Глава 43. Бремя
В конце концов Фан Чжицуй затащила Фан Хуайе в машину с обочины шоссе.
Сначала она сидела в автомобиле и смотрела, как девушка застыла у края дороги. Фан Хуайе простояла там так долго, что уже нельзя было сказать, быстро течёт время в эту ночь или медленно. На том маленьком пятачке земли, который освещали фары, Фан Хуайе съёжилась на корточках, обнимая себя. Только в такие минуты у Фан Чжицуй появилась возможность внимательно её разглядеть.
Она вдруг поняла, что Фан Хуайе сильно похудела. При их первой встрече Фан Чжицуй смутно припоминала, что у той была стройная, но не худая фигура, одним взглядом можно было определить, что девушка росла в хорошей семье, была здоровой и жизнерадостной. Всего за каких-то семь дней белая футболка на ней болталась почти как мешок.
Она молчаливо оставалась рядом на ветру. Когда Фан Чжицуй снова подняла глаза, горизонт на востоке уже начал светлеть. Фан Хуайе уже не сидела на корточках, а лежала ничком у обочины, лбом касаясь земли, и рядом с её головой, расплылись засохшие пятна от слез.
— Фан Хуайе, поехали со мной обратно, — тихо сказала Фан Чжицуй, подойдя к ней.
Та не шевелилась, словно статуя, и всё её тело застыло. Фан Чжицуй не торопила её. Она присела рядом, подпёрла подбородок рукой и стала смотреть на проносящиеся мимо машины.
У каждого своя судьба. Бесконечный поток машин, вероятно, обращал внимание на двух странных девушек у обочины, но в конечном счёте каждый двигался к своей цели, оставляя после себя лишь клубы выхлопных газов. Когда совсем рассвело, Фан Хуайе наконец моргнула. Голос её охрип до неузнаваемости:
— Есть у тебя путь к отступлению или нет, ты должна во всём разобраться до конца, разве не так? — ответила Фан Чжицуй.
— Ты права, — Фан Хуайе с трудом поднялась на ноги.
Всю ночь она просидела на согнутых ногах, а теперь, разгибая их, должна была испытывать невыносимую боль в суставах. Но она, казалось, ничего не чувствовала, и хромая, побрела к машине.
— Поехали, — перевела она дыхание у дверцы, — Фан Чжицуй, побудь со мной ещё немного.
— Я сама вызвалась идти с тобой, — девушка открыла перед ней дверцу.
Фан Хуайе бросила на неё сложный взгляд и внезапно обняла её. Объятие было очень искренним, и передавало всю её усталость. Она положила подбородок ей на плечо. Ей в лицо ударили солнечные лучи, и от этого кожа, на которой за ночь высохли слёзы, горела огнём. Глаза слипались. Фан Чжицуй опешила, потом инстинктивно похлопала её по спине и обняла чуть крепче.
— Фан Чжицуй, спасибо тебе, — тихо сказала Фан Хуайе.
Спасибо за то, что ты молча была рядом в минуту беспомощности и отчаяния. В этот миг Фан Хуайе вдруг поняла, что в её мире остался только один человек, которому можно доверять, это Фан Чжицуй. Она вцепилась в неё, как утопающий хватается за соломинку, но в то же время боялась, что, схватив слишком сильно, утащит её за собой в болото. Фан Чжицуй помолчала, а затем ответила:
— Фан Хуайе, ты помнишь предсказание, которое я тебе делала?
— Ты сказала, что я проживу до ста лет, — проговорила Фан Хуайе.
Будь то утешение или правда, Фан Хуайе верила. Она отпустила Фан Чжицуй, отвернулась и села на переднее сиденье.
Сиденье водителя прогнулось под тяжестью. Тёмные глаза Фан Чжицуй смотрели на неё в упор:
— Поедем в дом старой бабушки, — сказала Фан Хуайе, — Я должна кое-что выяснить.
Она смотрела перед собой. Утро было солнечное, воздух свежий и бодрящий. Машина свернула на просёлочную дорогу и поехала обратно. Рисовые поля вдоль дороги и далёкие зелёные горы словно сливались в одну живописную картину.
Фан Хуайе низко опустила веки и откинулась на сиденье, во всём её облике сквозила усталость. К этому моменту она уже не могла поддерживать маску непоколебимого достоинства и стала такой, какой раньше быть не желала. Растерянная, беспомощная, неуверенная, с долей безумия человека, которому уже нечего терять, и совершенно неспособная совладать со своими эмоциями.
