Глава 25. Расплата
Фан Чжицуй быстро прервала Фан Хуайе.
— Не говори, что ничего не видела, — понизив голос, сказала ей она.
Фан Хуайе машинально обернулась и в свете пламени увидела лишь освещённое мерцающим огнём лицо Фан Чжицуй. Её выражение было крайне отрешённым, словно она не испытывала ни капли жалости или сострадания к плачевному состоянию монаха, ни тени страха или отвращения.
Фан Хуайе слегка опешила. Раньше она действительно слышала за столом сплетни о том, что у Фан Чжицуй странный и холодный характер, но тогда это не находило в ней отклика. Лишь сейчас она поняла, что люди говорили не зря. По крайней мере, её нынешнее выражение лица было настолько бесстрастным, что становилось жутко.
Фан Хуайе не испытывала сочувствия к монаху, но даже при виде такой сцены её сердце бешено колотилось, вызывая естественный страх. Фан Чжицуй же наоборот не проявляла ни малейшей тени таких эмоций. Её настроение было настолько спокойным, что это казалось непостижимым.
— Фан Чжицуй, — прошептала Фан Хуайе, назвав её по имени.
Когда Фан Чжицуй опустила на неё взгляд, в её глазах появилась лёгкая улыбка, и холодность рассеялась вместе с ней. Но Фан Хуайе не могла улыбнуться. В такой ситуации даже самый язвительный и циничный человек не смог бы улыбнуться. Стоны монаха не утихали, вокруг царила суматоха, и люди были в панике. Фан Хуайе внезапно спросила:
— Фан Чжицуй, тебе бывает страшно?
На самом деле она хотела спросить:
Фан Чжицуй, почему ты так хорошо ко мне относишься? Это было сверх того, что диктует твой характер. Человек, настолько равнодушный к внешнему миру, почему-то хорошо относится именно к ней?
Но слова застряли у неё в горле, и она не смогла их выговорить. Она боялась, что после того, как она спросит, всё может сильно изменится. Она не могла изменить свой эгоизм. Ещё утром она могла с трудом сказать, что нельзя втягивать Фан Чжицуй в свои проблемы, но теперь она могла бы ответить, что нуждается в ней, независимо от того, почему та так хорошо к ней относится.
Без Фан Чжицуй она не справилась бы с тем, что ей, возможно, предстоит пережить. Быть может, её бы уже задушила Фан Чжитянь или убила змея.
— Ты видела, как приходит смерть? — тихо спросила Фан Чжицуй, — Не фотографию на похоронах, а живого человека, умирающего у тебя на глазах.
— Н-нет, — растерянно ответила Фан Хуайе.
— С пяти лет тётя Чжэ водила меня по больницам, домам умерших, крематориям, и кладбищам. Я видела бесчисленное количество тел: некоторые мирно ушли и были нетронутые, некоторые искалеченные и изуродованные; некоторые только что ушедшие из жизни в окружении родных, некоторые окровавленные, только что извлечённые из-под многотонных грузовиков, — сказала Фан Чжицуй, — В первый год было страшно, на второй пришло оцепенение, а на третий это стало обыденностью.
Фан Хуайе кивнула. Она не стала продолжать расспросы, даже если в глубине души у неё оставались сомнения, и мудро прикусила язык. В это время, руку монаха наконец вытащили из жаровни. Ожог был очень серьёзным. Кто-то принёс колодезной воды, чтобы охладить её, и когда руку опустили в таз, даже при не самом хорошем освещении было видно, как из воды поднимается белый пар.
— Включите свет! — скомандовала бабушка Юэ суетящейся толпе.
Только тогда кто-то хлопнул себя по лбу, вспомнив об этом, и поспешил включить свет. В помещении для траура сразу стало намного светлее. Фан Юй тоже обливалась холодным потом от страха, но, собравшись, пошла одолжить машину и распорядилась, чтобы кто-то из присутствующих отвёз монаха в центральную городскую больницу.
