Глава 31. Родословная
Фан Хуайе закричала, потому что случайно опрокинула таз и поскользнулась в ванной. Пол был выложен толстой плиткой, на которой ничего не стоило поскользнуться. Но истинная причина крылась в самой Фан Хуайе.
Грудь внезапно пронзила резкая боль. Фан Хуайе уже доводилось испытывать нечто подобное: когда она только выехала на шоссе, в тот миг, когда дыхание перехватило, сердце отозвалось такой же мучительной судорогой. Словно чья-то рука сжала горло, и она не могла издать ни звука. Ей оставалось лишь беспомощно прижать ладонь к груди, а другой рукой судорожно шарить в воздухе. Именно в этой борьбе она задела таз, упала, и тогда из её уст наконец вырвался крик.
Она сидела на полу, тяжело и жадно хватая ртом воздух. Трудно было понять, что стекает с кончика её носа, капли воды или холодный пот. Неприятное ощущение, о котором она почти забыла, вновь напомнило о себе. В первый же день, когда она приехала в деревню и столкнулась со странностями, в груди начало щемить, но тогда это было почти незаметно. Отчего же сегодня боль вспыхнула с такой силой?
Виски Фан Хуайе пульсировали так сильно, что мысли путались. За матовым стеклом двери возник силуэт, и Фан Чжицуй стояла снаружи и стучала.
Она попыталась на что-нибудь опереться, чтобы подняться, но обнаружила, что руки и ноги стали ватными и совершенно её не слушаются. Грязная одежда, которую она только что сняла, висела на вешалке, наполняя ванную тошнотворным запахом крови. Фан Хуайе из последних сил закуталась в банное полотенце и беспомощно позвала Фан Чжицуй, которая всё ещё ждала за дверью:
— Я упала и не могу встать. Пожалуйста, помоги мне подняться, дверь не заперта.
Услышав это, Фан Чжицуй открыла дверь. Пар ещё не успел рассеяться, и внутри стоял тяжёлый запах крови. Она нахмурилась и тут же опустилась рядом с Фан Хуайе, внимательно её осматривая.
Вся промокшая Фан Хуайе покачала головой:
— Со мной всё хорошо. Это от одежды так пахнет.
Фан Чжицуй подхватила её под локоть и, приложив усилие, помогла подняться. Мокрые волосы прилипли к обнаженным плечам и рукам Фан Хуайе. Фан Чжицуй осторожно отвела пряди рукой, ощутив кожей ледяной холод. Руки Фан Хуайе были мягкими и нежными, а кость такой тонкой, что при нажатии пальцы слегка утопали в мягкой плоти, не находя опоры. Фан Чжицуй редко доводилось вступать в столь близкий контакт с ровесницами, а сейчас Фан Хуайе практически полностью прильнула к ней в поисках опоры. Это заставило хозяйку дома почувствовать редкую для неё растерянность.
Фан Хуайе нахмурилась и сама взяла руку Чжицуй и положила себе на талию:
— Держи крепче, иначе мне будет неудобно опираться.
Фан Чжицуй послушно кивнула и, поддерживая за пояс, повела её вон из ванной, стараясь перевести тему:
— Давай завтра утром сходим домой к Фан Цинъюэ.
— Можно, — Фан Хуайе явно витала в своих мыслях, — Хочешь расспросить её мать? Как мне её называть?
— Вы с ней в одном поколении, так что можешь звать её «сестрой» или просто Старой хозяйкой, — негромко ответила Фан Чжицуй.
Фан Хуайе рассеянно кивнула. Фан Чжицуй решила пока скрыть правду о Фан Цинъюэ, представив историю с родимым пятном на животе как своё собственное открытие.
— А почему ты не сказала об этом раньше? — Фан Хуайе была крайне проницательна, лукаво взглянула на девушку и пошутила, — Побоялась, что у меня случится короткое замыкание от избытка информации? Решила дождаться, пока я вымоюсь и приду в себя?
— Именно. Боялась, что ты начнешь накручивать себя прямо в душе. Да и мне самой нужно было всё обдумать, чтобы не запутаться в информации.
