Глава 24. Долгие поклоны
Кто мог нарисовать глаза Мому? Вариантов было много, ведь на похоронах полно праздношатающихся. К тому же Фан Юй не имела права командовать приглашёнными старшими родственниками. Женщины постарше сидели в чайной, играли в карты или помогали у гроба, а вот мужчины шатались, где вздумается и вполне могли что-то натворить.
Фан Чжицуй из-за возни с Фан Чжитянь забыла старое правило, что на похоронах нужно держать свои вещи при себе, иначе их утащат, и концов не найдёшь. Это правило она усвоила ещё ребёнком, когда в семь лет впервые пошла с тётей Чжэ на чужие поминки. Незнакомая женщина, умилившись её миловидностью, подарила коробку дорогой черешни, которая стоила около трёхсот юаней. Фан Чжицуй отошла помыть руки, а когда вернулась, коробка опустела. Несколько дедов доедали ягоды, перемазав губы в соке и, болтая, брызгали слюной.
Маленькая Фан Чжицуй тогда ещё не умела держать себя в руках и собралась устроить скандал, но тётя Чжэ схватила её за ворот и холодно бросила: «Если не уследила за своим, то кто виноват? Поставила на стол, значит, можно брать. Даже если увидят, что это что-то дорогое и не для гостей, всё равно сделают вид, что не знают». С тех пор Фан Чжицуй ничего не теряла на похоронах и всегда уходила со своими вещами.
Она не могла требовать воспитанности от каждого, но привыкла заботиться только о себе и забыла, что Фан Хуайе — городская студентка-аспирантка, и ей такие вещи в голову не приходили. Современные студенты оставляют вещи на стуле в кафе и уходят спокойно, чувствуя себя в безопасности, и тем более не подумают следить за чем-то в деревне. Глаза нарисовали нарочно, и нарисовали плохо, при том найти виноватого было невозможно. Фан Хуайе вздохнула:
— Не знаю, кто это мог быть, и не хочу искать.
Кисть, краска, форма, дух — теперь на рисунке Мому было всё. Фан Хуайе считала себя самой невезучей на свете. Она нарисовала образ только для классификации, не зная, передастся ли тому, кто коснётся рисунка, то, что уже преследовало её саму. Было бы хорошо, если бы с этим человеком ничего не случилось. А если случится… это была цена, которую человек платил за свою глупость.
Глаза Фан Хуайе потемнели, она никогда не отличалась переизбытком сострадания. Фан Чжицуй была согласна с ней в этом вопросе: в эти дни обе выложились до предела и физически, и морально, и на заботы о чужих людях просто не оставалось сил.
Втроём они спокойно просидели в боковой комнате, выводя надписи на конвертах и поминальных лентах до самого вечера. Наконец-то им удалось хоть немного передохнуть за день. Они вышли, только когда село солнце и небо потемнело.
Вечером стало куда оживлённее, чем днём. Бабушка Юэ и Фан Юй уже помогали монаху расставлять стулья. Заметив Фан Хуайе, бабушка помахала ей рукой и подозвала к себе.
— Сейчас начнётся церемония ста восьми поклонов, Хуайе, ты идёшь первой. Просто ступай за монахом, — напутствовала она, — Тебе не нужно вставать на колени, достаточно просто кланяться.
Сказав это, она повернулась к монаху:
— Ей нужно бить в медный гонг?
Монах, который оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти, бросил взгляд на Фан Хуайе и скривился:
— Не надо. Я не доверяю мой гонг женщинам.
Улыбка на лице Фан Хуайе слегка померкла, а монах, будто ничего не заметил, с усмешкой продолжил:
— В этой деревне почти нет мужчин, достойных уважения. Лучше бы поставили вперёд молодых парней. Старикам нужны сыновья, которые проводят в последний путь, не так ли?