Они находились слишком далеко от города, и ждать скорую помощь было бы долго, поэтому было лучше сначала связаться с больницей, а потом самим отвезти человека. Судя по состоянию монаха, было неясно, удастся ли сохранить ему правую руку.
Отвезти человека снова вызвалась Фан Жунхуа. Она как раз вернулась домой пару дней назад, узнала, что её семейную машину и собаку реквизировали, и просто пришла посмотреть, что происходит. Но кто мог подумать, что она столкнётся с происшествием, когда снова понадобится её имущество.
Фан Жунхуа пришла за своей обожаемой собакой по кличке Мэйтань. Это была молодая девушка лет двадцати четырёх, с короткой стрижкой до плеч. Она вошла в помещение, одновременно закалывая волосы, среди беспорядочной толпы сразу заметила Фан Чжицуй и быстро подошла к ней.
— Фан Чжицуй, ты тоже здесь, — сказала Фан Жунхуа, протягивая ей сигарету. Увидев, что Фан Чжицуй делает отказной жест, она убрала пачку и повернулась к Фан Хуайе, — Это и есть та тётушка, которую пригласила тётя Юй?
В последние дни Фан Хуайе много раз ловила на себе оценивающие взгляды младших родственниц и лишь с усилием улыбнулась ей.
— Тётушка испугалась? — Фан Жунхуа с весёлым видом посмотрела на её побелевшее лицо и успокоила, — Этот старик Лю вечно несёт чушь, ходит по всем окрестным деревням и везде старается урвать кусок. Жена и дети давно его бросили, потому что он заядлый игрок и пьяница. Может быть, потеря правой руки хоть чему-то его научит.
Фан Чжицуй тут же её предупредила:
Выражение лица Фан Жунхуа стало презрительным. Она пнула кусок гравия на земле носком ботинка. Её позвали родственники, и она скривила губы:
— Честно говоря, не хочу везти его в больницу. Мэйтань, попрощайся с тётушкой.
Большая белая собака, сидевшая у ног, словно и действительно понимая её слова, завиляла хвостом и тявкнула в сторону Фан Хуайе.
— Она из одного поколения с тобой? — не удержалась от вопроса Фан Хуайе, глядя на её удаляющуюся спину.
Характер Фан Жунхуа был довольно свободный и прямой. Её появление и то, как она всё уладила, рассеяли часть тревоги, оставшейся у Фан Хуайе после того, как она воочию увидела ожоги монаха.
— Здесь все люди моего возраста примерно из одного поколения, кроме тебя, — ответила Фан Чжицуй.
Пока они обе беседовали, Фан Жунхуа уже вернулась к своей машине. Монах не только серьёзно обжёгся, но и так перепугался, что у него подкашивались ноги. Он что-то бормотал про то, что обречён, что в следующей жизни будет калекой и тому подобное. Несколько человек несли его к машине.
У Фан Жунхуа было несколько машин, и на этот раз она приехала на Toyota Land Cruiser Prado. Стоя у двери, она придерживала её для монаха, но когда тот уже собирался залезть внутрь, стоящая рядом Мэйтань вдруг залаяла.
— Мэйтань! — крикнула Фан Жунхуа.
Большая светлая собака съёжилась, озадаченно посмотрел на монаха и наконец, скуля, поджала хвост и убежала. Фан Жунхуа не успела её удержать, поэтому она добежала до ног Фан Хуайе, легла возле неё и осталась рядом. Бабушка Юэ хлопнула Фан Жунхуа по плечу:
— Отвези людей, мы присмотрим за твоей собакой.
Ситуация была критической. Фан Жунхуа хотела что-то сказать, но промолчала, села в машину и уехала.
Мэйтань устало лежала на земле, словно жизненные силы внезапно покинули её. Фан Чжицуй взглянула на неё и потрепала по большой голове. Мэйтань тявкнула пару раз и вскоре подставила живот. А вдалеке постепенно накалялся спор между бабушкой Юэ и Фан Юй. Стоило ли продолжать похороны после такого происшествия с монахом?
