Глава 60: Переломить кости
Бабушка пристально разглядывала Фан Хуайе. Она смотрела в её молодое и гордое лицо. Раньше она не смела недооценивать ее, однако из-за колоссальной пропасти в возрасте ее высокомерный, оценивающий взгляд был неизбежен. Но теперь ей пришлось признать, что Фан Хуайе оказалась невероятно, невообразимо сильна.
Это было то самое качество, о котором она в прошлом и помыслить не смела применительно к молодежи. Это качество превосходило даже Фан Цзюаньсюань. И если бы их сестрица Сюань сейчас восстала из могилы, она, пожалуй, тоже признала бы свое поражение. Их, целую отару стариков, Фан Хуайе вместе со своей трусливой мамашей обвели вокруг пальца и заставили плясать под свою дудку. Бабушка закрыла глаза и задумалась. Воспоминания о Фан Мэнцы были слишком блеклыми.
Их с Фан Мэнцы разделяла огромная разница в возрасте, та была слишком молодой теткой. Когда старая бабушка Фан Ицин подобрала ее, та была крошечным, худым и истощенным свертком. В то время Фан Маньюэ во главе стайки младших девочек едва не сходила с ума в поисках способа воскресить сестрицу Сюань. У старой бабушки Фан Ицин было слишком много свободного времени, вот она и оставила этого брошенного младенца у себя, в конце концов, семья Фан была большой и зажиточной, одной лишней ложки каши им было не жаль, да и то, что это девочка, их не смущало.
Когда Фан Мэнцы только подобрали, у нее на шее висела лишь медная плашка с выбитой фамилией «Цзян». Фан Ицин взглянула на нее, холодно хмыкнула и выбросила. Она заявила, что девочке, которую она воспитывает, ни к чему помнить свою прежнюю фамилию. Раз уж она живет у них, то и зваться должна Фан, и имя ей нужно дать красивое. Раз уж никого не осталось подле ее колен, она на склоне лет вырастит еще одну девчушку, просто чтобы скоротать время.
Никто из них не обращал внимания на эту девочку, и домашние дела с ней никогда не обсуждали. Позже, когда ей исполнилось восемнадцать, Фан Ицин скончалась. Справив траур, Фан Мэнцы решила отправиться во внешний мир, чтобы пробить себе дорогу. Она была самым образованным человеком во всем доме: окончила университет, затем поступила в магистратуру, и на этом пути за пределами деревни она действительно добилась определенных успехов, хотя время от времени все же возвращалась домой. После смерти Фан Ицин ей отписали маленький домик в городе, а также несколько му бесплодной земли и участок горы в деревне. По большей части это имущество простаивало, и лишь в городском домике она изредка проездом жила.
Она была очень нелюдимой и робкой женщиной. Раз уж бабушка и остальные не общались с ней, она тоже молчала. Во всей деревне только она одна до ужаса боялась ходить по ночам и после восьми вечера сидела дома. Говорила она мягко и вежливо, к общению не стремилась. В деревне о ней распускали сплетни, но Фан Цзюаньхуай и остальные в конце концов жестко осадили кумушек.
Тогда-то они и были ближе всего к Фан Мэнцы. Они с досадой отчитывали ее за излишнюю мягкость, велели впредь ругаться и, если кто-то говорит гадости за спиной, не трусить и давать в ответ отпор. Она лишь безропотно кивала, а затем протягивала им горсть конфет и с легким заискиванием говорила: «Спасибо вам, угощайтесь конфетами».
В то время ей было за двадцать, но в общении с людьми она вела себя точь-в-точь как ребенок. Фан Ицин слишком сильно ее опекала, а университетская среда, должно быть, оказалась довольно приятной, и именно это и сформировало ее характер. У Фан Цзюаньхуай не оставалось выбора: она приняла конфеты и лишь повторила, чтобы в случае любых обид та возвращалась и рассказывала им.
Однако Фан Мэнцы легко поддавалась влиянию: на словах она соглашалась, но посреди ночи утыкалась в одеяло и горько плакала. Ей не нравилась деревня, не нравилась здешняя атмосфера, поэтому она возвращалась всё реже и реже. Бабушка и остальные поддерживали с этой теткой ровные, ни близкие, ни далекие отношения, пока в один прекрасный день она не вернулась, прижимая к груди своего уже мертвого ребенка, и, обезумев от невыносимого горя, принялась обустраивать поминальный зал.
