Триангуляция - 3
Штаб флота. Кабинет генерала N
Я стою навытяжку, упёршись взглядом в стену.
Тяжёлый после полевой формы китель непривычно давит на плечи, почти зажившая рана на животе неприятно ноет, противно напоминает о навсегда потерянных возможностях. В теле стало ещё немного больше синтетики, от которой зависит жизнь.
Адъютант зачитывает приказы о назначениях. Сослуживцы, разумеется, незнакомые, уходят, кто радостно, кто с перекошенным лицом. Не очень понятно, зачем нас всех согнали сначала в один коридор, а затем и в кабинет, и почему я торчу здесь до сих пор, войдя чуть ли не одной из первых.
Я смиренно жду, когда очередь доберётся до меня. Единственное желание — свалить от этого опостылевшего официоза обратно на передовую, забыть, как страшный сон, всё: аварию, травму, госпиталь. Просто вернуться к понятным задачам и прямым приказам. В относительную безопасность и стабильность без штабных подковёрных игр, подальше от глаз высокого начальства.
Как назло, моё место сейчас ровно напротив генеральского стола, и каждый получающий папку проходит мимо, иногда специально или случайно задевая и так напряжённые ноющие мышцы.
Время тянется, как жевательная резинка. Бубнёж адъютанта раздражает всё больше. Китель давит сильнее, притягивает к земле, убивая саму память о полёте. Сколько я уже тут стою? Час? Два? Чёртова дисциплина.
Последний получивший назначение, наконец, выходит из кабинета. Дверь глухо чавкает, и в следующий момент раздаётся знакомый голос. По телу бегут мурашки. Короткие волосы на затылке встают дыбом. Я оказываюсь между двух опасных хищников.
Генерал и профессор. Прямые владельцы изрядно ослабшего на передовой поводка решили напомнить о себе. Идеологи или марионетки института Кибернетики. Я сглатываю, догадываюсь, что для меня приготовлено что-то особенное. Чувства обостряются до предела, сердце разгоняется, в крови плещется адреналин. Ещё немного и сработает чёртов чип, раздастся механическое: «Запускаю процесс активации… Выполняю принудительное удаление…», означающее очередную маленькую смерть моего «я».
Три глубоких вдоха и неторопливых выдоха. Небольшая хитрость, позволяющая замедлить биение сердца, отсрочить повисший приговор. Я успеваю взять эмоции под контроль. Я научилась сдерживаться в любой ситуации. Боль — отличный мотиватор.
Холодные голубые глаза генерала смотрят на меня с отческой гордостью. Его неидеальный маленький солдат, его девочка, справилась с очередным испытанием.
Два острых внимательных взгляда направлены на меня. Мучители ждут, изучают, проверяют сорвусь ли я, сработает ли триггер.
Повисает тягучая противная тишина, как будто за мгновение до локального ада. Снаряд уже упал, цепную реакцию не остановить, воздух словно уплотняется, стягивается в одну точку, выгорает, образуя вакуум, чтобы в следующий момент пламя с грохотом снесло всё на своём пути огненной волной объёмного взрыва.
Я перестаю моргать и, кажется, дышать. Внутри упругой взводится пружина знакомой, податливой разрушительной силы, готовой испепелить всё живое. Эвол послушен только моей воле, как бы ни старался профессор. Первобытная мощь отказывается подчиняться чужому контролю, ей нужна свободная воля, и любое вмешательство в мой разум словно размыкает переключатель управления.
Возможно, это одна из причин, почему я ещё жива. Флот не может позволить себе лишиться ценного кадра, сильного эволвера.
Они ещё не смогли найти способ полностью меня подчинить, хоть и пытались.
Не знаю, сколько было этих самых попыток. Небольшое преимущество жизни с чипом: я не помню всей испытанной боли, о ней напоминают только редкие спонтанные реакции, то и дело возникающие на пустом, казалось бы, месте.
Профессор приближается медленно, почти касается спины, обходит кругом, осматривает с ног до головы, задумчиво хмыкает и кивает генералу.
— Вольно, лейтенант. — Приказ позволяет немного расслабить уставшие мышцы.
Меня не собираются убивать, во всяком случае прямо сейчас. Еле сдерживаемая внутри сила, разбуженная инстинктом «бей или беги» немного успокаивается.
