Глава 57. Череда совпадений
Ответа он не получил, но то, как крепко Чжоу Цзыхэн сжимал его в объятиях, прижимая к себе за поясницу, то как участилось его тяжёлое дыхание и напористые, требовательные поцелуи — всё это дало Ся Сицину ответ, понятный на самом глубоком, чувственном уровне.
Ся Сицину нравилось это ощущение, он наслаждался физическим подтверждением того, как сильно Чжоу Цзыхэн в нём нуждается, и в то же время он боялся того момента, когда тот может произнести желанные слова вслух. Для него развитие человеческих чувств напоминало кривую с одной вершиной: медленное зарождение в тумане неопределённости, постепенный подъём и, наконец, пик в тот самый миг, когда приходит осознание любви.
Но стоило достичь этой вершины, как неизбежно начинался необратимый спад. Словно парабола: чем выше пик, тем больнее падение.
Всё хорошо так, как есть, прекрасно именно в таком виде. Он был нужен Чжоу Цзыхэну, а Чжоу Цзыхэн — ему, отсутствие каких-либо определений или ярлыков совершенно не имело значения.
Поцелуи Чжоу Цзыхэна нельзя было назвать искусными, ими двигала лишь пылкая, безудержная страсть, словно он хотел одним поцелуем вырвать саму душу Ся Сицина.
Не имея возможности выразить свои истинные мысли словами, Чжоу Цзыхэн вкладывал все свои желания в действия. Он всегда придерживался строгих принципов, избегая всего, что могло затуманить разум, будь то табак или алкоголь. Он предпочитал всегда сохранять ясную голову.
И всё же появился Ся Сицин, который постоянно, любыми способами стремился соблазнить, спровоцировать и вывести из равновесия сердце, которое прежде оставалось непоколебимым. Чжоу Цзыхэн понимал это с самого начала лучше, чем кто-либо другой, и именно поэтому постоянно напоминал себе держаться от Ся Сицина подальше. Тот вовсе не был «хорошим парнем», он был чем-то взрывоопасным, легко воспламеняющимся и пугающе соблазнительным.
— Жарко? — голос Ся Сицина звучал так, словно доносился сквозь плотную, тяжёлую пелену пара подобно тому, как видишь предметы сквозь запотевшее стекло в сауне. Его тонкие пальцы ухватились за край худи Чжоу Цзыхэна, пытаясь приподнять ткань: — Хочешь снять?
Не успели эти тягучие, интимные нотки растаять в воздухе, как Чжоу Цзыхэн снова поцеловал его, одновременно стягивая с себя одежду. Момент, когда отношения между двумя мужчинами достигают критической точки, зачастую бывает невероятно напряжённым и совершенно непредсказуемым. Чжоу Цзыхэн прекрасно понимал, чего именно ждёт от него Ся Сицин, и хотя сам он оказался втянут в эту зависимость против воли, твёрдо решил, что именно он будет здесь хозяином положения.
От яростного поцелуя тело Ся Сицина охватил жар, а кожу покрыла тонкая испарина. Шёлковая пижама, намокнув, прилипла к телу, лишая его возможности вздохнуть. Сознание и действия начали противоречить друг другу: чем интенсивнее становилась физическая близость, тем более вялым и пассивным ощущался разум. Ся Сицин, прежде напоминавший надменного леопарда, теперь обмяк, превратившись в ласкового, льнущего к хозяину кота.
Воспользовавшись моментом, Чжоу Цзыхэн перевернул его, прижав плечи к постели. Капля пота, копившаяся, должно быть, уже давно, скатилась с его виска и упала прямо на край губ Ся Сицина. Он заворожённо наблюдал, как тот высунул кончик языка и слизнул каплю, а на его лице, одновременно невинном и соблазнительно-притягательном, заиграла томная, ленивая улыбка.
А ты… ты до невозможности сладкий. Остатки здравого смысла в голове Чжоу Цзыхэна сдались без боя, и он вместе с Ся Сицином погрузился в бушующий, неистовый поток.
Из проекции на стене то и дело доносился детский, наивный голос ребёнка, он пронзал сердце Ся Сицина, словно испуганный оленёнок. Даже когда оба они оказались на грани того, чтобы окончательно потерять голову от захлестнувшего их первобытного желания, Ся Сицина не удержался от того, чтобы немного поддразнить партнёра:
— Это ведь… совсем не для… не для детей…
Остаток фразы утонул в его прерывистом дыхании, плечи Ся Сицина задрожали, не давая закончить мысль. Ощущение было совершенно сюрреалистичным: слышать чистый, невинный голос маленького Чжоу Цзыхэна, в то время как сам он был неразрывно связан с его взрослой версией.