У Фан Мэнцы не было корней. Единственные ее корни крылись здесь, в деревне Фанцзячун, но после смерти Фан Ицин она всё равно оставалась подобна перекати-полю. С этим ничего нельзя было поделать. То, что собирались предпринять бабушка Юэ и Фан Цзюаньхуай, они ни за что не открыли бы Фан Мэнцы. К тому же Фан Маньюэ скончалась еще в девяносто восьмом году, и, если говорить на чистоту, единственной родственницей Фан Мэнцы оставалась Фан Цзюаньхуай.
Она не хотела хоронить свое дитя. Это был единственный родной человек, которого она сама создала в этом мире, плоть от плоти ее, капля крови ее, неотделимая часть ее самой. Но тело ребенка уже полностью остыло, врачи вынесли заключение, что жизни в нем больше не осталось. Однако смерть этого ребенка подарила бабушке и остальным долгожданный шанс. Они разложили перед Фан Мэнцы все карты, указав ей путь, способный вернуть ее дитя к жизни.
Фан Мэнцы искренне поверила, что ее ребенок сможет ожить. Они обманули ее, скрыв самое главное, и Фан Мэнцы по глупости согласилась. В тот день, когда Фан Хуайе ожила, бабушка и старая бабушка не сдержались. Успех одержимости, длившейся столько лет, заставил их разрыдаться, они обнимали и целовали ребенка. Именно тогда Фан Мэнцы и почуяла неладное. Это был, пожалуй, самый отчаянный и смелый поступок в ее жизни: она выкрала Фан Хуайе и сбежала с ней без оглядки в Шанхай.
Земля и гора были заброшены, дом продан. Она подала резюме в Шанхае. В те времена люди с высшим образованием ценились на вес золота, а магистры еще больше. Она с легкостью прошла собеседование в одном из университетов, став преподавателем, и пустила корни в Шанхае. Она год за годом растила Фан Хуайе, и лишь когда девочке исполнилось восемь лет, окончательно осознала, что дело плохо. Здоровье у дочери было слишком слабым, и за несколько лет она пережила несколько серьезных болезней.
Сердце Фан Мэнцы сжималось от страха. И когда в очередной раз Фан Хуайе, мирно шедшая по дороге, вдруг споткнулась и едва не попала под колеса машины, мать наконец не выдержала и привезла ее обратно в деревню. На этот раз карты раскрыли обе стороны. Старухи понимали, что за столько лет Фан Мэнцы уже прикипела к Фан Хуайе глубокой любовью, поэтому решили пойти с ней на сотрудничество: потребовали от нее в будущем, когда представится возможность спасти Фан Хуайе, оказать им полное содействие.
В глазах бабушки и остальных Фан Мэнцы была поистине жалкой. Она наотрез отказывалась признавать, что ее дочь мертва, хотя сутью Фан Хуайе уже была Фан Цзюаньсюань, и даже полное отсутствие памяти не могло этого изменить. Старухи потакали ей, крутили ею как хотели, позволяя заботиться о сестрице Сюань, чтобы та получила лучшее образование и прожила самую счастливую жизнь. Но кто бы мог подумать, что Фан Мэнцы окажется настолько упрямой женщиной?
Она до самого конца слепо верила, что Фан Хуайе — ее родная дочь. И Фан Хуайе не подвела ее любовь: с тех самых пор, как она научилась лепетать первые слова, она всегда оставалась подле матери, признавая себя исключительно Фан Хуайе.
— Всё... так просто? — тихо, словно в бреду, пробормотала бабушка Юэ.
Услышав это, Фан Хуайе не смогла сдержать едкой усмешки:
— Просто? Моя мама за эти годы ради меня вынесла не меньше мук, чем вы, а страху и тревог натерпелась куда больше вашего. Если бы вы не заговорили об этом, я бы, наверное, и не узнала, что моя мама в прошлом была такой робкой и забитой женщиной. Как вы думаете, благодаря чему она смогла стать отважной? Ей пришлось стать храброй и независимой, только чтобы защитить того, кого она хотела защитить, и сберечь то, что желала сберечь. В эпоху, когда даже средняя школа считалась высоким достижением, она упорно доучилась до магистра, и вам не следовало недооценивать ее внутреннее упрямство. Перед этим упрямством я сама часто чувствую себя никчемной и взираю на него с благоговением.