— Ваше назначение. — Генерал кладёт на стол папку так, чтобы я могла дотянуться. — Приступаете через неделю. — Рядом ложатся ключи от квартиры и машины. — Свободна.
Я беру под козырёк форменной фуражки, забираю документы, даже не ознакомившись, и, стараясь не ускорять шаг, иду к вожделенной двери, отделяющей от относительной свободы. Уже приложив карту к сенсору, я слышу вкрадчивое в спину:
— Будьте хорошей девочкой, лейтенант. Не разочаруйте нас. — Тихий ровный голос профессора и, казалось бы, невинная фраза, бьёт по напряжённым нервам, как удар под дых. Меня хватает на то, чтобы выйти, не вздрагивая, пройти по длинному коридору под взглядом вездесущих камер, позволив себе минутную слабость только в лифте.
Я закрываю глаза, прислоняясь к холодной полированной стали. Внутри всё дрожит, пульс заходится, сердце колотится о рёбра. Я успеваю отсчитать ровно десять ударов. Двери открываются. Штаб флота никогда не спит по-настоящему. Приходится вежливо поздороваться с чьим-то нарушающим одиночество адъютантом. Когда я уже собираюсь выходить, в кабину влетает молодой курсант с выпученными глазами, почти врезается ровно живот. Рука инстинктивно пытается защитить место травмы, папка с назначением падает, раскрывается на странице с фотографией и приказом. Адъютант вежливо помогает, подбирая документы, но стоит ему прочитать текст, как выражение его лица резко меняется от дежурной вежливости к явному холоду. Мы сталкиваемся взглядами, я пытаюсь понять, чем же вызвана такая реакция.
Безуспешно, но всё становится немного яснее, когда я опускаю глаза и вижу первые строчки в приказе: «…назначается личным помощником полковника…»
Две недели спустя на новом рабочем месте
Я с трудом привыкаю к тому, что больше не боевой офицер, а штабная крыса, просто красивая заглушка с погонами перед дверями кабинета.
«Каблуки повыше, юбка покороче. Никакого риска. Будешь благодарна», — приблизительно так охарактеризовал генерал моё новое назначение, когда демонстративно по-отечески зашёл проверить, как я обустраиваюсь в безликой, но очень дорогой служебной квартире практически рядом со штабом Флота. Великолепный вид, надо сказать. Сотый этаж. Проблема в том, что единственный доступный мне теперь полёт — вниз из этих умопомрачительных панорамных окон.
«Установить рабочие взаимоотношения. Обеспечивать полковнику максимальный физический и психологический комфорт на рабочем месте. Осуществлять по весь необходимый перечень мер по снятию стресса, не ограничиваясь требованиями устава, в том числе по собственной инициативе», — вот так завуалированно в приказе зашифровано более понятное: я должна трахаться с начальством, чтобы он не пытался найти себе кого-то на стороне. Звёздному мальчику-полковнику тоже положен поводок. В этом мы похожи. Интересно, в чём ещё? Смутно подозреваю, что наше сходство на этом не кончается.
Пояснения к назначению генерал выдал мне в приватном разговоре.
Для осуществления служебных обязанностей мне подчистили личное дело. Придумали рабочую легенду из смеси правды и лжи, передвинули всех, кто мог знать что-то о прошлой жизни вверх и в сторону. Интуиция подсказывает, что чип перепрошили, вопрос только как это связано с назначением. Что они засунули в мою голову?
Количество странностей возросло, когда секретарь генерала лично доставила новый гардероб и парикмахера. Через несколько часов из зеркала на меня смотрело почти незнакомое лицо. Короткая армейская стрижка сменилась непривычными длинными чуть вьющимися локонами.
Хотелось бы знать, что, чёрт возьми, происходит. В какие интриги меня втянули? Чьей пешкой я стала?
Дотошное штудирование личного дела не помогло. Полковник оказался абсурдно молод. Это единственная аномалия. Он учился в академии на курс старше. Отличник по всем фронтам. Красавчик, душа компании, умудрившийся по-крупному выслужиться (и, подозреваю, сделать какое-то одолжение генералу). Сильный эволвер. Манипулирует гравитацией. Родители погибли, рос в приёмной семье, в этом ещё одно наше сходство. Досье мне, естественно, досталось неполное. Знать бы, что удалили, но такой роскоши не положено статусом.