Фан Хуайе бросила на неё многозначительный взгляд, но развивать тему не стала и лишь кивнула:
— Тогда завтра первым делом пойдём к матери Фан Цинъюэ? Если там ничего не выясним, поспрашиваем у твоих коллег по ремеслу?
— Да, договорились, — Фан Чжицуй улыбнулась.
Девушки обменялись взглядами, в которых читалось полное понимание. Фан Хуайе догадывалась, что Чжицуй что-то недоговаривает, но не расспрашивала, зная, что та не причинит ей вреда. Она была из тех девушек, что мастерски соблюдают приличия: всегда знала меру и умела вовремя дать человеку возможность сохранить лицо. Не обязательно выкладывать всё начистоту, когда обоим и так всё ясно.
Фан Цинъюэ уже вовсю спала на диване в гостиной, свернувшись на нём калачиком. Мэйтань лежала у её ног, увидев вышедших девушек, она подняла голову, шумно фыркнула и лениво опустила её обратно.
— Иди наверх и ложись спать, — тихо сказала Фан Чжицуй.
Она довела Фан Хуайе до комнаты. Едва коснувшись мягкой постели, Хуайе почувствовала, как по телу разливается блаженное расслабление. Ей хотелось лишь одного: провалиться в глубокий сон. Потолок был белоснежным, и лишь в углу сиротливо висела тонкая паутинка. Эту комнату Фан Чжицуй почти не использовала, так что кое-какие мелочи были упущены во время уборки. В обычное время Фан Хуайе не успокоилась бы, пока не смела бы эту паутину, но сейчас у неё не было сил даже пошевелиться. Стоило закрыть глаза, как сон начал затягивать её. Ей было лень сушить волосы, лень переодеваться, и она лишь махнула рукой Фан Чжицуй в знак благодарности.
Фан Чжицуй решила, что так дело не пойдет. Она заставила гостью сесть и сама высушила ей волосы. Руки Чжицуй оказались на удивление мягкими и осторожными. Она с невероятной тщательностью перебирала тонкие пряди Фан Хуайе и вышла из комнаты только тогда, когда всё было приведено в порядок.
Фан Хуайе вытянулась на кровати. Теперь она наконец могла спокойно уснуть, но события последних дней крутились в голове, словно кинолента. Особенно ярким был момент, когда тело взорвалось, и эта жуткая сцена раз за разом всплывала перед глазами, не давая покоя. Боль в груди прошла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкое замирание сердца, которым можно было пренебречь.
Через два дня должны были состояться похороны, и это переполняло Фан Хуайе тревогой. Она не понимала причин своих сердечных болей, но подсознательно связывала их с датой погребения. Усиливающиеся приступы будто подтверждали её опасения, сгущая над душой мрачные тени. В вихре этих мыслей она постепенно погрузилась в сон, и в этот раз ей снова ничего не приснилось.
Фан Хуайе проспала всю ночь напролет и проснулась в бодром расположении духа. Размяв руки и ноги, она обнаружила, что двигается совершенно свободно, а вчерашняя слабость бесследно исчезла. Она никогда не отличалась крепким здоровьем: лекарства и уколы были для неё привычным делом, и даже обычная простуда не проходила быстрее чем за три дня. Она сжала и разжала кулаки, чувствуя в руках силу, небольшую, но вполне ощутимую.
И тут она почувствовала некое несоответствие. В прошлый раз, когда она упала в воду, то восстановилась меньше чем за день, и даже не возникло признаков лёгочной инфекции. Не слишком ли быстро она выздоравливает? Вот и сейчас — она пришла в норму подозрительно быстро. Однако внезапная боль в груди была реальностью. Из-за этого казалось, будто она делает из мухи слона и придаёт обычным вещам какой-то мистический смысл.
Фан Хуайе задвинула эти странные подозрения подальше в подсознание, решив понаблюдать за своим состоянием ещё какое-то время. Внизу Фан Чжицуй и Фан Цинъюэ уже завтракали. Увидев Фан Хуайе, Мэйтань радостно подбежала к ней и потерлась мордой о её бедро. Она потрепала пса по голове и села за стол, придвинув к себе паровую булочку.
