудом пропуская внутрь хоть немного кислорода.
Полковник поднимается одним мощным текучим движением, взгляд лиловых глаз вспыхивает… Злостью? Благодарностью? Я же заставила его реализовать очередную фантазию. Сделала так, как он втайне желал, но не имел права просить.
Хотелось бы думать, что это благодарность, но я не так наивна.
Его контроль над эволом идеален. Я не могу шевельнуть даже пальцем, но при этом полковник виртуозно перемещает меня в пространстве. Он подходит почти вплотную, касается щёки холодными стальными пальцами, сжимает подбородок до боли, заставляя откинуть голову назад и обнажить шею. Пульс заходится, кислорода едва хватает на то, чтобы продолжать смотреть в горящие лиловые глаза. Поле зрения мутнеет, остаётся только этот связывающий нас яростный огонь. Пульсирующая слабой надеждой нить или очередной хозяйский поводок? Синеющие губы сами расплываются в сумасшедшей улыбке и шепчут без слов: «Убей». Это звучит почти как «Освободи».
Тонкая цепь невысказанных общих мыслей связывает нас туже верёвки.
Он не хуже меня знает, каково это — жить на вечном поводке без права на ошибку. Знает, каково это — восстанавливать своё «я» по кусочкам.
Гравитация швыряет меня грудью в стол, полированный край больно врезается в бёдра.
Злость и ярость нам разрешены.
Любовь, привязанность, трепет? Солдатам они не нужны.
Идеальный контроль или минутная слабость? Последним штрихом из волос медленно вылетают шпильки. Он так хорош, что каждая из них бесшумно втыкается в стол в экзотическом рисунке совершенно не сгибаясь. Тугой пучок водопадом рассыпается по плечам, хочется благодарно застонать, но горло всё ещё в тисках гравитации.
Я становлюсь ещё больше похожа на неё. Хотя скорее на ту девочку из далёкого прошлого, смотревшую на других детей из-за матового лабораторного стекла без права прикоснуться.
Полковник не оставляет времени на рефлексию. Со мной он не умеет быть нежным.
Давление гравитации отпускает, сменяясь тяжестью его тела. Суставы заломленных за спину рук дают о себе знать всполохами мимолётной привычной боли. Стальная хватка протеза оставляет на запястьях следы, которые придётся скрывать под широкими обшлагами кителя. Он не чувствует врезающихся форменных запонок, не догадывается, как стучит под пальцами заходящийся пульс. Острый край петлиц на воротничке напоминает о себе, врезаясь в шею. Просто ещё один отвлекающий фактор. Не более.
Я чувствую, как быстро остывшей в кондиционированном воздухе влажной кожи касается скользкий латекс, и медленно выдыхаю, готовясь к знакомой вспышке боли. Тело сжимается само, пытаясь сопротивляться вторжению. Всё внутри деревенеет. Это не предвкушение, не страх, скорее ожидание.
Он входит одним резким движением до самого конца, заставляя слёзы брызнуть из глаз. Мышцы протестующе стягиваются, пытаются не пустить, не дать вторгнуться, добраться до глубин естества, как любят писать в романах. Я закусываю губу, сдерживая рвущийся невольно крик. По подбородку стекает капля крови и неторопливо, как в замедленной съёмке, пачкает ещё недавно белоснежную рубашку.
Боль смешивается с ещё гуляющими под кожей отголосками оргазма, взрывая нервные окончания.
Полковник наматывает мои волосы на кулак, заставляя выгнуться и посмотреть в экран. Я чувствую, как он останавливается, почти милосердно позволяя мне хоть немного расслабиться. Хриплое дыхание обжигает, когда он склоняется над ухом, внимательно глядя на разворачивающееся действие.
Мягкий желтоватый свет окутывая хрупкое обнажённое тело, словно любимую модель в ловких руках опытного фотографа, выгодно подчёркивая мягкие изгибы. Он уютный и так непохож на холодный люминесцентный синий бездушных флотских ламп.
Рыжие волосы водопадом рассыпаны по хрупким бледным плечам, короткий вьющийся влажный от пота локон прилип ко лбу, алые губы чуть приоткрыты, глаза закрыты. Почти Мадонна со старинной картины: само олицетворение чистоты и невинности.
Например, на блондинистую голову между широко расставленных ног или аккуратную грудь с набухшими острыми сосками, судорожно вздымающуюся, когда она выгибается навстречу своему сладкому мучителю.
Он стоит перед ней на коленях почти в молитвенной позе. Натруженные губы воспалённо блестят, лицо перепачкано в её смазке. Вездесущая камера точно улавливает даже малейшие детали, каждое его самое неуловимое движение. Пальцы ритмично входят в неё, чуть надавливая вперёд и вверх. Разрешение отличное, полковник знал, что выбрать. Картинка настолько чёткая, что видно, как сокращаются налитые кровью от возбуждения мышцы или как течёт на обивку дивана прозрачная жидкость. Любовник смотрит на неё с благоговением, таким же, как и полковник. Во взгляде смесь из обожания, вожделения и жажды.
