Глава 29. Чик-чирик и снова чик-чирик/ 叽叽复叽叽: 蛇蝎点点

Глава 29

Цзянь Мин временами и сам не понимал, за что полюбил Хэ Сяошаня.
Хэ Жуйшэн хоть и был ещё тем мудаком, но, во всяком случае, от природы был красив и обаятелен, к тому же искусен в постели. Он знал, как угодить, да ещё и постоянно устраивал романтические вечера для них двоих. У него была стабильная работа, и финансовые проблемы ему не грозили.
Хэ Сяошань был нищебродом, к тому же домоседом, ещё и неотёсанным. Хотя его мускулистое тело и доставляло удовольствие в постели, но стоило поменяться местами, как жизнь господина Цзяня могла оборваться на пол пути. Целыми днями он сидел дома - заканчивал проект и тут же начинал играть в игры. Из него и “слова клещами не вытащишь”, да и по характеру был безвольный и нерешительный. Ни рыба, ни мясо... Но если так подумать, то эта простота и послушание были вполне себе сносными. В тот период времени, когда господин Цзянь “выхаживал” свою задницу после ранения, он и сумки носил, и обуваться помогал, и бельё стирал, и еду готовил, и посуду мыл, и постель согревал, делая всё это безропотно и снося все упрёки. Хлопот с ним было меньше, чем с содержанием золотистого ретривера.
Хотя за последние несколько дней зад Цзянь Мина практически поправился, но он всё равно притворялся больным, чтобы отлынивать от работы. Разомлевший, он лежал в гостиной на диване, наблюдая, как Хэ Сяошань, сидя на корточках, с невозмутимым выражением на лице моет Хэ Тяньэ. Хэ Тяньэ, засунутый в таз для стирки белья, истошно вопил и яростно царапал тыльную сторону руки своего отца. Хэ Сяошань, не меняясь в лице, одной рукой тщательно намыливал его от головы до хвоста.
Пока он мыл его, Хэ Сяошаня покусали комары и всё зудело. Хэ Сяошань по ходу дела небрежно почесал поясницу. Трусы чуть съехали, обнажив большую часть его упругих ягодиц.
Цзянь Мин ощутил, как “петушок пришёл в движение”*. Он сглотнул слюну и тяжело вздохнул, чувствуя, что окончательно помешался.

*автор опять использовала игру слов. В оригинале должно было идти выражение 怦然心动, которое означает “сердце затрепетало от возбуждения”, но автор заменила третий иероглиф 心 (xīn - сердце) на 鸡 (jī — курица/петух), что сленге будет мужской половой орган. В шутливо-похабной форме это выражение указывает на внезапное возбуждение