— Мы сейчас же едем к Фан Цинъюэ?
На Фан Чжицуй сегодня была чёрная короткая футболка, а волосы она собрала в тугой, аккуратный хвост. Она зачерпнула из банки с соусом порцию чили, которая для Фан Хуайе была бы смертельной, и густо намазала её на паровую булочку. Прожевав, она ответила:
— Можно. Все основные дела, связанные с похоронами, сегодня приходятся на вторую половину дня и вечер, так что утро у нас относительно свободное.
Сегодня им предстояло сжигать ритуальные подношения, бумажные дома и подкупать диких духов, и Фан Хуайе обязана была присутствовать на каждом этапе. Сейчас было восемь утра, и если посчитать, у неё оставалось от силы три с половиной часа свободного времени.
Девушки быстро закончили с завтраком. Когда они снова сели в машину, Фан Чжицуй мельком взглянула в зеркало заднего вида на Фан Цинъюэ. Та не смотрела на неё, напротив, с любопытством озиралась по сторонам. В её взгляде была та чистота и непосредственность, которую невозможно подделать, похоже, за ночь она снова стала прежней.
Утреннее солнце палило нещадно, и от жары кружилась голова. Когда они добрались до дома Фан Цинъюэ, её старшие сестры с мужьями как раз осматривали посевы на полях. Завидев машину Фан Чжицуй, они поначалу сделали вид, что ничего не заметили, но когда Фан Цинъюэ, пошатываясь, выбралась из салона, их лица изменились. Решив, что стряслось неладное, женщины бросили инструменты и поспешили к ним.
Оказавшись в кольце четырех немолодых женщин, Фан Цинъюэ инстинктивно втянула голову в плечи. Старшая сестра окинула её внимательным взглядом и, убедившись, что та цела и невредима, чувствительно ткнула её пальцем в лоб:
— И где тебя черти носили все эти дни?
Фан Цинъюэ, обладавшая на редкость кротким нравом, лишь хихикнула в ответ на нагоняй, а потом, словно вспомнив о чём-то важном, подтолкнула вперед стоявшую позади Фан Хуайе:
— У тёти есть дело к нашей матушке.
Фан Хуайе внезапно оказалась в центре внимания, но не стала тушеваться, лишь вежливо улыбнулась женщинам:
— Прошу прощения за беспокойство.
Молодая, ухоженная горожанка посреди крестьянского поля смотрелась совершенно чужеродно. Старшая сестра велела остальным возвращаться к работе, а сама пригласила троицу в дом.
— У матери сегодня как раз хорошее настроение, она выпила целых два чайника, — говорила она на ходу, — Старики спят мало, она сейчас во дворе, греется на солнышке.
Двор оказался совсем рядом с полем. Дойдя до ворот, Фан Цинъюэ вдруг замялась, не зная, заходить ей вместе с Мэйтань или нет. Старшая сестра, будто предвидя это, сердито зыркнула на неё:
— Даже если боишься, что она тебя отругает, всё равно иди. Нельзя быть такой непочтительной дочерью.
Фан Цинъюэ послушно побрела внутрь, тихонько вздохнув.
— Пока мать ещё могла ходить, Фан Цинъюэ вечно влипала в истории, и та её нещадно ругала, — вполголоса пояснила Фан Чжицуй на ухо Хуайе, — Теперь мать состарилась, память начала подводить, но саму привычку её ругать она запомнила накрепко. В девяти случаях из десяти она первым делом осыпает дочь бранью. Фан Хуайе понимающе кивнула, едва сдерживая улыбку.
Однако на этот раз старая госпожа Фан не стала ругаться. Не успели они войти, как старушка, сидевшая в шезлонге с веером в руках, обернулась на них. Если бабушка Юэ была женщиной мягкой и обходительной, то у этой старухи взгляд был куда острее. Несмотря на почти столетний возраст, в её глазах читалась былая суровость, и она совсем не походила на глухую и впавшую в беспамятство старушку.
