Чёрная метка Понта: история морского разбоя от тавров до контрабандистов

Ненасытная пасть Понта Аксинского

Когда в VII веке до н.э. первые греческие мореплаватели направили свои деревянные судёнышки сквозь узкое горло Босфора в неизвестные воды, их встретила не лазурная гладь курорта, а свинцовая, штормовая бездна. Эллины, привыкшие к уютному Эгейскому морю, где от острова до острова можно добросить камень, здесь столкнулись с бескрайним, мрачным простором, не сулившим чужакам ничего, кроме гибели. Аполлоний Родосский, описывая те времена в своём труде «Поход аргонавтов», не зря вкладывал в уста героев страх перед Понтом Аксинским — «Морем Негостеприимным». Это название, звучавшее как предостережение, появилось не только из-за коварных течений и отсутствия удобных гаваней. Главная угроза исходила от людей, населявших эти дикие берега, для которых любой парус на горизонте означал лишь одно: добычу, посланную богами.

Если верить мифам, то даже знаменитый поход Ясона за Золотым руном был, по сути, первым задокументированным пиратским рейдом в эти воды. Герои Эллады, прославляемые поэтами, действовали по классическим канонам морского разбоя: высадка на чужой берег, силовое изъятие ценностей, похищение знатной заложницы — Медеи — и стремительный отход с награбленным. Однако местные племена быстро усвоили уроки и начали платить пришельцам той же монетой.

На скалистых берегах Тавриды, в тени нависающих утёсов, властвовали тавры — народ, которого до чёртиков боялся весь цивилизованный греческий мир. Их главной базой служила Балаклавская бухта, уникальное творение природы, скрытое от глаз мореплавателей извилистым входом. В шторм греческие капитаны, видя узкую щель в скалах, устремлялись туда в надежде на спасение, но попадали прямиком в логово хищника. Тавры не строили огромных флотилий, им это было не нужно. Их сила заключалась в знании местности и звериной хитрости. «Отец истории» Геродот оставил весьма красноречивые свидетельства об их обычаях: «Тавры приносят в жертву богине Деве потерпевших кораблекрушение и всех эллинов, кого захватят в открытом море». Это был ритуал, скреплявший кровью связь народа с их суровой землёй.

Для своих нападений тавры придумали довольно изобретательную тактику. В тёмные, безлунные ночи они разжигали на вершинах утёсов костры, имитируя маяки. Измученные бурей кормчие, видя спасительный огонь, правили на свет, и через мгновение киль судна с жутким скрежетом врубался в прибрежные рифы. А дальше начиналась бойня. Горцы спускались к разбитым кораблям, добивали выживших и забирали груз. Иногда они действовали ещё наглее: под покровом ночи бесшумно подплывали к стоящим на якоре судам и, словно тени, взбирались на борт, перерезая глотки сонным часовым. Эти «горные пираты», как их называли современники, порой даже использовали захваченные и отремонтированные греческие суда, чтобы выходить в море и грабить тех, кто ещё вчера был их торговым партнёром. Боспорское царство, могущественное государство той эпохи, долгое время смотрело на эти бесчинства сквозь пальцы, ведь тавры поставляли на рынки рабов, сбивая цены на живой товар до минимума.

Однако если тавры были хозяевами крымских скал, то восточное побережье Понта держали в страхе другие племена — гениохи и зиги, предки современных абхазов и черкесов. Их морское могущество опиралось на суда, которые греки называли «камарами». Страбон, описывая эти лодки, не скрывал своего восхищения. Камары были узкими, лёгкими, вмещали до тридцати гребцов и обладали невероятной манёвренностью. Они могли двигаться как вперёд, так и назад, не разворачиваясь, что в условиях морского боя давало очевидное преимущество. Но главным козырем кавказских пиратов была их «земноводная» тактика. После удачного набега они не искали глубоких гаваней. Зиги и гениохи просто вытаскивали свои лёгкие судёнышки на берег, взваливали их на плечи и уносили в густые горные леса. Когда карательная экспедиция греков прибывала на место преступления, они находили лишь пустой пляж и насмешливое эхо в ущельях. Самих пиратов и след простыл, а местные жители, встречавшие солдат с невинными лицами, клялись, что ничего не видели.

Свирепость этих племен была такова, что даже спустя столетия римский поэт Овидий, сосланный императором Августом на берега Чёрного моря в город Томы, с дрожью в голосе сравнивал местных разбойников с мифическими чудовищами Сциллой и Харибдой, причём сравнение было явно не в пользу последних. Торговля замирала, города пустели, страх сковывал мореплавателей. Ситуация обострилась настолько, что даже великие державы того времени были вынуждены вмешаться. Греческие полисы, уставшие подсчитывать убытки, воззвали к помощи Афин. Знаменитый стратег Перикл лично возглавил морскую экспедицию в Понт, чтобы продемонстрировать силу афинского флота и усмирить варваров. Позже, в IV веке до н.э., боспорский царь Евмел организовал масштабную зачистку побережья, объявив настоящую войну пиратскому братству. Ему удалось нанести таврам, гениохам и прочим разбойникам серьёзное поражение, уничтожив их базы и потопив множество камар. На какое-то время море вздохнуло свободно, и Понт Аксинский стали называть Понтом Эвксинским — «Гостеприимным». Но, как показала история, это затишье было лишь временным, ибо природа этого моря не терпела пустоты, и на смену одним хищникам уже готовились прийти другие.

Между крестом и полумесяцем

С падением античного мира хаос вновь воцарился над чёрными водами. Средневековье принесло в регион новых игроков, для которых море стало полем битвы не только за золото, но и за веру, влияние и торговую монополию. Теперь здесь смешались интересы Византийской империи, итальянских морских республик, славянских племён и кочевников. На смену маленьким камарам пришли боевые галеры и ладьи, а классическое пиратство стало переплетаться с корсарством — узаконенным морским разбоем, когда грабитель действовал не на свой страх и риск, а с патентом от государя в кармане.

В IX веке тишину византийских берегов разорвал стук топоров и скрип уключин — на историческую сцену вышли варяги и славяне. Их стремительные ладьи-моноксилы (так их прозвали сами греки, буквально «однодеревки»), выдолбленные из цельных стволов вековых деревьев и надставленные «набойными бортами» (чтобы судно не захлёстывало волной, борта наращивали нашитыми сверху досками) стали кошмаром для прибрежных городов империи. В 841 году северяне обрушились на процветающую Амастриду на южном берегу Чёрного моря. Город был разграблен по всем правилам того времени: сопротивление было подавлено, храмы опустошены, а жители уведены в неволю. Но настоящий приступ ужаса Константинополь испытал в 860 году. Огромный флот русов — сотни вымпелов — внезапно вынырнул из утренней дымки прямо перед стенами Царьграда. Византийский патриарх Фотий, свидетель этого нашествия, в своих проповедях не мог спрятать страха, называя нападавших «народом неименитым, но получившим имя, народом, грозящим гибелью». Империя, считавшая себя центром цивилизации, внезапно осознала, что на севере появилась сила, способная бросить вызов самому Риму Востока.

Однако не только северные варвары терзали тело дряхлеющей империи. Чёрное море стало ареной жестокой конкуренции между двумя торговыми сверхдержавами Средневековья — Генуей и Венецией. Эти республики, словно два паука в банке, не гнушались никакими средствами, чтобы вытеснить соперника с прибыльных рынков Крыма и Кавказа. Генуэзцы, основавшие свою твердыню в Кафе (современная Феодосия), превратили город в неприступную крепость и центр работорговли. Венецианцы, не желая отставать, отправляли в Чёрное море целые эскадры корсаров с единственной целью — перехватывать генуэзские купеческие суда и разорять их фактории. Византийский историк XIV века Никифор Григора с горечью описывал, как воды Понта окрашивались кровью в стычках между христианами, забывшими о заповедях ради наживы. Корсары Венеции однажды даже сумели прорваться к Кафе, нанеся городу ощутимый урон и разграбив склады с бесценными восточными товарами — шёлком и пряностями.

В эту эпоху всеобщего разбоя случались и вовсе экзотические эпизоды. В 1445 году в Чёрное море, словно призраки из рыцарских романов, вошли корабли бургундских корсаров под знамёнами герцога Филиппа Доброго. Возглавлял эту авантюру Жоффруа де Туази, рыцарь, искавший славы и добычи вдали от родной Франции. Бургундцы, плохо знакомые с местными реалиями, решили, что их тяжёлые латные доспехи, мощные арбалеты и корабельные бомбарды обеспечат им лёгкую победу над любым противником. Они рассчитывали навязать местным жителям «правильный» бой: сцепиться бортами, дать залп из кулеврин и арбалетов, а затем смести врага ударом закованной в сталь пехоты. Они направились к восточным берегам, к порту Вати (современный Батуми), надеясь взять там богатую добычу. Но госпожа фортуна встретила их болезненным щелчком по носу. Местные правители не стали выходить в открытое море против плавучих крепостей европейцев. Они заманили тяжелые корабли на мелководье и атаковали из засад, используя знание местности и преимущество в манёвре. Латники, непобедимые на палубе или в поле, оказались беспомощны в вязкой прибрежной тине против лёгких стрелков. Бургундская экспедиция, заплывшая слишком далеко от дома, потерпела сокрушительное фиаско, доказав, что Чёрное море не прощает самонадеянности даже самым технологически оснащённым армиям Европы.

Но эпоха итальянского и европейского присутствия в Чёрном море близилась к своему концу. С падением Константинополя в 1453 году проливы оказались в железной хватке османов. Турки методично, город за городом, захватывали генуэзские колонии. Кафа, некогда гордая королева Крыма, пала, став турецким Кефе. Османская империя, находящаяся в зените своего могущества, превратила Чёрное море в своё «внутреннее озеро», закрытое для кораблей христианских держав. Казалось, что времена пиратской вольницы закончились, и теперь здесь будет царить жёсткий порядок, установленный султаном. Турки контролировали торговлю, работорговлю и военные пути. Но именно в этот самый в тот момент, когда Высокая Порта решила, что Понт полностью покорён, на его берегах начала делать первые шаги новая сила — сила, которая заставит содрогаться даже стены дворца Топкапы в Стамбуле. На днепровских порогах и донских перекатах точили свои сабли те, для кого море станет не торговым путём, а полем вечной битвы — казаки.

Чайки над Босфором

Если варяги приходили с холодного севера, а итальянцы — с солнечного запада, то новая гроза Чёрного моря родилась в самом сердце Дикого Поля. Казачество, уникальная в своём роде комбинация воинской демократии, разбойничьей наглости и абсолютного бесстрашия, стало ответом славянского мира на постоянную угрозу с юга. Запорожские и донские казаки, люди, для которых свобода была дороже жизни, очень быстро смекнули, что лучшая защита — это нападение. И местом для этого нападения стало море, которое турки опрометчиво уже считали своей непререкаемой вотчиной. С конца XV века начинается эпопея казацких морских походов, по дерзости и размаху не имеющая аналогов в истории.

Главным инструментом казацкой морской экспансии стала «чайка» — простецкое с точки зрения инженерии судно, но доказавшее свою высокую эффективность. В отличие от громоздких турецких галер, зависящих от каторжного труда рабов на вёслах, чайка была лёгкой, манёвренной и стремительной. Казаки строили их из липы или ивы, обшивая борта снопами камыша диаметром около 60 сантиметров. Это инженерное решение не только придавало лодке дополнительную плавучесть, делая её практически непотопляемой даже при пробоинах, но и служило своего рода бронепоясом, защищавшим экипаж от низколетящих пуль. Чайка не имела киля, что позволяло ей проходить по самым мелким лиманам и перекатам, где турецкий флот садился на мель. Экипаж одной такой лодки насчитывал от 50 до 70 отчаянных рубак, каждый из которых был вооружён до зубов: мушкеты, пистоли, сабли, и обязательно — фальконеты, лёгкие пушки, установленные на носу и корме.

Казаки не искали генеральных сражений в открытом море. Их стихией была внезапность. Огромные флотилии чаек, насчитывающие иногда до трёхсот вымпелов, под покровом ночи или в густом тумане бесшумно скользили по воде, словно сонмище призраков. Французский инженер Гийом Левассер де Боплан, оставивший подробные описания Украины того времени, с восхищением отмечал, что казаки умели пересечь всё Чёрное море всего за 36-40 часов. Они появлялись там, где их ждали меньше всего. Турецкие галеры, неповоротливые и высокие, становились для них удобными мишенями. Казаки атаковали их со всех сторон, накрывая палубы шквальным огнём из мушкетов, выбивая офицеров и рулевых, а затем шли на абордаж. В рукопашной схватке, на тесной палубе, запорожцам не было равных.

Но вершиной казацкой славы стали рейды на самое сердце Османской империи. В 1615 году гетман Пётр Сагайдачный совершил, казалось бы, невозможное: его чайки ворвались в гавань Константинополя. На глазах у оцепеневшего султана казаки выжгли гавани в районах Мизефна и Архиока, пустив ко дну стоявший там флот, и растворились в море прежде, чем турки успели собрать армию. Этот удар был настолько унизительным для империи, считавшей себя владычицей мира, что султан в бешенстве приказал казнить своих пашей. Однако урок не пошёл впрок. В 1624 году история повторилась: казаки вновь разграбили богатейшие предместья Стамбула, Бююк-дере и Ени-кёй, уничтожив сотни вилл знати и освободив тысячи христианских невольников.

Именно освобождение рабов придавало казацким набегам моральную правоту и сакральный смысл. Они не были просто грабителями, подобно пиратам Карибского моря. Каждый поход воспринимался как священная миссия по спасению братьев по вере из басурманской неволи. Османы же видели в казаках настоящих демонов, исчадий ада, которых невозможно остановить ни стенами крепостей, ни пушками флота. Пиком противостояния стало знаменитое «Азовское сидение». В 1637 году донские и запорожские казаки, объединившись, штурмом взяли мощнейшую турецкую крепость Азов, закрывавшую выход из Дона в море. Пять лет горстка храбрецов удерживала город против всей мощи Османской империи, отбив десятки штурмов многотысячной армии.

В XVI–XVII веках казаки фактически разрушили миф о неприступности турецких границ. Они терроризировали всё побережье: горели Синоп, Трабзон, Варна, Килия. Богатейшие города, веками не знавшие войны, краснели пожарами. Казацкая вольница стала фактором большой европейской политики — короли Польши и русские цари пытались использовать их энергию в своих интересах, но казаки всегда оставались верны прежде всего своему братству и своей удаче. Это была эпоха, когда Чёрное море действительно принадлежало тем, у кого хватало смелости на утлой деревянной лодке бросить вызов целой империи.

Джентльмены удачи и контрабанды

К XVIII веку геополитическая карта региона начала меняться. Российская империя, набирающая мощь, уверенно продвигалась к южным морям, стремясь навсегда закрепиться на берегах Понта. Эпоха казацкой вольницы уходила в прошлое, сменяясь регулярным флотом и адмиралтейским порядком. Однако дух морского разбоя не исчез в одночасье — он лишь сменил флаги и методы. На кавказском побережье, в запутанных лабиринтах бухт и ущелий, древние традиции пиратства, заложенные ещё гениохами, продолжали жить среди черкесских племён.

Черкесы, великолепные воины на суше, оставались опасными противниками и на воде. Их тактика мало изменилась за тысячелетия: те же лёгкие, плоскодонные суда, похожие на античные камары, та же ставка на внезапность и засады. Они не искали боя с линейными кораблями русского флота — это было бы самоубийством. Их целями становились купеческие суда, идущие вдоль берега, или небольшие дозорные боты. Черкесские «морские волки» виртуозно использовали особенности береговой линии: после атаки они мгновенно уходили на мелководье, куда не могли последовать тяжёлые корабли с глубокой осадкой, и скрывались в устьях горных рек, пряча свои лодки в густых зарослях. Работорговля по-прежнему оставалась прибыльным бизнесом, и пленники, захваченные в таких рейдах, часто заканчивали жизнь на невольничьих рынках Османской империи.

Россия, утвердившаяся в Крыму и на Кубани, не могла терпеть подобного безобразия у своих новых границ. Борьба с кавказским пиратством стала делом государственной важности. Выдающуюся роль в усмирении морских разбойников сыграл адмирал Михаил Петрович Лазарев. Под его руководством была создана система крейсирования вдоль кавказского побережья: русские военные корабли постоянно патрулировали воды, перерезая пути снабжения горцев оружием из Турции и пресекая вылазки пиратов. Особое место в этой борьбе заняла Азовская казачья флотилия. Казаки, потомки тех самых запорожцев, что когда-то жгли предместья Стамбула, теперь служили империи. На своих быстроходных баркасах они могли на равных гоняться за черкесскими лодками, проникать в самые узкие бухты и наносить точечные удары по базам разбойников. К середине XIX века, благодаря системным усилиям армии и флота, классическое пиратство на Чёрном море как массовое явление было искоренено.

Но свято место пусто не бывает. Когда пушки замолчали, появились новые «герои» — контрабандисты. В условиях жёстких таможенных барьеров и государственных монополий, тайная перевозка товаров стала занятием не менее рискованным и романтичным, чем морской разбой. Тамань и Одесса превратились в столицы этого теневого бизнеса. Михаил Лермонтов в своей повести «Тамань» обессмертил образ «честных контрабандистов», людей отчаянной смелости, для которых риск был образом жизни. Контрабанда оружия для воюющих горцев постепенно сменилась перевозкой более мирных, но не менее желанных грузов: табака, вина, шёлков, кофе и пряностей.

В начале XX века контрабанда в Чёрном море достигла своей высшей точки, приобретя почти фольклорный оттенок. Поэт «Серебряного века» Эдуард Багрицкий в своём стихотворении воспел дела этих «греков в Одессу», везущих запретный груз под звёздным небом. Это была последняя вспышка романтики морского криминала, прежде чем строгие пограничные режимы XX века окончательно изменили облик Чёрного моря. Пираты и контрабандисты ушли в историю, оставив после себя легенды о кладах, затопленных кораблях и невероятных приключениях.

Сегодня эхо тех бурных времён можно услышать в Евпатории, где энтузиасты создали небольшой музей «Пираты Чёрного моря». В стилизованных под трюмы старинного корабля залах хранится более 600 экспонатов, многие из которых были подняты с морского дна. Здесь можно увидеть реальные свидетельства той эпохи: изъеденные солью пушечные ядра, абордажные сабли, которыми рубились казаки и турки, монеты, переходившие из рук в руки на невольничьих рынках, и личные вещи моряков, не вернувшихся домой. Музей стал хранителем памяти о том времени, когда Чёрное море было не зоной пляжного отдыха, а полем боя, где удача улыбалась только самым смелым.