Она запускает руку в светлые волосы, почти серебряные пряди скользят между пальцами и притягивает его к себе, заставляя уткнуться лицом в промежность. Он покорно склоняется, старательно высовывая напряжённый блестящий язык, щекочет набухший от возбуждения клитор самым кончиком.
Я прилипаю взглядом к экрану против воли. Жёсткая хватка и намотанные на кулак волосы не позволяют мне оторваться от этого возбуждающего и вызывающего глухую ярость зрелища. Тело реагирует отдельно от разума, посылая по позвоночнику горячую волну от затылка к промежности.
Она извивается, пытается вывернуться, утопая в обострившихся ощущениях, запрокидывает голову, лицо искажает гримаса удовольствия, руки мечутся в попытках то ли оттолкнуть, то ли притянуть старательного любовника ближе.
Полковник вновь начинает движение. Каждый толчок копирует ритм входящих в неё пальцев на экране. Я судорожно кусаю губы, сдерживая стон от прокатывающейся горячей волной боли, сжимаю кулаки заломленных рук так, что ногти рвут кожу.
Это изощрённая пытка, кажущаяся бесконечной агония сжимающихся в спазме мышц и одновременно яркие вспышки удовольствия, когда он попадает точно в сплетение чувствительных нервов.
Она на экране выгибается, теряясь в экстазе. Голова запрокинута. Губы чуть приоткрыты в немом для меня стоне. Гримаса искажает идеальные черты лица. Яркие красные пятна раскрашивают бледную кожу груди. Тонкие ниточки вен проступают на точёной шее.
Перед моими глазами встаёт восхищённое, блестящее от смазки лицо блондина, когда он смотрит на то, как она кончает, истекая прозрачной жидкостью, почти ломая ему пальцы.
Чёртова камера улавливает мельчайшие детали. Он изливается ей на грудь, едва касаясь себя, буквально сделав пару движений. Белёсые капли медленно стекают по соскам. Сперма попадает на её губы. Неторопливо он размазывает её кончиками пальцев, а затем жадно целует, чуть оттягивая растрёпанные волосы. Во взгляде ярких голубых глаз светится она.
Зависть. Мой родной, лелеемый годами смертный грех. Я хочу так же. Ощущать себя любимой, драгоценной, желанной, а не просто полезным объектом эксперимента.
Движения во мне ускоряются, практически сливаются в одно. Я почти не чувствую физической боли, только отголоски где-то внутри. Инстинкт самосохранения загоняет недозволенные эмоции глубоко внутрь, прячась за тонкой ширмой из горящей злости и ярости. Полковник сжимает мои запястья чуть сильнее, когда судорога оргазма доходит до стальных пальцев. Протез не успевает отработать и заглушить паразитарную реакцию мозга, снижающую эффективность.
Всё происходит почти в полной тишине: гнетущей, неестественной, похожей на вакуум глубокого космоса. Если бы не пошлые хлюпающие звуки соприкосновения плоти об плоть и едва слышный гул вентиляторов, если бы они и притягивающая нас к земле гравитация, всё происходящее можно принять за архивную съёмку неуставных отношений где-нибудь на борту патрульного корабля. Трибунал был бы нам обеспечен.
Полковник чуть задерживается, вздрагивает, словно включаясь. В этот момент мне хочется залезть к нему в голову. Что он чувствует? Стыд? Облегчение? Или ничего? Какие эмоции ему разрешены? Как крепко поводок держит его?
Рука больше не стягивает волосы, позволяя мне оторваться от проклятого экрана. Обмякающий член выскальзывает, заставляя меня выдохнуть в облегчении. Тело неудовлетворённо ноет, пустота внутри почти болит, не так, как когда он был во мне. По-другому.
Полковник не отпускает до конца. Стальные пальцы всё ещё держат руки за спиной, хоть и чуть мягче, или это мне кажется? Отличник не может не завершить миссию.
Сейчас его миссия — я. Последний шаг в сценарии, позволяющий поставить галочку «готово», перевернуть страницу, завершить текущие задачи, удовлетворив всем условиям эксперимента.
Я чувствую его живые тёплые пальцы, входящие мягко, почти нежно. Ещё один шаг в сторону. Проверка границ? Благодарность? Тело, обманутое отсутствием боли, отзывается на немного неловкие, непривычные прикосновения. Взбудораженные нервы отправляют в мозг яркие вспышки удовольствия, погружающие меня в редкий момент блаженного небытия.
Нам обоим уготовано место в аду.
⮜ Предыдущая часть Следующая часть ⮞