Эти похороны с самого начала были полны странностей, и сейчас гости начали побаиваться за свою жизнь. Но раз уж они начали, проводы нельзя было бросать на полпути, поспешно отправив старушку в землю. Ни Фан Юй, ни бабушка Юэ не могли принять такой исход.
— Как думаешь, они продолжат сегодня вечером? — тихо спросила Фан Хуайе.
— Продолжат, — сказала Фан Чжицуй, — Тётя Юй вложила в эти похороны больше ста тысяч юаней, она не позволит этим деньгам пропасть впустую. Бабушка Юэ всей душой хочет достойно проводить свою подругу и ни за что не остановится, иначе она бы сама отправилась проводить монаха в больницу.
Они сидели в углу, где их почти не было видно, к тому же вокруг царила суматоха, так что можно было говорить спокойно. Фан Хуайе пару раз погладила Мэйтань по шерсти, но в её сердце закралось странное чувство:
— Выходит, Мэйтань лаяла на Фан Чжитянь и лаяла на монаха… Почему же она расположена ко мне?
— Есть два варианта. Первый: в тебе нет зла, ты чиста, как обычный человек, тебе просто не повезло, и тебя преследует то, что оставила старая тётя. Но поскольку этому злу не удалось к тебе прикоснуться, на тебе ничего нет, — сказала Фан Чжицуй и замолчала.
— А второй? Почему не продолжаешь?
В глазах Фан Чжицуй мелькнул свет:
— Второй: в тебе уже что-то есть, что противостоит тому, что охотится на тебя все эти дни. Мэйтань этого боится, но ты даёшь ей чувство безопасности.
— Но разве на меня не нападали? — напомнила Фан Хуайе, — Я тонула.
— Но ты не умерла, — проанализировала Фан Чжицуй, — Первый раз что-то пыталось тебя утопить, но ты выжила. Второй раз тебе не дали уехать по трассе, но мы вовремя вернулись, и ты снова выжила. В третий раз, когда взбесилась Фан Чжитянь, мы были готовы, и ты не погибла. В четвёртый раз мы поймали аспида, и ты не пострадала.
— Нет, было пять нападений. В первый день по приезде, когда я проснулась у тебя дома, на лестницу вползла кобра и упала вниз вместе с твоей курицей. Помнишь?
Конечно, Фан Чжицуй, помнила. Вместе с этим воспоминанием ожили и образы кур с исчезнувшими внутренностями.
— Похоже, то, что охотится на меня, хотело убить меня уже давно, — пробормотала Фан Хуайе, — Но почему?
Да, почему? Она совершенно не могла понять причину. Она редко возвращалась в Сянтань и большую часть жизни провела в Шанхае, взрослея в предсказуемой городской среде. В её жизни почти не было потрясений, её характер с детства позволял безупречно справляться со всеми делами, не оставляя поводов для пересудов, и врагов у неё практически не было.
Почему же какая-то сущность или человек так жаждут её смерти? И была ли она на самом деле настолько удачлива, что всякий раз умудрялась избежать гибели, или же её что-то охраняло, не позволяя легко убить? Фан Хуайе склонялась ко второму.
И дело было не в догадках или самоуничижении, а в том, что только что в кладовой, когда убитый ею аспид полз по её телу, она могла бы убить её одним укусом, однако предпочёл обвить шею кольцами, словно чего-то опасаясь и не решаясь напасть. Иначе, учитывая скорость, с которой они обнаружили змею, та могла бы укусить Фан Хуайе в шею сразу, без нужды демонстративно угрожать Фан Чжицуй.
Это было то, чего Фан Чжицуй не заметила. Слова уже вертелись на языке у Фан Хуайе, но так и не были произнесены вслух. Как раз в этот момент внезапно грянул фейерверк, заставив обеих вздрогнуть. Фан Цинъюэ, всё это время толкавшаяся впереди среди зевак, подошла и громко объявила:
— Бабушка Юэ и Фан Юй сказали, что мы будем запускать фейерверки для изгнания нечисти. Зажжём несколько связок хлопушек, а потом продолжим.
Запуск фейерверков был быстрым и простым способом отпугнуть злых духов. Принцип примерно такой же, как при отпугивании новогоднего чудовища Няня. Громкий звук петард был наполнен энергией ян; сожжённые на месте, они заставляли злых духов отступить и усиливали янскую энергию в зале для поминальных обрядов.
На самом деле, после ста восьми поклонов и так полагалось запускать петарды, просто на этот раз решили запустить не одну связку, а все имеющиеся запасы, отчего процедура необычайно затянулась. Поскольку жгли большие фейерверки на сто восемь залпов, шум стоял неумолимый, и алые всполохи отскакивали в разные стороны. После трёх сожжённых связок перед ними расстелилась белесая пелена, состоящая из серного дыма, в которой скрылись очертания людей и огней.
— У меня такое чувство, будто я сейчас задохнусь от дыма, — закашлялась Фан Хуайе.
Она никогда ещё не вдыхала столь едкого чада, и её глаза слегка покраснели от раздражения.
— Ничего, осталась последняя связка, — успокоила её Фан Чжицуй, попутно доставая две защитные маски и протягивая ей одну.
Надев маску, Фан Хуайе почувствовала себя немного лучше. Когда петарды отгремели и дым рассеялся, она обнаружила, что расставленные прежде стулья исчезли, а их место заняли столы, выстроенные в единый ряд от урны с прахом до ритуальной арки. Над ними была протянута верёвка, которую с двух концов держали люди, а на верёвке было завязано множество узлов.
Это был ритуал развязывания узлов и открытие золотого моста. Об открытии золотого моста Фан Хуайе кое-что слышала, потому что её научный руководитель серьёзно изучала «Сон в красном тереме» и требовала того же от своих студентов. Фан Хуайе перечитывала роман несколько раз и хорошо запомнила многие фразы: «В этот день, на двадцать пятую ночь после кончины, монахи, совершавшие заупокойную службу, открыли врата, зажгли светильники для умершей, открыли золотой мост и развернули погребальные знамёна».
Обычай открытия золотого моста существовал во многих местах. Считается, что даос, проводя душу через мост, помогает усопшему возродиться в месте счастья и достатка. Перед открытием золотого моста проводят обряд развязывания узлов, который означает разрешение прижизненных обид и распрей умершего, затем убеждение его не цепляться за этот мир и не становиться неприкаянным духом.
Эти два обряда как нельзя кстати подходили для сегодняшнего вечера. Если они пройдут успешно, можно будет считать, что хозяева оправдались перед гостями, иначе к завтрашнему дню гости, наверное, разбегутся от страха, и в день похорон останется лишь несколько унылых провожающих.
Чтобы лучше наблюдать за церемонией, Фан Хуайе и Фан Чжицуй пересели за другой стол. По правилам, во время этих обрядов также гасилась большая часть света, и оставались лишь свечи на столах, при этом музыканты играли на больших барабанах. Но прежде чем начать, Фан Юй трижды поклонилась перед портретом и урной своей матери.
Никто не знал, о чём она думала, преклоняя колени. Лица всех гостей позади скрывала тьма, и вокруг стояла глубокая тишина. Монах, заменивший старика Ли, тихо сказал ей:
Фан Юй поднялась. На её лице не было никаких эмоций, и она прошла через весь ритуальный зал до самого выхода и остановилась. Фан Хуайе сидела позади неё, пристально глядя на ряд узлов на верёвке. Ей тоже очень хотелось знать, готова ли покойница, возможно, виновница всех её несчастий, развязать эти узлы.