Чжоу Цзыхэн был поглощён страстным, исступлённым поцелуем, его пылающие губы стали влажными, а ребёнок на проекции вдруг звонко и отчётливо позвал: «Братишка!» Ся Сицин рассмеялся, подражая мягкому, нежному тону ребёнка:
— Братишка, — повторил Ся Сицин, протягивая руку, чтобы разгладить складку между бровями Чжоу Цзыхэна — след его невероятного, мучительного самообладания.
Почувствовав, что подобные насмешки задевают его мужское достоинство, Чжоу Цзыхэн ощутимо прикусил нижнюю губу Ся Сицина.
— Ты был таким прелестным в детстве… как же ты стал таким свирепым? — Ся Сицин подался вперёд, предлагая примирительный поцелуй. — Скажи ещё раз… дай послушать, когда звучало лучше — тогда… или сейчас?
Он давно приучил себя ничего не ждать, ведь Чжоу Цзыхэн всё равно редко оправдывал ожидания. Но, к его удивлению, тот склонился к самому его уху, и его голос превратился в глубокий, бархатистый шепот:
За этим последовал лёгкий поцелуй в мочку уха Ся Сицина:
Колокольный звон собора Санта-Мария-дель-Фьоре отозвался прямо в сердце, разбив его душу на осколки, которые растворились в бескрайнем, бездонном космосе.
После дневного прослушивания Ся Сицин был совершенно обессилен, как морально, так и физически. Он потерял счёт времени: испытание длилось так долго, а сознание затуманилось настолько, что уже после второго раунда он провалился в сон. Чжоу Цзыхэн проявил невероятное упрямство, и никакие уговоры или просьбы не могли заставить его отступить.
Сон был поверхностным, а веки казались невероятно тяжёлыми. В своих сновидениях он словно чувствовал, как кто-то гладит его по лбу и щекам, прикосновение было настолько лёгким, почти призрачным, что невозможно было понять, наяву это происходит или лишь мерещится. Глубокой ночью он проснулся от сильной жажды. С трудом приоткрыв глаза, он добрёл до кухни, открыл холодильник и залпом выпил полбутылки ледяной воды. Холод мгновенно вернул его в состояние полной бодрости.
Хотя приближалось начало лета, ночной ветерок всё ещё приносил с собой ощутимую прохладу. Ся Сицин, едва удерживая веки открытыми, вернулся в комнату и увидел, что проектор всё ещё работает, хотя звук был отключён. По правде говоря, ему следовало бы отправиться домой, в конце концов, это место ему вовсе не дом.
Ся Сицин опустился на корточки у края кровати, вглядываясь в безмятежное лицо спящего Чжоу Цзыхэна. Черты лица, освещённые мерцающим светом экрана, словно сливались с обликом взрослого, высокого юноши, лежащего перед ним, каждая деталь напоминала о прошлом, но в то же время изменилась. Это осознание пробудило в нём глубокое чувство красоты самой жизни.
Чжоу Цзыхэн сместился к самому краю кровати, и одна его рука безвольно повисла в воздухе, не находя опоры. Ся Сицин осторожно коснулся пальцами его руки и, убедившись, что тот не просыпается, он осмелел и взял его ладонь в свою. У Чжоу Цзыхэна были длинные пальцы, широкая и сухая ладонь. Глядя на неё, легко было представить, как он во время игры в баскетбол с поразительной, непринужденной лёгкостью удерживает мяч на кончиках пальцев.
Играя с этой рукой, словно с лапкой щенка, Ся Сицин поочерёдно сгибал пальцы Чжоу Цзыхэна, затем снова распрямлял их, а в конце переплёл со своими — пальцы легли друг в друга идеально, словно так и было задумано. А что, если всё его существование было предназначено для одного-единственного человека?
...Та художественная галерея… её построила для тебя твоя мать. Ты знал об этом?
Воспоминание о маниакальном эпизоде матери в галерее кольнуло его внезапно и остро, словно укол в спину. Он обессиленно разжал пальцы, выпуская руку Чжоу Цзыхэна. Опустив взгляд, он заметил на полу гелевую ручку, по всей видимости, ту самую, которой актёр делал записи.
Ся Сицин никогда по-настоящему не верил, что его можно полюбить таким, какой он есть. Большинство людей привлекала лишь его внешность, другие, мнящие себя ценителями таланта, восхищались его способностями или же зарились на его происхождение. Но стоило убрать всю эту «сахарную» оболочку, как обнажалась такая горечь, которая могла лишь оттолкнуть окружающих.
Эгоистичный, патологический лжец, двуличный человек, к тому же погрязший в беспорядочных связях. Раньше он полагал, что пренебрежение со стороны Чжоу Цзыхэна — лишь признак слепоты последнего. В конце концов, когда вокруг него постоянно крутилось столько людей, готовых на всё ради его внимания, нарочитое избегание со стороны Чжоу Цзыхэна казалось чем-то необъяснимым.