Но в следующую секунду глаза старухи расширились. Она уставилась на вошедших с выражением глубокого шока и изумления, и девушки мгновенно уловили эту перемену. Они переглянулись, и Фан Чжицуй первой подошла к шезлонгу и присела рядом на корточки:
— Бабушка Фан, вы меня помните? Я — Цуйцуй, из семьи тёти Чжэ.
Старушка то ли не расслышала, то ли пребывала в прострации. Она не ответила, её взгляд был прикован исключительно к дверному проему, где стояли трое: Фан Цинъюэ, её старшая сестра и Фан Хуайе. Последняя сделала шаг вперед и громко произнесла:
— Бабушка, я — Фан Хуайе, дочь Фан Мэнцы. Вы помните Фан Мэнцы?
Старая госпожа Фан не сводила с неё глаз. Она так же проигнорировала вопрос, не дав никакого ответа. Вместо этого она внезапно схватила Фан Хуайе за руку и взволнованно заговорила:
— Сюань-мэй? Сюань-мэй, почему ты вернулась? Я не видела тебя столько лет... Почему ты совсем не стареешь?
Старшая сестра, испугавшись, что старуха напугает девушку, поспешила отнять её руку:
— Какая еще Сюань-мэй? Мама, ты обозналась!
Старушка в замешательстве прищурилась, пристально разглядывая Фан Хуайе, и в её взгляде отразилось непонимание.
— Наверное, какая-то старая подруга моей матери, — пояснила старшая сестра, — Она в последние дни часто заговаривается и несёт всякую чепуху. У стариков всегда так, когда память слабеет.
Фан Хуайе поджала губы. Она вдруг вспомнила одну вещь: в тот день, когда она впервые встретила Фан Цинъюэ, первой фразой той была: «Кажется, я где-то видела эту сестрёнку». А когда Фан Чжицуй поправила её, Цинъюэ настаивала: «Всё верно, я точно где-то видела свою тётю». Тогда они решили, что Фан Цинъюэ просто бредит. Но что, если это не так?
От этой мысли у Фан Хуайе перехватило дыхание. Она присела перед старушкой, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и, улыбнувшись так, что на щеках показались ямочки, звонко спросила:
При этом вопросе старушка будто оживилась. Она не сводила глаз с Фан Хуайе:
— Это моя самая любимая сестрёнка... Нет, старшая сестра? Ох, я позабыла. Вслед за этим она снова впала в замешательство. Её старая, сухая, как ветка, рука приподнялась, когда она захотела коснуться щеки Фан Хуайе, но будто не смела осквернить фарфоровую, сияющую кожу. В конце концов, она, словно провинившийся ребёнок, обиженно пробормотала:
— У меня слишком грязные руки, не буду тебя трогать. Сюань-мэй была такой чистюлей.
Фан Хуайе смотрела ей в глаза. В этом помутневшем от времени взгляде она увидела подавленные слёзы, и её сердце необъяснимо сжалось. Она склонила голову и сама нежно прижалась щекой к ладони старухи, сказав с улыбкой:
— Ничего страшного. У вас совсем не грязные руки.
Старая госпожа Фан слегка погладила её по лицу и тихо прошептала:
— Нет, ты — не она. Она бы не позволила замарашке коснуться себя. Она просто жуть как любила чистоту.
Эту фразу расслышала только Фан Хуайе. Стоило ей прозвучать, как старая госпожа Фан наконец заметила стоявшую во дворе Фан Цинъюэ, отняла свою руку и принялась бранить дочь:
— Где ты шлялась все эти дни? Опять влипла в историю? Видишь, сколько людей пришли в наш дом разбираться?
Больше она ни разу не взглянула на Фан Хуайе. Фан Цинъюэ металась вокруг шезлонга под градом упрёков, пытаясь объяснить, что ничего дурного не совершала, но мать и дочь словно говорили на разных языках, продолжая этот спор ещё минут пять-шесть. У старшей сестры от этого шума разболелась голова. Она пригласила Фан Хуайе и Фан Чжицуй в дом и подала им чай.
— Моя матушка уже в годах, часто заговаривается и несет чепуху, которую даже я не понимаю, — она посмотрела на Фае Хуайе, — Говоря по совести, мне следовало бы называть тебя «тётушкой».