Фан Чжицуй всегда вела быстро и уверенно, и не прошло и получаса, как они уже были у дома старой бабушки. Теперь, наверное, следовало сказать, у дома Фан Юй. К их приезду ритуальную площадку уже полностью разобрали. На широком дворе валялись только остатками красных петард и, как прежде, чувствовался густой запах селитры.
Семь дней здесь шли похороны, и этот запах продержится ещё по меньшей мере дней двадцать. Сейчас двор казался пустым, лишь тени от камфорного дерева, стоящего у самой стены, ложились на землю. За одну ночь здесь всё изменилось — шумное веселье сменилось тишиной, к которой примешивалось какое-то запустение после гостей, покинувших дом.
Фан Хуайе вышла из машины и на этот раз, не обращая внимания ни на какие приличия, направилась прямо внутрь. Фан Юй ещё не успела уехать, ей предстояло как следует прибраться в этом доме. Но на её лице уже сияло радостное выражение, совсем не похожее на ту опустошённость, которая случилась в день похорон. Фан Хуайе припомнила, что в тот самый день она слышала, как бабушка Юэ пообещала Фан Юй: та даст ей то, чего она желает. Вероятно, сейчас Фан Юй уже получила желаемое.
Увидев измождённое лицо Фан Хуайе, Фан Юй опешила, и взгляд её невольно метнулся в сторону. Но она тут же взяла себя в руки, и с её уст уже готов был сорваться привычный приветливый вопрос:
— Тётя Фан приехала? Ты ещё не уехала домой?
Фан Хуайе пристально посмотрела на неё и неожиданно улыбнулась:
— Я хочу подняться и посмотреть комнату старой бабушки.
— Это не совсем удобно, — сказала Фан Юй, — После проводов моей матери, комната была запечатана, и я сама туда ещё не заходила.
— Не совсем удобно? — Фан Хуайе холодно усмехнулась, — Посмотри мне в глаза и повтори ещё раз.
— Что с вами случилось? — притворно удивилась Фан Юй, — Даже если смотреть вам в глаза, я могу сказать только одно, что нельзя нарушать заведённый порядок.
— А когда на похоронах уронили урну с прахом, это не считалось нарушением порядка? Когда вы с Фан Чжитянь собрались уходить, разворачиваясь на каждом шагу, это тоже не нарушало порядок? — парировала Фан Хуайе.
От её насмешек Фан Юй даже покраснела. Похоже, она никак не ожидала, что всегда такая вежливая Фан Хуайе, может заговорить столь язвительным тоном. Но всё же она была старше девушки на несколько десятков лет, и столь грубый ответ не мог не вызвать у неё раздражения. Она начала оправдываться:
— Тётя Фан, ты ведёшь себя неразумно. В тот день просто обвалился мост, с этим ничего не поделаешь.
На дворе воцарилась тишина. Фан Юй мнила себя противницей Фан Хуайе, но она не понимала, на что способен человек, который только что потерял всякое самообладание, разрушил привычную пристойную оболочку и показал своё истинное лицо.
— Фан Юй, прекрати нести всю эту чушь, — шагнув вперёд, Фан Хуайе схватила её за воротник, и глаза у неё потемнели, — Вы сами знаете, что натворили. Что я пережила в день похорон, тоже знаете. И даже ночью перед похоронами, когда на просёлочной дороге ты увидела не то свою мать, не то меня, ты и сама прекрасно знаешь, кого ты видела. И когда ты меня увидела, то начала дрожать от чувства вины. Тебе знакомо имя Фан Цзюаньсюань? Лучше тебе пока я не сошла с ума исполнить мою просьбу, не то я выйду на люди с этим именем, а старшее поколение, как ты знаешь, за него уцепится мёртвой хваткой. Как думаешь, удержишь ли ты тогда то радостное сладкое счастье, которое тебе перепало? Ради того, чтобы воскресить человека, они все готовы были пойти на любые подлости. Думаешь, ты в их глазах хоть сколько-нибудь значишь по сравнению с ним?
С каждым словом Фан Хуайе лицо Фан Юй то бледнело, то краснело. Она вдруг обнаружила, что Фан Хуайе, двадцатитрёхлетняя девчонка, полностью подавила её своим напором. Каждое слово юной собеседницы метко било в самую суть. Фан Юй казалось, что вот-вот разлетится вдребезги идиллическая картинка, которую она себе так старательно выстроила.
— Я провожу вас, — неожиданно смягчилась она, — Тётя Фан — гостья, и она должна навестить мою мать.