Но самым печальным было то, что в то время как он уже окончательно свихнулся, этот недоумок всё никак не мог успокоиться и продолжал грезить о том недосягаемом “белом лотосе”.
С тех пор, как в прошлом месяце в городе Б Хэ Сяошань увидел ту афишу на выходе из гостиницы, он постоянно "витал в облаках”.
Только посмотрите на него: вон, сидит моет кошку, моет-моет и вдруг завис. Взгляд пустой, мыслями где-то далеко. И о чём он только думает? Кошачьи лапы уже высунулись из таза, он же собирается вылези, вот уже почти вылез...
Цзянь Мин скомкал салфетку в шарик и запустил в него.
Хэ Сяошань растерялся, опустил голову и, поймав кота за хвост, потянул Хэ Тяньэ назад, а потом, с глупой улыбкой на лице, посмотрел на Цзянь Мина.
"О чём задумался?” - Цзянь Мин натянуто улыбнулся.
"Думал... - Хэ Сяошань неожиданно покраснел, размазал пену по Хэ Тяньэ и только после этого промямлил, - думал, что съесть сегодня на ужин - мясо или всё-таки рыбу”.
Может хватит уже, бл@дь, притворяться! Наверно, так замечтался о том “белом лотосе”, что даже покраснел?! Говоришь “всё отпустил”, твою мать! Красиво заливаешь - заслушаться можно! Цзянь Мин аж усмехнулся от такой наглости. Он молча поднялся с дивана, держась за поясницу, дошёл до спальни и хлопнул за собой дверью!
От этого хлопка Хэ Сяошань замер в недоумении и машинально почесал лоб мокрыми пальцами, а потом подхватил Хэ Тяньэ на руки и встал.
"У твоей мамы сегодня месячные?” - спросил он у “сына”.
"Мяу-мяу, ага”, - ответил поникший Хэ Тяньэ.
Хэ Сяошань был вынужден снова опустить его в таз. Натирая ему спину, он продолжил грезить о том же самом. По правде говоря, Цзянь Мин был не так уж и неправ в своих обвинениях. Хэ Сяошань просто вспомнил ту сцену, когда ворвался в комнату и собственными глазами увидел, как Цинь Лан тр@х@лся с каким-то левым мужиком. То отрешенно-блаженное выражение лица Цинь Лана показывало, что он действительно испытывает наслаждение. Самое настоящее удовольствие. Как так вышло, что он получает такое удовольствие, находясь под кем-то другим? Да как вообще он может кувыркаться с кем-то другим?
Стоило ему только вспомнить эту сцену, как вдруг кувыркающаяся в кровати парочка внезапно превратилась в него самого и Цзянь Мина. Цзянь Мин, лежащий снизу, влажными глазами смотрел на него злобным взглядом. Его длинные ноги сжимались вокруг талии Хэ Сяошаня, он схватил его за голову и потянул вниз, взгрызаясь поцелуем...
... Левее, ещё левее! Неправильно, правее! П#зд%ц, ты вообще умеешь двигаться...
... Я и так уже был ласков с тобой, а ты всё ноешь - продолжишь “щебетать” дальше и я сделаю так, что завтра с кровати встать не сможешь...
... Хэ Сяошань, как же я хочу тебя тр@хнуть...
Хэ Сяошань залился румянцем и вздрогнул. Это Хэ Тяньэ, которого он случайно больно ущипнул, взвизгнул и укусил своего отца за палец!
Посреди ночи пальцы, обмотанные лейкопластырем, впивались в простыню, дюйм за дюймом разрывая её от напряжения.
"Угммм.. угммм... угммм...” - глухо рычал Хэ Сяошань, уткнувшись лицом в подушку.
Цзянь Мин позади, вцепившись в талию, с отчаянием вонзался в него. С тех пор как его задница героически пострадала, это был первый раз, когда они занимались сексом по-настоящему. Хэ Сяошань, которого мучали угрызения совести, без лишних слов сам упал на кровать ничком. Но Цзянь Мин даже не думал проявлять нежность и осторожность** - двигался толчок за толчком на полной мощности.

**в оригинале 没想着怜香惜玉 дословно "не думал о том, чтобы жалеть ароматный цветок и беречь драгоценный нефрит”

Хэ Сяошань уже не мог выдерживать такой напор: он долго терзал простыню, пока левой рукой непроизвольно не оттолкнул Цзянь Мина в сторону.
Цзянь Мин, которого разозлил этот отстраняющий жест, перехватил его запястье и прижал к изголовью кровати. Нижняя часть тела Цзянь Мина содрогнулась и забилась мелкой дрожью. Хэ Сяошань в тот же миг издал прерывистый стон. Его душа словно рассыпалась на кусочки, а перед глазами, подобно калейдоскопу, вспыхнули гигантские фейерверки. Он вдруг резко замолчал, тщетно хватая ртом воздух. Нижняя часть его тела судорожно сжалась, и простынь под ним стала мокрой.
Закончив, оба они откинулись на изголовье кровати, каждый со своей стороны, и закурили. В молчании они выкурили по целой сигарете. Хэ Сяошань открывал рот, но так ничего и не сказал.
Цзянь Мин всё-таки начал первым: “Нам надо поговорить”.
Хэ Сяошань закурил вторую сигарету: “У нас и так всё хорошо”.
"Не всё хорошо”.
"Да нет же...”
"Не нужно морочить мне голову, Хэ Сяошань”, - прямо сказал Цзянь Мин.
Хэ Сяошань ничего не ответил. Нахмурившись, он молча курил дальше.
Цзянь Мин вздохнул: “Лучше бы я не ездил с тобой домой и не терпел побои. Тогда бы у тебя не было этого чувства вины передо мной, и, возможно, ты сразу бы всё понял”.
Понял, к кому у тебя всё-таки чувства.
Хэ Сяошань с досадой взъерошил волосы, сжав сигарету: “Какой же ты надоедливый”.
Цзянь Мин пристально смотрел на него.
Хэ Сяошань, ощущая, что от раздражения его голова сейчас просто взорвётся, отшвырнул сигарету, откинул одеяло и с размаху уселся на Цзянь Мина сверху: “У меня не такое высокое IQ, как у тебя. Я просто глупый и никчёмный. И я правда ничего не понимаю! Я действительно не знаю, что мне делать! И от одних только раздумий, бл@дь, толку никакого не будет! Разве ты не хотел оттр@х@ть меня? Ну так тр@х@й! Раз такой крутой, то попробуй хоть так образумить меня!”
Цзянь Мин тоже отбросил сигарету и взбесился: “Да ты просто тупорылый мудак с дерьмом вместо мозгов! Если твой Цзянь-гэ сегодня не з@%бет тебя до смерти, то будет писать свою фамилию “Цзянь” наоборот!”
Хэ Сяошань, придерживая его, сразу сел до самого конца, подавшись назад. И как только он достиг предела, оба они с Цзянь Мином одновременно издали сдавленный тяжелый вздох. Цзянь Мин надавил ему на поясницу и безжалостно протолкнулся ещё глубже, отчего Хэ Сяошань вытянул шею вверх и чуть не задохнулся.
Хэ Тяньэ снаружи нерешительно шкрябал дверь, не имея возможности войти. А изнутри доносился непрерывный скрип кровати... скрип-скрип-скрип-скрип... смешанный с прерывистыми криками и воплями его отца. Шум стоял невообразимый. Похоже, его отец был в предсмертных судорогах.
На следующий день Хэ Сяошань проснулся только во второй половине дня. Грудь одного прилипла к спине другого так плотно, словно приклеенный пластырь. Хэ Сяошань осторожно отодвинул Цзянь Мина и вытащил из себя Цзяня-второго, который всё ещё оставался в его заднице. Поморщившись от боли, он встал с кровати. Не забыл обернуться и подоткнуть у Цзянь Мина одеяло.
Его глаза опухли, как два личи. Он даже не мог их полностью открыть. Из задницы выходил воздух, а тело болело с головы до ног. Придерживаясь за стену, он вышел из спальни. Хэ Тяньэ, развалившись, спал на диване, не обращая на него никакого внимания.
Хэ Сяошань просидел на унитазе минут двадцать, прежде чем смог полностью очистить свой кишечник. Обессиленный, прислоняясь к стене, он помылся под душем. Глядя на своё “узорчатое” тело, он тяжело вздохнул, чувствуя себя поверженным.
Лао-цзы выложился для тебя по полной, а ты всё продолжаешь ныть, что не нравишься ему? Цинь Лан даже пальцем к “хризантеме” лао-цзы не прикоснулся!
Голозадый, прихрамывая, он доковылял до балкона. Стянул постиранные трусы и надел их - глаза опухли настолько, что он даже не мог рассмотреть, были ли они его собственными или всё-таки Цзянь Мина. После этого он направился к холодильнику, достал две банки холодного пива и улёгся на диван, вытянув ноги и сделав “компресс” на глаза.
Разомлевший Хэ Тяньэ вскарабкался ему на грудь и только хотел прилечь, как его отец закричал: “Ай! Сынок! Уйди-уйди! Ты нажал отцу на соски...”
Они опухли, став размером с виноградину, и болели, болели, болели, болели...
Он переложил Хэ Тяньэ на живот, чтобы было тепло, приложил холодное пиво к глазам и, ощутив через некоторое время облегчение, снова начал проваливаться в сон. Вдруг на журнальном столике завибрировал телефон.
Хэ Сяошань всё ещё держа пиво на лице, вытянул руку и нащупал его. Приложив трубку к уху, он полумёртвым голосом ответил: “Алло”.
На том конце долго молчали, а потом раздался тихий голос: “Сяошань?”