Глава 35. У подножия горы Фудзи
Жуань Сяо прибыла последней. На ней был классический тренч Burberry, длинные волосы собраны в хвост, она выглядела гораздо увереннее, чем при первой встрече, но улыбалась всё так же мило.
— Сегодня снимают второй выпуск, — сказала она, подходя к Шан Сыжую, — Ты обязательно попадёшь в тренды. Я даже хештег придумала: «Шан Сыжуй феноменально играет».
— А не «Шан Сыжуй притворяется свиньёй, чтобы съесть тигра»? — подхватил Ся Сицин, подключаясь к подшучиванию над айдолом.
Тот надул губы и, раскачиваясь, толкнул Ся Сицина плечом:
— Кто здесь тигр? Ты или Цзыхэн?
Ся Сицин бросил взгляд на Чжоу Цзыхэна. Тот, опустив голову, играл в телефоне и, похоже, не собирался отвечать, и художник усмехнулся:
— Я умер первым, так что, конечно, не я.
— Может, сегодня ты тоже умрёшь первым, — с улыбкой поддразнил его Шан Сыжуй.
— Не давай обещания, которые не можешь сдержать.
— Сегодня Цзыхэн что-то совсем не разговорчив, — заметил Шан Сыжуй, намеренно меняя тему, — Может, у него совесть нечиста, и на самом деле он убийца.
— А когда он был разговорчивым? — невзначай спросила Жуань Сяо.
Чжоу Цзыхэн, которого сейчас обсуждали, поднял голову, бросил на айдола острый взгляд и с равнодушным видом произнёс:
— Хорошо, сегодня я убью тебя первым.
Шан Сыжуй мгновенно расплылся в улыбке, обнял актёра за шею и взмолился:
— Не надо, красавчик, пощади. Ты в прошлый раз говорил, что если будешь убийцей, то первым делом избавишься от Сицина. Не забывай о своей клятве.
Услышав имя Ся Сицина, Чжоу Цзыхэн слегка переменился в лице, изобразил брезгливость и оттолкнул Шан Сыжуя:
— Какая клятва? Чушь какая-то.
Отстранившись, Шан Сыжуй тут же прицепился к Ся Сицину:
— Ты тоже. Вы двое, кто бы ни стал убийцей, обязательно должны уничтожить друг друга. Договорились.
Жуань Сяо скрестила руки на груди:
— Ну что ж, если убийцей буду я, то убью тебя первым. Обещаю.
Глядя на серьёзное лицо Жуань Сяо, Шан Сыжуй тут же возмутился:
— Это почему же? Между нами нет ни обид, ни вражды, как ты можешь такое говорить, Сяосяо?
— Потому что ты слишком много болтаешь.
Они смеялись и болтали, а Ся Сицин заметил, что Чжоу Цзыхэн снял солнечные очки и потёр переносицу. Без макияжа он был очень красив, только немного выделялись тени под глазами. Ся Сицин подумал, что, наверное, его вымотали экзамены.
Компания вместе поднялась на борт, их места были рядом. Ся Сицин уже заранее догадался, что его кресло будет соседствовать с креслом Чжоу Цзыхэна. Так и оказалось, он видел, как идущий впереди актёр садится рядом с его местом. Шан Сыжуй, шедший позади, потянул его за собой:
— Сицин, я в ряду позади тебя.
Он быстро шагнул вперёд, уселся у окна рядом с Жуань Сяо и, улыбнувшись, сказал:
— Я, наверное, буду спать, как убитый. Может, поменяемся местами? Тебе будет удобнее.
Жуань Сяо охотно согласилась и достала из сумки маски для сна:
— Ты можешь ею воспользоваться, она хорошо блокирует свет и в ней комфортно.
Шан Сыжуй с радостью принял одну, несколько раз поблагодарил, откинул спинку кресла и улёгся. Жуань Сяо, проявив доброту, протянула маску и Ся Сицину. Он улыбнулся ей в ответ и, остановившись рядом с уже сидевшим Чжоу Цзыхэном, сказал:
— Прошу прощения, разреши мне пройти.
Длинные ноги Чжоу Цзыхэна занимали слишком много места, и он подвинулся, пропуская Ся Сицина.
Эта отстранённая, притворная вежливость раздражала Чжоу Цзыхэна. Кто бы мог подумать, что тот самый человек, который ещё несколько дней назад так двусмысленно делил с ним обед в университетской столовой, кокетничая и поддразнивая, теперь ведёт себя подобным образом.
— Не за что, — с улыбкой ответил он.
Когда Ся Сицин протискивался мимо него, Чжоу Цзыхэн уловил незнакомый аромат с оттенком лимона, смешанным с холодной древесной нотой, возможно, кедра. Это было совершенно не в стиле Ся Сицина, скорее напоминало вкус другого мужчины.
Чем дольше он размышлял об этом, тем сильнее становился аромат кедра, доставляя ему всё больший дискомфорт. Словно собирая улики для обвинения, он снова и снова доказывал самому себе, что Ся Сицин — распутник, надеясь, что так сможет поскорее вырваться из этого плена.
Краем глаза он видел, как длинная изящная рука Ся Сицина расслабленно лежит на подлокотнике соседнего кресла. Эта самая рука, которая когда-то прижималась к его груди, заставила сердце Чжоу Цзыхэна биться с перебоями, а в голове снова творился хаос, несмотря на то, что за последние дни он вроде бы успокоился.
Из-за событий прошлых дней между ними возникла непреодолимая стена, хотя их отношения и раньше нельзя было назвать особо близкими. Но Ся Сицин от природы был горд, а его самолюбие не раз страдало от ударов. Даже если он испытывал огромное желание покорить сидящего рядом человека, ему нужно было время на восстановление сил.
Все до единого, до встречи с актёром, неизбежно попадали в ловушку созданной им иллюзии, лишь этот мужчина отказывался тонуть в ней, и это само по себе постоянно напоминало Ся Сицину, что никто никогда не полюбит по-настоящему такого, как он. Хотя он давно уже понял эту истину.
Не желая разговаривать, Ся Сицин решил просто поспать. Он взглянул на лежавшую рядом с ним маску для сна, поколебался, но в итоге отложил её в сторону и, закрыв глаза, прислонился к иллюминатору. Чжоу Цзыхэн посмотрел на отложенную маску и вдруг вспомнил, что во время первой записи программы глаза Ся Сицина были завязаны.
Тот боялся темноты, и в самом начале, когда ему завязали глаза в замкнутом пространстве, это, должно быть, тоже вызвало у него неприятные ощущения. Вот почему он рискнул и заговорил, ведь это был самый быстрый способ проверить, есть ли в этой комнате ещё кто-то, кто мог бы освободить его.
Настроение так сильно менялось, и Чжоу Цзыхэн никак не мог уснуть. Он листал книгу по квантовой механике, которую начал читать раньше. Было 16:30, и солнечный свет падал на страницы, делая их чёткими, и, казалось, можно было разглядеть мельчайшие белые бумажные ворсинки, покачивающиеся между строчками, так же, как сейчас незаметно для других трепетало сердце Чжоу Цзыхэна.
Задремавший Ся Сицин слегка выпрямил спину. Он закрыл глаза, а его шея вытянулась, так что он стал похож на лебедя, уснувшего под полуденным солнцем.
Чжоу Цзыхэн заставил себя не смотреть на него, но на тёмном экране ноутбука, стоявшего на столике, отражалось спящее лицо. Выступающий кадык на его изящном горле казался одинокой горной вершиной посреди равнины. А под той горой погребено было не что иное, как сердце Чжоу Цзыхэна. И каждый раз, когда этот маленький бугорок слегка двигался, его сердце начинало трепетать, не в силах совладать с переполняющими его эмоциями.
Вдруг он оказался очарован этим тихим мгновением. Хотя подсматривать занятие не из благородных, но это были минуты, когда Ся Сицин не пытался соблазнить и не совершал никаких опасных поступков. Он просто мирно существовал рядом, словно на время затихший вулкан.
Он тосковал по цветущей сакуре и снежному сиянию у подножия Фудзи, но боялся раскалённой лавы, которая в любой момент могла вырваться наружу. Человеческие желания всегда эгоистичны и противоречивы.
По сравнению с лицом, отражавшимся на экране, в книге, которую он держал, чего-то не хватало. Пальцы Чжоу Цзыхэна нетерпеливо перелистнули пару страниц, но тут же ему стало стыдно. Дело было не в книге, это в его собственном сердце появилась дыра. Часть его души была сожрана змеем из Эдемского сада.
Его взгляд то и дело невольно скользил к экрану. Чжоу Цзыхэн заметил, что Ся Сицин слегка нахмурился. Предположив, что ему мешает свет, он как можно тише протянул руку, чтобы задвинуть солнцезащитную шторку, но едва его пальцы коснулись иллюминатора, как раздался голос Ся Сицина:
Ся Сицин не открыл глаз, а лишь повернул голову к окну. Голос его звучал сонно и хрипловато.
Пальцы Чжоу Цзыхэна непроизвольно сжались, и он отдёрнул руку.
Ся Сицин так и не смог полностью погрузиться в сон. Его глаза были закрыты, но другие чувства обострились сами собой. Он слышал, как Чжоу Цзыхэн перелистывает страницы специально тихо и медленно, отчего шелест бумаги казался протяжным и скользил прямо по сердцу. Он слышал его размеренное дыхание, временами прерывающееся долгими выдохами, похожими на вздохи.
Под лучами солнца, сквозь плотно сомкнутые веки, всё вокруг виделось в размытых оранжево-красных тонах. По мере того как сознание постепенно угасало, мысли начинали колыхаться, напоминая ему картину Моне «Скалы в Этрета, закат». Оно внушало покой и тепло.
Свет не имеет формы. Но закрытые глаза воспринимают его с особой остротой.
Поэтому, когда чужая рука попыталась закрыть окно, Ся Сицин быстро очнулся. Его жажда света не позволяла ему спокойно уснуть, страх, ужас, все те чувства, что он запер в темноте, вырвались наружу. Никто его не понимал. Ся Сицин знал это.
Чжоу Цзыхэн больше не пытался его тревожить, и он даже перестал слышать какие-либо звуки с его стороны.
Обычно Ся Сицину было трудно заснуть в самолёте, это чувство напоминало качку на маленькой лодке посреди бурных волн. Но на этот раз в днище лодки словно проделали маленькую дырочку, и вода потихоньку просачивалась внутрь. Он постепенно погружался всё глубже, в самые недра сна.
Во сне он был ещё ребёнком. Все люди вокруг казались огромными, они нависали над ним, поглощая его. Горячая кровь текла с подбородка на одежду, и маленький мультяшный герой на ткани становился насыщенно-багровым. В больницу день и ночь приходили люди, кто-то чужой тащил его за собой словно тряпичную куклу, удерживаемую за руку и безжалостно расталкивая толпу. Их путь лежал в операционную, пропахшую дезинфекцией.
Бесконечные крики и ссоры за спиной. Холодная игла, пронзающая кожу под анестезией, и безудержные слёзы, единственное, что ребёнок мог себе позволить.
«Зачем я вообще родила тебя на свет?!»
«Лучше бы тебя не было вовсе».
«Ты — начало всех моих несчастий».
Посмотрев вниз, он увидел, что на нём уже нет пропитанной кровью одежды с мультяшным героем. Боль заставила его вытянуть руки. Предплечья были покрыты синяками и ссадинами. Клюшка для гольфа и другие дорогие металлические предметы, которые могли удобно лежать в руке, оставили на нём свои следы.
Как на холсте, на который не жалко как угодно наносить краску, лишь бы заполнить пустоту.
«Самые любящие вас люди — это ваши мама и папа. Запомните это!»
Весь класс хором ответил звонкими детскими голосами:
Как хотелось поднять руку и спросить...
— Учительница, а что, если мои мама с папой меня не любят?
Тогда как в этом мире найдётся кто-то, кто…
Вода перекрыла его дыхание. Удушье, словно он тонул, заставило Ся Сицина быстро очнуться. Как рыба на краю гибели, он, судорожно открыв рот, хватал воздух, необходимый для жизни. Сердце бешено колотилось. Он поднял руку и провёл пальцами по шраму на подбородке.
Открыв глаза, он увидел, что уже наступили сумерки. Облака в вышине окрасились в великолепные розовые тона. Уязвимость, просочившаяся сквозь сон, заставила его насторожиться, краем глаза заметив, что Чжоу Цзыхэн пристально смотрит на него, Ся Сицин вытер уголки глаз, отвернулся и хриплым, резким голосом спросил:
На лице Чжоу Цзыхэна промелькнуло замешательство. Казалось, он только что вышел из задумчивости, и в его выразительных чертах промелькнули растерянность и чувство вины.
Ся Сицин гадал, как он выглядел, пока его мучили кошмары. Может, его пальцы нервно вцепились в обивку кресла? Может, он жалобно бормотал во сне? А может, было что-то ещё более унизительное? Он пытался найти ответ в реакции Чжоу Цзыхэна.
— Уже некоторое время… — Чжоу Цзыхэн отвёл свои выразительные глаза и виновато уставился в другой угол. Длинные, густые ресницы, освещённые солнцем, отбрасывали мерцающие тени на нижние веки.
Он не солгал. Чжоу Цзыхэн был упрям, но не любил лгать.
— Что ты разглядывал? — Ся Сицин, чья уязвимость была раскрыта, невольно ощетинился, — Что ты увидел?
Чжоу Цзыхэн снова посмотрел на него. В них отражались облака за окном, и его взгляд казался невероятно искренним.
Этот ответ удивил Ся Сицина. Чжоу Цзыхэн не солгал.
Когда Ся Сицин крепко уснул, на сердце Чжоу Цзыхэна словно упало пёрышко. Оно мягко опускалось вниз, и везде, где касалось, всё начинало зудеть от беспокойства. Но это пёрышко никак не могло достигнуть дна. В конце концов он всё же повернулся и посмотрел на него.
Солнечный свет, пробившийся сквозь трёхкилометровый слой облаков, проникал в салон через маленькое прямоугольное окно. Кружащиеся в воздухе мельчайшие пылинки превращали воздух в мутный, похожий на туман коллоид, и свет, проходя сквозь него, оставлял после себя прекрасный, яркий след. Из левого верхнего угла окна, под углом шестьдесят градусов вниз, он, продолжая линию падения и расширяясь, ложился прямо на грудь Ся Сицина.
— Когда возникает эффект Тиндаля, у света появляется форма, — сказал Чжоу Цзыхэн, указывая на грудь Ся Сицина. Уголки его губ слегка изогнулись.
Ся Сицин в изумлении опустил взгляд на свою грудь и, проследив за слабо светящейся дорожкой, посмотрел на розовые облака, скопившиеся у края окна. Чувствительность и тревожность, острота и настороженность — всё это было сокрушено маленьким физическим явлением, превратившись в прекрасный луч света, пронзивший его сердце.
Замешкавшись, Чжоу Цзыхэн вдруг осознал, что только что нечаянно улыбнулся Ся Сицину. После того дня он снова и снова убеждал себя больше не вступать с ним в слишком близкие отношения, что бы не случилось, но снова забыл о данном себе правиле. Однако он видел спокойное, умиротворённое лицо спящего Ся Сицина, а также влажную пелену слёз, застилавшую его глаза в момент пробуждения, как будто в уголках глаз скопились драгоценные бусины.
Он ничего не знал о нём, и не было нужды знакомиться с ним, так он всегда себя убеждал. Но когда он увидел, как Ся Сицин, очнувшись ото сна, ощетинился, ему почудилось, будто перед ним в облаках появилась маленькая роза. Захотелось протянуть руку и сорвать её, но можно было лишь схватиться за шипы и пораниться.
Самолёт пошёл на посадку. Идеально накрашенная стюардесса двигалась по проходу, напоминая о мерах безопасности во время снижения. Чжоу Цзыхэн закрыл книгу, в которую так и не вник как следует, и захлопнул лежащий на столике ноутбук. Ся Сицин наконец начал понемногу приходить в себя после давно забытого воспоминания, потревожившего его во сне. Они покинули самолёт. Закатное солнце окутало его своим светом.
— Я ужасно хочу есть, — сказал хорошо выспавшийся Шан Сыжуй, и принялся обсуждать с идущей рядом Жуань Сяо насущную проблему ужина.
Ся Сицин рассеянно поднял глаза на облака — розовое небо и бесформенный свет. Телефон внезапно завибрировал. Он достал его и взглянул на экран.
[Образец морали]: Поделиться изображением.
Это был спонтанный снимок сбоку, и в кадр случайно попал эффект Тиндаля. Прекрасный фон из розовых облаков за стеклом самолёта. Его собственный профиль во сне. И тот самый осязаемый луч света, который, обретя форму, пронзил его грудь.
Сжимая телефон, Ся Сицин почувствовал, как сердце забилось чаще. Он тихо заговорил, не глядя на того, кто стоял рядом, словно обращаясь к ветру:
— Зачем ты меня сфотографировал?
Ветер принёс ему тихий шёпот, с едва уловимым смешком:
— Я сфотографировал не тебя, а эффект Тиндаля.
Это был суровый отказ, который в то же время продолжал неосознанно его дразнить. Этот человек был таким наивным и таким коварным одновременно.