Теперь улыбка померкла даже на лице бабушки Юэ. Она была старшей в деревне, и мало кто осмеливался ей перечить. В деревне пренебрежительное отношение к женщинам было нормой, и монах, видимо, считал свои слова шуткой и не придал им значения, ведь на похоронах никто не любит ссор. Может, он и раньше так шутил. Но сегодня он нарвался на крепкого орешка.
Этим крепким орешком оказалась не Фан Хуайе и даже не бабушка Юэ, а Фан Юй, которая, услышав это, разразилась бранью:
— Этому монаху положено столько болтать? — её лицо мгновенно похолодело, — Если не справляешься, то проваливай, я найду другого. Меньше неси чушь. Думаешь, если у тебя есть член, то всё можно? Посмотри, чей рис ты ешь, чьи деньги берёшь, и не воображай себя здесь хозяином. Ты живёшь тем, что читаешь мантры на похоронах, но позволяешь себе обсуждать хозяев? Не нравится — катись. У меня хватит связей, чтобы тебе не нашлось работы в радиусе десятка деревень.
Она вырвала у него гонг и с поклоном вручила Фан Хуайе:
— Кто из старейшин вправе тебя критиковать? Тётя, ты представляешь свою мать. Кто посмеет сказать, что у тебя нет права бить в гонг? Ты здесь самая достойная. Между прочим, этот гонг принадлежит нашей семьей, и он — не его собственность.
Её острый взгляд прошёлся по монаху, и он, уже готовый огрызнуться, сразу закрыл рот. Он просто увидел молодую девчонку и старуху и решил, что можно самоутвердиться за счёт своего «мужского» превосходства, но столкнувшись с Фан Юй, он не смог ей ответить, и только заискивающе улыбался:
— Ну что вы, я просто пошутил…
— Шутишь на похоронах? Похоже, мы действительно позвали не того монаха, — раздался сзади чей-то ехидный голос.
Громкая брань Фан Юй привлекла толпу. В Фанцзячуне было много женщин, а тех, кто умеет противостоять и держать дом в кулаке, ещё больше. Монах презирал женщин, так как они могли уважать его в ответ. Один плевок от каждой из них мог его утопить... Сплетни в деревне разносятся быстрее ветра, и все друг друга знают, если их разозлить, то он точно останется без работы.
Монах покрылся холодным потом, видимо, впервые попав в такой переплёт. Его глаза забегали, и он тут же начал кланяться Фан Хуайе и бабушке Юэ, сыпать извинениями и сладкими словами, пока последняя, увидев, что время поджимает и другого монаха они уже не успеют найти, не бросила пару дежурных фраз, чтобы закончить этот спектакль.
Фан Хуайе, прижимая к себе гонг, вернулась к Фан Чжицуй. Вдали от навеса всё громче играла музыка. Она взяла со стола чашку холодного чая и сделала глоток, но на её лице проступила лёгкая растерянность.
— Что такое? — Фан Чжицуй щёлкнула пальцами перед её носом, — Вернулась будто в трансе. Тётя Юй тебя напугала?
— Не то чтобы, — сказала Фан Хуайе, — Просто вдруг увидела её с другой стороны.
Большинство впечатлений о Фан Юй были связаны с её проницательностью и суровостью, а ещё она отлично умела унижать и ставить в неловкое положение. До этого Фан Хуайе относилась к ней не слишком хорошо. Она была ближе к Фан Чжицуй и тёте Чжэ и, естественно, знала, как Фан Юй их презирала. Что до неё самой, то Фан Юй успела унизить и её в самом начале, отправив Фан Чжицуй встретить её в городе.
— Тётя Юй с детства стремилась быть первой, потому что всегда считала, что покойная мать любила её недостаточно и больше любила старшую дочь, а потом и вовсе решила, что та, возможно, не сильно любила обеих дочерей, — тщательно подбирая слова, сказала Фан Чжицуй, — Кроме того, до неё доходили сплетни, что мать не слишком к ней расположена, потому что она не мальчик. Поэтому она во всём стремилась быть первой, не давая посмеяться над собой. Нельзя было позволить думать, что она хуже мальчиков. На похоронных церемониях ведущими обычно были сыновья или братья, и только при их отсутствии рассматривались дочери или сёстры. Тёте Юй не хотелось, чтобы о ней так думали, поэтому Фан Чжитянь носит её фамилию, и она уже давно составила завещание: если она умрёт, ведущей церемонии может быть только Фан Чжитянь.
Поэтому она не могла позволить монаху проявить неуважение к старшей Фан Хуайе во время церемонии. Его насмешки над нелепостью Фан Хуайе были насмешками над нелепостью самой Фан Юй.
Женщины, которые могли сойтись с Фан Юй, были в основном такими же по характеру — резкими и властными. Поэтому они все вместе набросились на монаха, а не стали, как на обычных похоронах, призывать к миру или оправдывть его, говорившего, что это всего лишь шутка. На других церемониях главными были мужчины, а они после смерти передадут всё своим дочерям. И сейчас, нападая вместе, они обеспечивали будущее, в котором их дочери не столкнутся с таким же мерзким поучением.
Фан Хуайе понятливо кивнула и смущённо посмотрела на медный гонг в руках. От одной мысли, что скоро придётся следовать за тем монахом, её энтузиазм поубавился.
— О чём переживаешь? Вы вряд ли увидитесь во второй раз. Можешь всю дорогу смотреть на него с неприязнью. Если даже тётя Юй не считает нужным с ним церемониться, зачем это тебе? — улыбаясь, Фан Чжицуй ударила за неё в гонг, — Здесь тебе не понадобится твоя выученная студенческая репутация. Чем вежливее ты будешь, тем больше тебя будут обижать.
Фан Хуайе, подперев подбородок, усмехнулась. Фан Чжицуй была всего на несколько лет старше, но здесь чувствовала себя как рыба в воде, и могла дать совет по любому вопросу, чтобы сориентировать её.
Под навесом почти всё было готово, и Фан Хуайе снова позвали в начало процессии. На этот раз монах, хотя и смотрел на неё с прежним пренебрежением, ничего не сказал и просто последовал ритуалу. В руках у него были молитвенные флаги и тексты мантр, которые он готовился прочитать.
Скамьи расставили в виде извилистой дорожки, образующей грубый овал, проходящий через внутренний двор и дом. Посередине стоял угольный котёл, в который то и дело бросали и поджигали ритуальные деньги. Музыканты, исполняющие народную музыку, тоже готовились рядом.
Рядом с Фан Хуайе стояла бабушка Юэ. Пока церемония не началась, та взяла из упаковки от хлопушек несколько лишних обёрток, чтобы подложить под колени. Бабушка Юэ могла бы и не становиться на колени, но она настаивала на том, чтобы как следует проводить подругу в последний путь.
Фан Хуайе, видя, что ей трудно держать вещи, и желая завести разговор, улыбнулась и спросила:
— Бабушка Юэ, помочь вам взять ещё несколько?
— Ничего, с таким количеством я справлюсь.
Обе уставились на огонь в котле, на мгновение воцарилось молчание. В этот момент на лице бабушки Юэ наконец проступила давно скрываемая печаль. Спустя несколько десятков секунд Фан Хуайе, словно пытаясь отвлечь её, сказала:
— Я видела старые фотографии покойной, они есть и среди вещей, и в комнате. Она была красавица.
Тётушка Юэ слегка опешила, осознав, что проявила слабость, и улыбнулась ей в ответ:
— Да, в молодости она была одной из первых модниц.
— На фото такие красивые браслеты и серёжки, — продолжила Фан Хуайе, — В молодости она явно выбирала украшения со вкусом, даже сейчас они смотрятся не старомодно.
— Что уж говорить, в молодости она жила куда изысканнее меня и никогда не расставалась с браслетами и серёжками, каждый раз носила разные, — сказала бабушка Юэ, — В наше время сделать фото было целым событием, и каждый раз перед съёмкой она тщательно прихорашивалась, хотя с возрастом поняла, что всё это внешние проявления, и незачем так уж стараться.
Однако замешательство в душе Фан Хуайе не рассеялось, и её мысли были заняты двумя фотографиями в её телефоне. Старушка определенно не носила серёг, и браслетов на ней тоже не было — это противоречило словам бабушки Юэ. Хотя это была лишь мельчайшая деталь, ощущение, что что-то не так, в душе Фан Хуайе становилось всё сильнее.
Но прежде чем она успела что-либо понять, монах начал церемонию и пошёл вперёд. Музыка, на мгновение затихнув, зазвучала вновь, сменив мелодию. Фан Хуайе, погружённая в свои мысли, последовала за монахом, ведя за собой длинную процессию.
Церемония «Сто восемь поклонов» не означала, что нужно было кланяться именно столько раз, обычай допускал упрощения. Тётушка Юэ уже объяснила, что достаточно обойти круг восемь раз и совершить несколько десятков поклонов.
Думая о своём, Фан Хуайе почти не слышала слов монаха, которые по большей части состояли из растянутых нараспев поминальных речей, обращённых к покойной. Когда он делал паузу, она ударяла в гонг и так же протяжно произносила: «Кланяйтесь».
Монах был облачён в чёрно-белые даосские одеяния, в руке держал фонарь, похожий на небесный фонарик. В поминальном зале, освещённом лишь несколькими свечами, он казался блуждающим призрачным огоньком. Как назло, в эту ночь луны не было, и Фан Хуайе даже не различала лиц длинной вереницы людей позади, слыша лишь ровный шорох подстилок о землю и глухой звук коленопреклонения каждый раз, когда она громко выкрикивала: «Кланяйтесь!».
Народной музыке вторил громкий аккомпанемент из колонок. Фан Хуайе, уставившись на затылок монаха, чувствовала себя марионеткой, не ведающей о происходящем вокруг. Она моргнула, желая прояснить сознание, но затылок монаха перед ней вдруг исчез, и вместо него прямо перед ней оказался стоящий в стороне стол с уложенной в форме человека погребальной одеждой, которую она видела в первый день. За одеждой сверкал позолотой бумажный дом и обращённый к ней чёрный иероглиф «скорбь» на погребальном венке.
Она инстинктивно сжала медный гонг, но в следующее мгновение из-под ног донёсся пронзительный, протяжный стон боли.
Фан Хуайе вздрогнула от испуга и тут же опустила взгляд. Оказалось, что монах упал, и его правая рука угодила прямо в раскалённый угольный котёл. Небесный фонарик в его руке тоже упал на землю и, загоревшись, поджёг молитвенные флажки, отчего мгновенно вспыхнул огонь. Пламя осветило пространство перед Фан Хуайе, включая искажённое болью лицо монаха. Увидев это, она поспешно присела, чтобы помочь монаху, ничего не соображающему от боли.
— Вытащи руку! — она попыталась вытащить его правую руку, но в ответ раздался ещё более душераздирающий вопль.
— Не выходит! Не могу вытащить!
Его ладонь будто поглотили угли. Фан Хуайе двады потянула и поняла, что действительно не может её вытащить. Его вопли наконец привели в себя участников церемонии, которые поспешно сбежались к ним, и не успев опомниться, Фан Хуайе оказалась вытеснена из круга. Её поддерживала только стоявшая позади Фан Чжицуй, а она сама могла только растерянно смотреть перед собой. Она подняла взгляд на Фан Чжицуй, и среди шума её голос прозвучал едва слышно.
— Фан Чжицуй, на его правой руке, — она сглотнула, — я только что увидела две чёрные точки.