— Ты очень ею восхищаешься, — заметила бабушка.
— Разве для дочери восхищаться своей матерью — это не самое естественное дело в мире?
Бабушка погрузилась в молчание, из ее груди вырвался долгий вздох. Это был протяжный вздох, до краев полный сожаления и утраты. Она подняла глаза на Фан Хуайе, а затем медленно отодвинулась вглубь кровати, словно те крохи жизненных сил, что только что вернулись к ней, испарились без остатка. Она легла навзничь, укрывшись одеялом.
— Фан Хуайе, я признаю, что мы с Цзюаньхуай проиграли вашей матери и тебе, — произнесла она, — Но я по-прежнему убеждена, что ты несешь в себе душу сестрицы Сюань. Ты ведь хочешь знать, как умерла сестрица Сюань? Я расскажу тебе сначала об этом, — неторопливо продолжала бабушка, — На самом деле мы и сами толком не знаем. Человек прожил на свете больше двадцати лет, но едва ли пара-тройка людей ведали о ее существовании. У нее не было собственной жизни, не было своей истории. Ее заперли в четырех стенах исключительно из-за любви и опеки близких и друзей, и она не могла этому противиться. Откуда нам тогда было знать, к какому взрыву может привести подавление человека до крайней степени? Тем более когда речь идет о той, кто с самого детства обладал твердым характером и невероятным умом. Пока мы разыгрывали из себя взрослых, она всегда казалась невинной и простодушной девочкой, но стоило случиться беде, и не было человека надежнее нее, даже Цзюаньхуай с ней не сравнилась бы. В один из годов в деревню ворвались бандиты, грабившие всех, кто попадался на глаза. Все деревенские ушли давать им отпор. Не смотри на то, что в обычные дни она крутила нами как хотела, но когда пришло время проявить себя, она ни на секунду не струсила. Опасаясь худшего, нас, младших, спрятали в рисовом сундуке. Когда бандиты едва не обнаружили нас, именно она выбежала наружу, чтобы отвлечь их. Четырнадцатилетняя девчонка вскинула охотничье ружье, которое было ростом с неё, чтобы противостоять ворвавшимся грабителям. Те едва животы от смеха не надорвали: схватили ее за волосы и с хохотом пригрозили, что переломают ей пальцы один за другим. В тот раз она едва не рассталась с жизнью, и лишь благодаря тому, что бабушка Ицин подоспела вовремя, ей удалось уцелеть. Но знаешь что? О ее существовании нельзя было говорить, и в итоге вся эта слава досталась Цзюаньхуай — все вокруг только и твердили, какая та способная да боевая. Как-то раз я пошла к пруду и застала её там: она в полном одиночестве и унынии бросала камушки в воду. Я спросила, не обидно ли ей, что Цзюаньхуай присвоила её заслуги, а она ответила, что вовсе нет, просто на душе немного тоскливо.
Тоскливо оттого, что не может открыто и гордо жить в этом мире; тоскливо оттого, что не может заявить о собственных подвигах; и завистно, что Фан Цзюаньхуай может с гордо поднятой головой принимать чужие похвалы.
Бабушка Юэ не забыла то выражение щемящего одиночества на ее лице. Такая яркая, полная жизни душа, стоило ей проявить хоть каплю грусти, как эта тоска тяжелым камнем ложилась на сердце каждого, кто был рядом. Но в следующий миг она, как ни в чем не бывало, уже паясничала, опиралась на ее плечо и с хихиканьем говорила:
— Да ладно, всё пустяки, мне сейчас весело. Мама в награду пообещала, что я смогу изредка выбираться наружу погулять. И пускай на меня нацепят имя Цзюаньхуай, разве это не значит, что любую нашу проделку можно будет свалить на её голову? Так что если чувствуете вину или благодарность, слушайтесь меня, как я скажу, так тому и быть!
Бабушка Юэ тогда лишь безропотно кивнула, и с тех пор они действительно беспрекословно слушались её. Слушались долгие годы, вплоть до самой её кончины.
— Оставался всего один год, и она смогла бы явиться миру открыто, при полном свете дня. Но она не дотерпела, — продолжала бабушка, — Она так неистово жаждала свободы, что не смогла сдержать порыв. Она обвела всех нас вокруг пальца: сказала, что просто выйдет прогуляться, и больше не вернулась. В те времена кругом царила страшная смута, мы не могли выйти за пределы деревни, и бабушка Ицин строго-настрого запретила нам уходить. Нам оставалось лишь молить небо о ее безопасности и ждать скорого возвращения. Но мы ждали и ждали... а дождались лишь окоченевший труп. Способна ли ты понять эту боль? Если бы мы тогда присматривали за ней строже, если бы держали крепче, она, быть может, осталась бы жива. Перетерпи она этот год, и могла бы идти на все четыре стороны, мы бы даже тайком сбежали вместе с ней, куда бы она ни пожелала. А всё, что случилось потом, вам и так известно. Если ты непременно хочешь выпытать у меня причину ее смерти, то я не смогу ответить. Никто из нас не сможет. Старуха Лю Цюньфан говорила, что на ее душе не осталось обиды, и умирала она без горечи. На теле не было ни единой раны, даже синяка, лишь на шее и лице виднелись следы, то ли от удара чем-то тяжелым, то ли от удушения. Мы по сей день понятия не имеем, через какой ад ей пришлось пройти. Человек, который привез ее тело, просто оставил его нам и бросил на прощание всего одну фразу.
Фан Хуайе наклонилась ближе, поймав ее взгляд:
— Она сказала, что эта девочка достойна глубочайшего уважения. Но почему именно, сестрица Сюань запретила распространяться. Та эпоха была сущей мясорубкой, получить обратно хотя бы целое тело уже считалось великой удачей, а докапываться до истинных причин гибели в такое время было непосильной задачей.
— Значит, на самом деле вы так и не узнали, как она погибла, — на лице Фан Хуайе отразилось искреннее сожаление.
— Да, не узнали. Так что вопрос, который ты мне задала, не имеет ответа.
— Хорошо, — Фан Хуайе кивнула, — Тогда какой путь к отступлению вы приготовили для Фан Жунхуа и остальных?
Фан Хуайе настойчиво переспросила:
— Это значит, что ярость Горного Бога и то возмездие, которое нам причитается, должны найти выход. Их нельзя ни уничтожить, ни перенести на кого-то другого. Мы бились над этим больше десяти лет, испробовали кучу способов, но в итоге пришли именно к такому выводу. Нам пришлось признать: попытки диктовать свои условия Горному Богу были верхом гордыни. Когда человек идет против воли небес, даже в случае успеха ему приходится платить сполна. Иными словами, кто-то обязан принять весь этот удар на себя. И способ минимизировать потери — сделать так, чтобы всё это бремя взвалил на свои плечи человек, обладающий достаточным весом.
— Ни вы, ни старая бабушка на такое не способны, иначе вы бы сделали это еще до ее смерти, — Фан Хуайе мгновенно нащупала суть проблемы, — Кого же вы наметили на эту роль?
— Мы и так с самого начала были обречены нести этот крест, а потому не могли взвалить на себя чужую карму. Оставалось только выбрать или создать кого-то, кто оказался бы вовлечен в это дело, но при этом изначально не был обязан отвечать по счетам нашей судьбы, — бабушка уставилась в потолок, и в ее глазах окончательно потухла жизнь, — Это был лишь запасной план, он вовсе не обязательно должен был воплотиться в жизнь. В то время у нас с Цзюаньхуай была такая мысль, но больше всего мы хотели принять удар сами. Однако теперь Цзюаньхуай доказала, что это невозможно... мы оказались недостойны...
В одно мгновение Фан Хуайе, словно при вспышке молнии, осознала, о чем именно идет речь. Сердце болезненно сжалось, и волна неописуемой ярости затопила разум. Не помня себя от гнева, она наотмашь пнула край кровати:
— Да вы совсем спятили?! Какого черта вы впутываете сюда невинных людей?!
Этот удар был нанесен со всей силы, металлическая больничная койка оглушительно загрохотала, и бабушка едва не соскользнула на пол. Фан Хуайе одним рывком схватила ее за воротник больничной робы и яростно прорычала:
— Что вы в свое время наговорили Фан Чжицуй?! Почему она с первого же дня, как я ступила в деревню, с такой готовностью принялась мне помогать?!
Фан Жунхуа, которая уже целую вечность переминалась с ноги на ногу у двери, услышав страшный грохот, пулей влетела в палату. Увидев, в каком исступлении Фан Хуайе трясет старуху, она бросилась наперерез и с силой оттащила девушку назад.
— Фан Хуайе, ты что творишь?! — она встала живым щитом перед кроватью бабушки, дико озираясь.
— Это первый раз, когда я вижу тебя в подлинной панике, — хрипло, едва слышно отозвалась бабушка Юэ, — Ты столько времени провела в деревне, неужели у тебя ни разу не возникло мысли, с чего бы ей так самоотверженно тебе помогать? Ведь возникали же, верно? Но ты думала, будто у нее есть свой корыстный интерес, или полагала, что она — очередное звено в нашей ловушке против тебя. Но на самом деле ничего этого не было. Со временем ты и сама смекнула, что здесь нет подвоха, но ты уже привыкла к ее поддержке. Тебе просто хотелось, чтобы такой надежный соратник оставался рядом с тобой.
— Сестра Чжэ давно просчитала ее судьбу: ей не суждено перешагнуть порог двадцати пяти лет. Она тогда не поверила своим глазам и специально повезла ее к Лю Цюньфан, чтобы та перепроверила. Результат оказался один в один, но отчего именно наступит смерть, они разглядеть не смогли. Позже Лю Цюньфан, посовещавшись с нами, решила оставить для себя лазейку. Раз уж девчонке всё равно суждено сгинуть в двадцать пять лет, какая разница, отчего именно прервется ее жизнь? Ее двадцать пять лет и твои двадцать три года выпадают на один и тот же год, понимаешь ты это?! Если бы к тому моменту мы так и не отыскали иного пути, использовать ее кончину было бы идеальным решением.
— Бабушка, о чем ты вообще говоришь?! — до Фан Жунхуа наконец начал доходить страшный смысл этих слов. Она в ужасе уставилась на старуху, отказываясь верить собственным ушам, — Что всё это значит?!
Но бабушка даже не взглянула на нее. Заходясь в сухом кашле, она продолжала озвучивать эту жестокую, леденящую кровь правду:
— Раз мы смогли обвести вокруг пальца твою мать, значит, смогли бы одурачить и её. А когда позже мы снова обратились к гаданию, оказалось, что ее смертный час напрямую переплелся с твоей судьбой. Она ждала твоего приезда долгие годы. О делах сестрицы Сюань она не ведала абсолютно ничего. Ей просто было безумно любопытно узнать тебя. Ей было чертовски интересно, почему ее гибель будет связана с тобой, и она всего лишь хотела увидеть до наступления своей смерти, что же ты за человек. Ну вот и всё, теперь мы полностью открылись друг другу, и всё, что мне известно, я тебе поведала, — бабушка опустила веки, избегая ее взгляда, и едва слышно добавила, — Фан Хуайе, и какой же выбор ты сделаешь теперь?
Фан Хуайе смерила её долгим, пронизывающим до костей взглядом. Больше не проронив ни единого слова, она вихрем вылетела из палаты. На ходу судорожно выуживая из кармана телефон, она бросилась вниз по лестнице. Телефон Фан Чжицуй был вне зоны доступа. Лифт как назло намертво застыл на седьмом этаже, и она, не дожидаясь его, сломя голову бежала вниз по ступеням.
У обочины дороги больше не было до боли знакомой маленькой красной машинки. Задыхаясь от безумного бега, Фан Хуайе набрала номер Лю Юэ. На том конце провода трубку сняли почти сразу.
Фан Хуайе попыталась перевести дыхание и выровнять голос:
— Сестра Юэ, Фан Чжицуй сейчас не заезжала к тебе навестить тетушку Лю?
В трубке раздались короткие гудки отбоя, а Фан Хуайе так и осталась стоять, словно громом пораженная. Она тупо смотрела на опустевшее парковочное место, и ледяная стужа окатила ее тело. Ей было абсолютно плевать, выживут ли эти чертовы старухи или сдохнут, но Фан Чжицуй... Фан Чжицуй!