Она пребывала в смятении, но долгие годы, прожитые в социуме, выработали в ней привычку быстро понимать, что выгодно, и немедленно приноравливаться к обстоятельствам. Остановить Фан Хуайе и не дать ей подняться себе же дороже выйдет. Фан Хуайе была права: Фан Юй не могла поручиться, что старики в деревне, услышав имя Фан Цзюаньсюань, не предпримут каких-нибудь новых действий. Но если этот гнев обрушится на неё саму, то уже один взгляд на измождённую Фан Хуайе заставит её содрогнуться от мысли о такой участи.
Лицо Фан Хуайе мгновенно успокоилось. Она чуть приподняла уголки губ, обращаясь к Фан Юй:
Они втроём поднялись на второй этаж. Фан Юй глубоко вздохнула и достала ключ.
Обстановка в комнате не изменилась, даже рассыпанный рис, который когда-то опрокинула Фан Юй, всё ещё лежал на полу. Фан Юй проводила их до порога и тут же ушла, словно не желая оставаться здесь ни минуты.
— Она не знает правды, — сказала Фан Чжицуй, когда Фан Юй удалилась.
В каком-то смысле Фан Юй тоже была обманута. Она понятия не имела, какова была истинная цель её матери, и даже теперь была твёрдо убеждена, что старуха Фан причинила вред Фан Хуайе, а сама она лишь помогала в этом. Иначе откуда бы взяться этой неловкости и даже чувству вины?
— Это был самый быстрый способ, — равнодушно ответила Фан Хуайе, — Она сама столько времени мучилась из-за этой затеи. Даже узнав то, что считает правдой, она всё равно предпочла плыть по течению. Разве она не заслуживает немного угрызений совести?
Человеческая натура сложна и не выдерживает испытаний. Фан Юй не была ни по-настоящему доброй, ни полностью порочной. В глубине души её навязчивые желания и эгоистичные помыслы перевешивали всё остальное. То, что всю оставшуюся жизнь её будет терзать чувство вины, — лишь расплата за сделанный выбор. Фан Хуайе использовала это обстоятельство без малейшего зазрения совести и не заботясь об этом вообще.
Она окинула взглядом комнату и открыла окно. Верёвка, свисавшая с крыши, всё ещё была здесь. На этой верёвке висела маска Но, объединяющая трёх богов, а за маской находилась обращённая вспять маленькая голова Мому.
Тогда они решили, что это небольшой магический круг: с одной стороны призывающий зло, с другой — преследующий душу. Две силы, уничтожающие друг друга, должны были запереть человеческую душу в ловушке. А душа, оказавшись в заточении, не могла принять плодородие и благословение на долголетие, эти благословения либо рассеивались, либо направлялись в другое место.
Это заключение вынесли тётя Чжэ и Фан Чжицуй, и Фан Хуайе не сомневалась в его справедливости. Но это также могло означать, что их могли вести по ложному следу. В точности как той ночью, когда они проверили Фан Юй и твёрдо уверились, что Фан Хуайе — всего лишь избранный сосуд для вселения духа. Это было совершенно противоположно истине.
До этого момента Фан Хуайе связывала своё понимание этого круга с Фан Цзюаньсюань, обнаруженной в ходе дальнейших поисков. Ведь ближе всего к нему находились останки Фан Цзюаньсюань, волосы из разбитой статуи бодхисаттвы, замок долголетия и бамбуковые листья. Но что, если всё это было устроено старухой Фан и остальными, чтобы продлить жизнь сестры? Тогда этот магический круг никак не мог бы навредить самой Фан Цзюаньсюань.
— Фан Чжицуй, прошлой ночью в моей голове был полный хаос, но одна фраза Лю Цюньфан звучала снова и снова, — она посмотрела на верёвку за окном и тихо спросила, — Знаешь, какая?
Фан Чжицуй чуть вздрогнула, но всё же переспросила:
— Она сказала: «Идти против воли Небес — значит обречь себя на скорую смерть, особенно для того, кто владеет магическими искусствами. Но если нам удастся обмануть Небеса, то некоторые правила можно будет изменить, воспользовавшись брешью», — повторила Фан Хуайе слова, сказанные Лю Цюньфан той ночью, — Она сказала, что её мать обманула Небеса.
— Как думаешь, может быть, этот магический круг запечатывает вовсе не человеческую душу, а сами Небеса? — Фан Хуайе указала на верёвку. Её следующие слова прозвучали совершенно безумно, — А что, если он, и даже сама обстановка этой комнаты — всего лишь ловушка, чтобы заманить Небеса? Как тогда, когда мы нарочно прятались внизу, на складе, чтобы заманить Фан Чжитянь. Я была приманкой, а здесь в роли неё выступает Фан Цзюаньсюань.
Если в ловушке заточена душа горного духа-покровителя, много ли приумножения и благословений он сможет вынести?