В общении полковник сух, профессионален, холоден, чрезвычайно прямолинеен и порой жесток. В первый же день они с адъютантом (тем самым из лифта) устроили мне несколько показательных тестов. Нашли чем напугать. Кровь и мозги на полу давно уже не смущают, а вот рубашку испачкали.
Ни неделю, ни месяц спустя ничего не изменилось. Полковник всё так же сух и холоден. Я то и дело ловлю чуть презрительный взгляд, когда он общается с адъютантом. Для него я генеральская дочь, пристроенная на тёпленькое место в штабе по надуманному поводу. Он не очень-то верит в тяжёлое ранение и боевое прошлое, хоть я и училась всего на курс позже него и такой же пилот.
Дни тянутся медленно, часто плавно перетекая в ночи. Полковник чертовски работоспособен, а потому мне регулярно выпадает всего пару часов сна в небольших апартаментах рядом с кабинетом. Маленький плюс ненормированного графика: домой можно не возвращаться, машину не заправлять. Работа скучная, но спокойная. Ворох корреспонденции, отчёты, аналитика заставляют презрительно морщиться и чувствовать себя настоящей штабной крысой.
Ровно до того момента, пока поздно вечером к кабинету не приходит профессор. Он бросает на меня оценивающий взгляд и загадочно хмыкает, а затем исчезает в кабинете обронив:
— Передайте эти документы полковнику после того, как я уйду. Обязательно положите прямо перед ним.
Тонкая опечатанная папка падает на стол со странным звуком. Что-то ёкает внутри. С визитом всё не так: начиная от времени (поздний вечер пятницы, когда в этом крыле почти никого нет) и заканчивая самим распоряжением. Оно крутится в голове как заевшая пластинка: «…перед ним… …На стол… …Перед…»
Я с трудом сдерживаю порыв зайти в кабинет. Хочется сорваться с места и начать мерить шагами широкий коридор. Взгляд то и дело спотыкается о часы: минуты тянутся, как жевательная резинка. Профессор выходит вечность спустя, хотя циферблат однозначно говорит, что не прошло и трёх минут. Телефон странно протяжно пищит, он бросает на него внимательный взгляд и выключает экран.
Я наблюдаю за ним как в замедленной съёмке. Поле зрения сужается, картинка плывёт, звуки доносятся сквозь вату.
— Можете выполнять. Помните: волосы не должны касаться воротничка, лейтенант. Позаботьтесь об этом, — голос звучит знакомо, но почему-то механически.
Странный внутренний порыв поднимает с места. Я автоматически поднимаюсь, подхватываю папку и без стука вхожу в кабинет.
Взгляд полковника сосредоточен на экране планшета. Руки сжаты в кулаки, челюсть напряжена. Он не обращает внимания на то, что я вошла без позволения и без стука.
Восемь шагов звоном каблуков отдаются в тишине. Я обхожу стол, встаю за его левым плечом, наклоняюсь и кладу документы ровно по центру прямо перед ним.
Взгляд падает на яркий экран. На нём хрупкая женская фигура куда-то бежит. Или скорее от кого-то. Преследователи явно догоняют, загнав её в тупиковый переулок. Она упирается спиной в стену, грудь нервно вздымается, руки привычно нашаривают пистолет. Её окружают полукругом. Я вижу вспышки беззвучных выстрелов. Она успевает уложить троих, но совершает банальную ошибку новичка, и оставшиеся роняют её на землю. Яркий серебристо-белый свет ослепляет уличную камеру на мгновение. Рядом с ней появляется кто-то. Высокий мужчина с ярко мерцающим клинком.
Кулаки полковника расслабляются, он со свистом вдыхает, и в этот момент замечает меня. Взгляд фиолетовых глаз внезапно обжигает.
Я понимаю, что тело странно одеревенело и больше не подчиняется.
Мы оба слышим монотонное: «Начинаю инициализацию экспериментального протокола…» Глаза полковника удивлённо округляются. Механический голос отсчитывает:
«Программа будет запущена через 5… 4… 3… 2… 1…»
⮜ Предыдущая часть Следующая часть ⮞