Но теперь, каким бы высокомерным он ни был, как бы упрямо ни отказывался признать поражение, ему пришлось взглянуть правде в глаза: он попросту недостаточно хорош для такого замечательного человека, как Чжоу Цзыхэн.
На следующий день Чжоу Цзыхэна разбудил настойчивый, непрекращающийся звонок от Цзян Инь. Он совершенно забыл о запланированных съёмках в рекламе. Голова была тяжёлой, мысли — спутанными; возможно, сказывалось то, что перед сном он пересматривал сериал, в котором снимался в самом начале своей карьеры. Во сне он снова и снова переживал свой ранний актёрский опыт: а сестрёнка в белом платье гладила его по волосам и мастерила для него белую розу из бумажной салфетки.
Когда он снова поднял взгляд, девушки и след простыл. Охваченный паникой, он бросился бежать по парку, пытаясь позвать её, но из горла не вырвалось ни звука. Внезапно позади послышался голос, зовущий его по имени. Он обернулся и увидел Ся Сицина. Ся Сицин держал в руках тёмно-красную розу и улыбался ему.
Но стоило ему подойти ближе, как роза в одно мгновение завяла. Лицо Ся Сицина омрачилось глубокой печалью, хотя слёз в его глазах не было:
— Ты ведь меня не любишь, правда?
Чжоу Цзыхэн резко открыл глаза, покрывшись холодным потом. В постели он был один, и даже проектор был выключен. Крепко уснув, он не смог помешать Ся Сицину уйти, впрочем, его исчезновение не стало большим сюрпризом. Он был к этому готов и заранее продумал все возможные худшие сценарии.
— Понял. Сейчас приеду, — сказал Чжоу Цзыхэн.
Чжоу Цзыхэн сидел на краю кровати, сгорбившись, уперев локти в колени и низко опустив голову — поза, выдававшая полное изнеможение.
— Нет, я не пил, просто очень устал и проспал дольше обычного, — ответил он.
Пока на другом конце провода что-то говорила Цзян Инь, мысли Чжоу Цзыхэна унеслись куда-то очень далеко. Он переложил телефон в другую ладонь, провёл левой рукой по волосам и снова уронил её на колено. В этот момент он заметил что-то у основания безымянного пальца, там, где тот соединяется с ладонью. Разжав кулак и поднеся ладонь ближе к глазам, он наконец разглядел, что это такое.
Это была крошечная, совсем маленькая розочка, нарисованная чёрным фломастером, она тихонько цвела у основания безымянного пальца, чуть выше сустава. Он невольно рассмеялся, из-за чего собеседница на том конце провода озадаченно переспросила, что случилось.
Просто маленькая находка, подарившая внезапное ощущение счастья.
Чтобы освободить график перед началом съёмок, Чжоу Цзыхэну пришлось работать в невероятном темпе: нужно было отработать множество рекламных контрактов и принять участие в съёмках для журналов. Он использовал каждую свободную минуту, чтобы успеть всё и затем полностью сосредоточиться на фильме.
В отличие от Ся Сицина, у которого времени было предостаточно.
Ещё раз встретившись с режиссёром Кунь Чэном наедине, Ся Сицин наконец принял решение и согласился на эту роль. Слова режиссёра напомнили ему о том, что произошло всего несколько дней назад, когда он у себя дома смотрел дебютную работу Чжоу Цзыхэна:
«Всё в настоящем полно неопределённости, но произведение искусства вечно, в какой бы форме оно ни было воплощено. Не знаю, как другие, но ты, по крайней мере, поймёшь, что я имею в виду».
За последние пару дней до него дошло, что даже если он снова совершит прежние ошибки, этот фильм останется своего рода «сосудом», в котором навсегда запечатлено то самое невысказанное, витающее между ними напряжение. Для стороннего наблюдателя эти моменты двусмысленности и размытых границ могли показаться проявлением высокого искусства, но для них двоих это было негласным, осязаемым проявлением взаимной привязанности.
Этого было достаточно. Он не хотел, чтобы Чжоу Цзыхэн о нём забыл. Даже если в будущем одно лишь упоминание этого фильма будет вызывать у Чжоу Цзыхэна отвращение — это всё равно можно считать своего рода достижением. Достижением, которое, по сути, идеально вписывалось в нигилистический взгляд Ся Сицина на искусство.
— У тебя есть планы на вечер? — Ся Сицин отправил голосовое сообщение Чжоу Цзыхэну по дороге домой и почти сразу получил ответ:
— У меня мероприятие, вернусь, скорее всего, уже глубокой ночью.
И на этом закончил разговор. На мгновение у него мелькнула мысль предложить Чжоу Цзыхэну пойти вместе с ним на художественный гала-вечер, если тот свободен, но он тут же осознал, насколько это наивно. Учитывая, кто такой Чжоу Цзыхэн, его появление на столь закрытом, элитарном мероприятии было бы совершенно неуместным.
Да и, в конце концов, не было никаких веских причин для того, чтобы тот сопровождал Ся Сицина.
Чжоу Цзыхэн прислал ещё одно сообщение.
[Образец морали]: У тебя есть планы на вечер?
[Террорист]: У меня тоже мероприятие, скорее всего, вернусь довольно поздно.
Ся Сицин не стал вдаваться в подробности, а Чжоу Цзыхэн не стал расспрашивать, и поскольку ассистент Сяо Ло поторопил его садиться в машину, тот убрал телефон.
Художественный вечер организовал Чжун Хэнань — весьма уважаемый в этой сфере коллекционер, и мероприятие проходило в его частной резиденции. Хотя вечер проводился от имени Чжун Хэнаня, самому ему было уже под девяносто, поэтому все организационные хлопоты легли на плечи его младшего сына, Чжун Чи. В списке гостей значились именитые коллекционеры и прославленные художники. В отличие от отца, Чжун Чи был бизнесменом до мозга костей, поэтому неудивительно, что на мероприятии собралось немало людей из деловых кругов.
Если бы это было чисто художественное событие, Ся Сицин с удовольствием принял бы в нём участие, в конце концов, в стране редко кто берётся за организацию арт-салона такого уровня. Но стоило появиться запаху коммерции и «смраду денег», как интерес Ся Сицина тут же улетучился.
Впрочем, Ся Сицин был человеком весьма самолюбивым. Раз уж он решил прийти, то должен произвести фурор, иначе это было бы просто стыдно. Сначала он выбрал оливковый плащ, но потом передумал: как-никак, он представляет бренд Pulito. В итоге он остановился на более строгом варианте, сером костюме, сшитом на заказ, и даже повязал тёмно-синий галстук. Часть волос он убрал назад, придавая своему образу больше лоска и завершённости.
На месте сотрудники у входа проверяли приглашения. Ся Сицин протянул своё через окно автомобиля и почувствовал на себе взгляды охраны — по всей видимости, его узнали. В этот момент он отчётливо осознал, каково приходится публичным людям, они постоянно находятся под слежкой, словно павлины в зоопарке.
Просторный зал был оформлен в сказочном стиле: среди картин красовались нежные ландыши. Гости, разбившись на небольшие группы, обсуждали шедевры и делились своими впечатлениями. Честно говоря, будучи художником, Ся Сицин больше всего не любил именно это: наблюдать, как его собственные работы подвергаются чрезмерным интерпретациям со стороны людей, чьи рассуждения были непонятны даже ему самому. Это было поистине странно.
Он провёл много лет за границей, да и на родине родители редко брали его с собой в свет, поэтому Ся Сицин был почти незнаком присутствующим на гала-вечере. Это давало ему определённую свободу, если не считать редких молодых и привлекательных дам, которые, набравшись смелости, подходили к нему, чтобы перекинуться парой слов:
— Вы предпочитаете масляную живопись?
Ся Сицин одарил девушку улыбкой, хотя его взгляд в этот момент скользнул в сторону молодого человека, стоявшего неподалёку в нескольких шагах от него. Вовсе не потому, что тот его чем-то привлек, просто парень не сводил с него глаз, явно пребывая в уверенности, что остался незамеченным. Откуда у него такая самоуверенность?
— Да, масляную живопись, — ответил Ся Сицин, ослабляя галстук, — Прошу прощения, пойду возьму что-нибудь выпить.
Уйдя в лаунж-зону, чтобы немного перевести дух, Ся Сицин сделал глоток абсента. Внезапно он услышал, как кто-то произнёс его имя. Обернувшись, он увидел мужчину в тёмно-красном костюме, лицо которого показалось ему знакомым:
— Здравствуйте, вы Ся Сицин? — Мужчина протянул руку с каким-то подчёркнуто услужливым, заискивающим жестом. — Я Вэй Минь.
Ся Сицин всегда с трудом запоминал лица, но почему-то в этот раз он внезапно узнал этого человека.
Это был тот самый парень, с которым он столкнулся в ресторане на дне рождения брата — инвестор, финансировавший съёмки фильма «Преследование». Не успев даже протянуть руку в ответ, Ся Сицин повернул голову и через весь зал встретился взглядом с тем самым парнем, который за ним наблюдал. Тот заметно вздрогнул и поспешно отвёл глаза.
Что за день сегодня? Сплошные странные личности. Он и не подозревал, что человек, которого испугал его взгляд, в этот самый момент смотрел в свой телефон и набирал сообщение.
[Чжао Кэ]: Брат Хэн, угадай, кого я только что встретил на торжественном вечере?
[Чжао Кэ]: Впрочем, забудь! Не утруждай себя догадками, я сам скажу.