— Ну ещё бы! Кажется, сегодня мне налили чаю только из уважения к тётушке Фан, — отшутилась Фан Чжицуй, — Ведь сколько раз я ни заходила к бабушке Фан, и глотка воды не могла выпросить.
— Ты посмотри на неё! Твоя наставница была нам как родная, к чему эти церемонии? — старшая сестра в шутку закатила глаза.
Ей самой было уже под семьдесят, но она сохраняла бодрость духа, всё ещё работала в поле и даже находила время листать Douyin, чтобы не отставать от времени. Фан Чжицуй была с ней в весьма доверительных отношениях.
— Бабушка упоминала какую-то Сюань-мэй... Вам о чём-нибудь говорит это имя? — мягко спросила Фан Хуайе, отхлебнув чаю.
— Не припомню, — старшая сестра тоже выглядела озадаченной, — Никогда не слышала от неё этого имени. Но, судя по обращению, это кто-то из её поколения. В те времена людей было много, но и гибло немало. Тех, кто дожил до наших дней, я знаю наперечёт, а те, кого не помню — это, скорее всего, родственники, сгинувшие ещё в годы войны. Или, может, её старая подруга. Хотя наша мать за всю жизнь почти не покидала деревню, первый раз я вывезла её в Чанша только в девяностых. Наверное, это кто-то из деревенских старожилов.
Фан Хуайе кивнула. Сразу выяснить, кто это, оказалось непросто. Она решила прощупать почву дальше, подготовив легенду заранее:
— А не могли бы вы подумать, как нам разузнать, кто этот человек? Понимаете, у меня сейчас научный проект, я исследую жизнь простых безымянных людей в довоенный период, и хочу написать книгу биографий. Раз уж я приехала в деревню, то хочется пособирать материал. Человек, о котором говорила бабушка, очень меня заинтересовал, я бы хотела «раскопать» её историю, это был бы отличный пример исследовательского процесса.
Предлог был безупречным. В деревне к образованным людям всегда относились с почтением, и как только женщина услышала, что это нужно для «курсовой работы», она тут же охотно отозвалась:
— Конечно! Я ещё раз расспрошу мать, когда она будет в ясном уме. Но если ты торопишься, то можешь сходить к сельскому старосте и попросить заглянуть в родословную в храме предков. Посмотришь, есть ли там такая, а потом ещё найдешь что-то интересное.
Глаза Фан Хуайе загорелись. Ну конечно! Родословная!
— Но Сюань-мэй, о которой говорила бабушка, это ведь женщина. Разве в вашей деревне женщин вписывают в родословные книги?
— А? — старшая сестра искренне удивилась, — А почему нет? Мы все там есть. Всегда были.
— В провинции Хунань родословные — это летопись всей семьи, туда заносят всех: и стариков, и детей, и мужчин, и женщин, — пояснила Фан Чжицуй, — Раньше в некоторых местах женщину могли не вписать в родословную родного дома, только в книгу семьи мужа. Но в Фанцзячуне испокон веков было много женщин, они редко выходили замуж «на сторону», поэтому в книгу с самого начала заносили весь клан. А к периоду Республики в большинстве районов Хунани и вовсе перестали делать различия, вписывая семьи целиком.
Это было белым пятном в знаниях Фан Хуайе. Мысленно зафиксировав этот факт, она прикинула, что теперь у неё есть легальный повод изучить родословную. Если бы не подсказка старшей сестры, она бы и не додумалась до такого пути.
Женщина явно заинтересовалась университетской жизнью Хуайе и принялась расспрашивать её о всяких мелочах. Снаружи бабушка Фан продолжала распекать Цинъюэ, а Фан Чжицуй тем временем достала телефон, чтобы проверить сообщения. В основном это были ответы от коллег по ремеслу, которым она писала накануне. Опираясь на описание Фан Цинъюэ, она просила их разузнать у своих старших, не слышали ли они когда-нибудь о девушке, у которой внизу живота было родимое пятно, похожее на отпечаток ладони с пятью пальцами? Большинство ответов были однотипными: «не помним», «не видели».
Долистав до самого низа, Фан Чжицуй замерла, впившись взглядом в одно короткое сообщение: