Глава 21. Побег
Эта тема озадачила старушек за столом. Все они были хорошими подругами и родственницами, так почему же покойная обещала приехать только в Цзянсу, Чжэцзян и Гуандун? Неужели на жительниц других мест она смотрела свысока?
Обсуждение прервала бабушка Юэ, только что занявшая своё место. Она издалека услышала оживлённые голоса и сначала беспокоилась, что Фан Хуайе будет неловко, но, посмотрев внимательнее, увидела, что та бойко беседует с соседкой справа, которая то и дело называет её «тётушкой Фан». Девушка, которая несколько дней назад стеснялась называть старушек сёстрами, теперь спокойно принимала это обращение.
— О чём это вы так весело болтаете?
В глазах Фан Хуайе блеснул лукавый огонёк. Как и ожидалось, не успела она и слова вымолвить, как другие уже принялись пересказывать суть разговора.
— Обсуждаем, что тётушка перед смертью так и не предложила навестить нас, а упоминала только о поездках к маме тётушки Фан и Фан Шумин. Разве это хорошо любить одних больше, чем других!
Это было слегка обиженное, но шутливое замечание, однако бабушка Юэ, услышав это, на мгновение замялась, а затем произнесла дежурную фразу:
— У Цзюаньхуай всю жизнь не хватало проницательности. Про Гуандун и Цзянчжэ она узнала лишь после того, как я сама побывала там больше двадцати лет назад. Возможно, она просто завидовала и поэтому захотела отправиться именно туда.
— Больше двадцати лет назад? — Фан Хуайе ухватилась за ключевые слова, — Тогда я, наверное, только родилась. Когда вы бывали в тех краях, случайно не посещали мой праздник полнолуния?
(П/П праздник полнолуния — торжество в честь первого месяца жизни новорождённого)
Мать Фан Хуайе, Фан Мэнцы, тоже покинула Хунань больше двадцати лет назад, получив компенсацию за снос дома, а на следующий год родила Фан Хуайе.
— Посещала, — улыбнулась бабушка Юэ, — Когда тётя Цы родила тебя, я как раз путешествовала по озеру Сиху и даже приезжала помогать на месяц.
Фан Хуайе сделала вид, что удивлена:
— Правда? А мама мне никогда об этом не рассказывала.
— Всё это дела давно минувших дней, и твоя мама, наверное, уже забыла об этом, — бабушка Юэ махнула рукой, приглашая всех к трапезе, — После обеда, если будет свободное время, можете сыграть несколько партий в маджонг. Пошумите немного, это тоже считается частью весёлых похорон.
Оставшиеся за столом согласно кивнули. Похороны длятся не один день, и иногда случаются перерывы между делами и церемониями. Согласно обычаю, гости, у которых днём нет неотложных занятий, могли играть в карты или маджонг, что считалось подобающим для «радостных проводов». Затем она снова обратилась к Фан Хуайе:
— Сегодня вечером в восемнадцать ноль восемь будет чтение заупокойной молитвы от семьи, а также открытие следующего этапа траурных церемоний. Не уходи далеко и вернись до шести.
Эти слова, скорее, были напоминанием не ей, а Фан Чжицуй, которая с самого начала обеда усердно уплетала еду. Фан Хуайе подтвердила это, на время отбросив свои мысли, но Фан Чжицуй сказала:
— Мы сегодня никуда не пойдём, конверты ещё не готовы.
Обед прошёл быстро, в основном, потому что у бабушки Юэ днём было ещё много дел. Предстоящие три дня включали чрезвычайно сложную программу, и ей нужно было вместе с Фан Юй всё уточнить пункт за пунктом, чтобы избежать ошибок.
Другие старушки за столом спросили Фан Хуайе, не хочет ли она сыграть в маджонг, но та, энергично махая руками, выскользнула из-за стола. В боковой комнате у входа Фан Хуайе села на стул, но не спешила заполнять адреса в конвертах. Вместо этого она взяла лист рисовой бумаги и по памяти принялась зарисовывать четыре изображения богини Мому, которые ей довелось увидеть.
Первое — статуя без глаза, разбитая Фан Чжитянь, но она её не видела и поэтому не стала рисовать. Второе — связанная по рукам и ногам статуя, найденная Фан Чжицуй в пруду. Третье — маленькая фарфоровая голова, найденная ими на крыше. Четвёртое — та, которую она увидела в пещере, когда пошла за Фан Цинъюэ, а потом запятнала своей кровью. И пятое — большая фарфоровая голова, которую только она видела на повешенном мертвеце.
Девушка, изучавшая каллиграфию, конечно, училась и традиционной живописи. Изображения Мому у неё были схематичными, но отражали основную суть. Фан Чжицуй, бросив взгляд на её работу, оценила рисунки:
— Если отправишь их в Хунаньскую ассоциацию каллиграфии и живописи, то сможешь выиграть приз.
— Ты что, шутишь? — усмехнулась Фан Хуайе, — О каких призах может идти речь с моим уровнем мастерства и техники?
Пока они разговаривали, в комнату стремительно вбежала Фан Цинъюэ. Она тут же осушила большую чашку чая и лишь потом тихо сказала:
— Чжэ-я велела передать вам, что она достала то, что просили, и деньги теперь по праву принадлежат ей.
Услышав это, Фан Хуайе просияла, ей уже не терпелось посмотреть диск покойной.
— Но ещё она сказала, чтобы вы вечером зашли к ней. Что-то не так, и диск она пока не отдаст.
— Что именно не так? — спросила Фан Чжицуй.
— Она не сказала, — с невинным видом произнесла Фан Цинъюэ, сделав преувеличенный жест плечами, но её непоседливая натура не выдержала и двух секунд молчания, она тут же забыла об этой теме и завела речь о другом пустяковом деле, — Фан Чжитянь в чём-то провинилась? Почему её заперли?
— Разве ты не знаешь? В деревне говорят, что она стала одержима, но потом это прошло. Мать боится, как бы с ней чего не случилось, поэтому пока держит её под замком, — объяснила ей Фан Чжицуй.
— Я не знала, — покачала головой Фан Цинъюэ, — Последние несколько дней меня не было дома, я либо гуляла где-то, либо была с вами, ещё несколько дней проболела. Откуда мне знать? Кстати, я хотела рассказать кое-что про Фан Чжитянь, — она улыбнулась, — Я только что видела, как она выбралась через окно.
— Что? — взгляд Фан Хуайе застыл, а мозг как будто перестал работать, — Она живёт на третьем этаже! Как она выбралась?
— Я помогла, — с гордостью заявила Фан Цинъюэ, — Она ещё предупредила меня никому не рассказывать, потому что скоро вернётся. Но я не способна хранить секреты. Обязательно нужно было вам рассказать.
— Когда она ушла? — поспешно спросила Фан Чжицуй.
— Только что, прямо перед тем, как я зашла к вам.
Фан Хуайе и Фан Чжицуй переглянулись, тут же бросили кисти и помчались наверх. Дверь в комнату Фан Чжитянь была плотно закрыта, без единой щели. Фан Чжицуй постучала, но ответа не последовало.
Фан Цинъюэ, поспешившая за ними, с любопытством смотрела из-за их спин:
— Вы что, правда собираетесь рассказать её маме? Если её поймают, то скорее всего ей не избежать побоев.
— Нет, давайте сначала зайдём внутрь и посмотрим.
Едва она договорила, как Фан Чжицуй проворно провернула дверной замок проволокой. Дверь открылась с лёгким щелчком, позволяя увидеть розовую комнату принцессы. В ней ничего не изменилось с их последнего визита, только сейчас в комнате никого не было и у изголовья кровати висел новый оберег, который Фан Юй попросила раздобыть для дочери. Из-за последних событий у неё не было возможности отлучиться, поэтому пришлось пока что ограничиться этим.
У окна виднелся чёрный след от ноги, совсем маленький, отпечатавшийся на занавеске. Фан Чжицуй открыла окно, и увидела спускающуюся вниз верёвку, свитую из белых платьев принцессы, которая доходила до самой земли. Девушка втянула верёвку обратно в комнату. Хотя на улице был ясный день, без намёка на дождь, верёвка была влажной на ощупь и липкой.
Фан Хуайе внимательно осмотрела её и в конце концов нащупала среди белой марли белую чешуйку размером с ноготь мизинца, похожую на змеиную. Сжав кулак, она тихо сказала:
Но когда все трое спустились вниз, чтобы осмотреть место под стеной, там не оказалось ни единого следа. Это означало, что они не смогут выяснить, куда направилась Фан Чжитянь.
— Возможно, у меня есть способ выманить её, — Фан Чжицуй повернулась к Фан Хуайе, — Попробуем?
Её глаза мерцали, но лицо оставалось нечитаемым, и Фан Хуайе кивнула в согласии. Фан Цинъюэ наклонилась ближе, внимательно слушая их, и временами на её лице проступало озарение, а затем она не удержалась от вопроса:
— А если нам придётся подняться в горы и мы не справимся с ней, что тогда?
— Нас трое против одной, к тому же она ребёнок, как мы можем не справиться? — Фан Хуайе неодобрительно взглянула на неё, явно довольная планом Фан Чжицуй, и похлопала её по плечу, — Тогда я возьму нужные благовония и ритуальные деньги, а вы подготовьте остальное. В два часа встречаемся у машины.
Фан Чжицуй кивнула, обняла Фан Цинъюэ и, разворачиваясь, не забыла напомнить Фан Хуайе быть осторожной. Та пошла в противоположном от них направлении. Сейчас бумажные деньги и благовония хранились в комнате, где раньше находились вещи покойной. Из-за обилия дел на похоронах туда постоянно заносили разные вещи, и когда места совсем не осталось, Фан Юй просто переместила вещи покойной в другое помещение, превратив нижнюю комнату в склад.
Она вошла через главный зал и лишь в этот момент осознала, насколько велика разница температур внутри и снаружи. На улице палило солнце, но, переступив порог главного зала, её прошиб озноб — совсем иное ощущение, чем в боковой комнате.
В большом доме из синего кирпича с белой черепицей царило странное уныние. Солнечный свет не проникал в главный зал, возможно, здесь было прохладно летом и тепло зимой, но сейчас в ясный день здесь ощущался беспричинный холод. Стоявшие с обеих сторон даосские монахи, нанятые для чтения сутр о перерождении, под аккомпанемент народных инструментов создавали не меньше шума, чем приглашённые ранее шаманы, и от этого болела голова.
Прямо под потолком главного зала висело изображение Бога Богатства, приносящего удачу и процветание. Оно было подвешено к балке, и если не поднять голову, его можно было и не заметить. По бокам небольшого алтаря горели две красные свечи — единственные яркие пятна во всём зале. Неизвестно, было ли это самовнушением, но, посмотрев на них, она почувствовала себя немного лучше.
Фан Хуайе не хотела здесь задерживаться и быстрыми шагами прошла на склад. В этой комнате не горел свет, и на столе теплились лишь две свечи. За ними стояла фотография усопшей старушки, а на полу лежали бумажные жёлто-белые венки, среди которых выделялся большой иероглиф «Скорбь».
Фан Хуайе хотела кое-что взять и не собиралась закрывать дверь в месте, где ходят люди. Не найдя выключатель, она не стала включать свет, а пошла вперёд на ощупь, пробираясь внутрь при тусклом свете извне. Когда она наконец нашла ритуальные деньги и благовония и подняла голову, её взгляд наткнулся на пожелтевший портрет усопшей старушки.
Она вспомнила наставление Фан Чжицуй: встретив погребальную фотографию и проходя мимо неё, обязательно нужно воскурить несколько палочек благовоний. Достав три палочки, она собралась воткнуть их в три чашки с рисом перед фотографией. Клубы дыма уносились вверх, и запах благовоний поплыл по воздуху. В тот самый момент, когда Фан Хуайе установила последнюю палочку, дверь позади неё медленно со скрипом захлопнулась.
Обострённое за последние дни чувство опасности мгновенно подсказало Фан Хуайе, что что-то не так. Не обращая внимания на то, что под ногами громоздились слои ритуальных денег, она бросилась к двери, ухватилась за ручку, но та не поддавалась, заев намертво.
В комнате стояла кромешная тьма. Она ещё немного пошарила по стенам, но так и не нашла выключатель, а потом не выдержала и принялась стучать в дверь:
— Здесь кто-нибудь есть? Откройте!
Ответа не последовало. Казалось, эту комнату искусственно изолировали, не было слышно ни единого звука, и даже заупокойные песнопения снаружи стали едва различимыми. И тут позади неё раздались шаги.
— Конечно, здесь кто-то есть, — произнёс тихий голос Фан Чжитянь.
Фан Хуайе резко обернулась и увидела, как девочка выползает из-под стола. На её маленьком личике не отражалось ни единой эмоции. Видно было, что последние дни Фан Чжитянь тоже плохо спала, и под глазами залегли тёмные круги, несвойственные её возрасту. Увидев, что Фан Хуайе смотрит на неё, она выдавила улыбку:
— Сестра, разве ты не меня искала?
Сердце Фан Хуайе бешено заколотилось, инстинктивно чувствуя опасность. Изо всех сил взяв себя в руки, она тихо сказала:
— Да, но сейчас я хочу сначала включить свет.
— Свет? Я его испортила, — её шаги приближались в темноте, сопровождаясь хрустом сминаемых ритуальных денег, — Теперь ты меня боишься?
Едва эти слова слетели с её губ, как в комнате без единой щели вдруг заколебалось пламя обеих свечей.