Великая монгольская война - 221. Бегущий человек
1232 г. Полевые войска Империи Цзинь уничтожены. Монголы идут на Кайфын. Всех кто еще держит оружие стягивают к столице. Власть шатается. Еще остаются люди, способные правду говорить.
Но уже нет способных, её услышать.
Продолжение. Предыдущая часть (и окаянные дни) начинаются ЗДЕСЬ
Если ты стоишь за правду, то почему готов за неё убить..
Мы живем в мире, где женщины не уважают мужчин. Увы.. И это еще не самое грустное. Мы живем в мире, где мужчины обижают женщин. Да. И это еще не самое отвратительное. Мы живем в мире, где им (не всем) нравится это. И это еще не самое забавное. Мы живем в мире противоречий.
Китайскому мышлению свойственна двойственность.
Изящество формы, тонкость намеков, неуловимость сказанного. Двусмысленность пронизывает всё. Четкого да (нет) никто не скажет. Черным (белым) явления не назовет. Затуманенный мир смешанных оттенков, где яркие краски дня обращаются в серый сумрак.
На первый взгляд с ней удобно. Меньше страха, меньше боли, меньше стыда. Можно играть голышом в чехарду полночи, а следующий день провести в целомудренных разговорах. Обобрать стариков на прокорм солдатни, и провозглашать почтение к старшим. Уложить полстраны за какую-то глупость, и вещать о народном благополучии.
Запретить торговать, и желать достатка.
Запретить говорить, и хотеть интерес. Подменить бытие церемонией, жизнь театром, рассуждения болтовней. Грозить, грубить, шутить, пересмеивать, выворачивать, спорить. У лжи много уловок, много одежд. Но ими ничего не решишь, ничего не прикроешь. И сколько бы не использовалось ухищрений, в конце остается голая правда. И это не самое страшное.
Сколько бы люди не врали другим (и себе), от правды (и только от неё) все (и всё) зависят. Отчего правдивому человеку, так не терпится поделиться ей. И он несет свою несносную правду людям. Несется с нею к ним.
Тут-то для него всё и начинается. И заканчивается (в основном) тоже.
Государственная измена
Глупее, чем грести всех под одну гребенку. Только грести себя под какую-то.
Чиновник Ли Сянь Шэн не имел большого веса, но легким его это не делало. Сказать, что для окружающих он был невыносимым, значит не сказать ничего. Назначение чиновник получил выбившись из низов, не по наследству. На учебу его родители изрядно потратились, а ему пришлось потрудиться. Несколько лет Ли Сянь заедал горечь наук скудной пищей. Но в учебе проявил усердие, что принесло плоды. Отучившись, Ли прошел экзаменационный отбор. Получив степень цзиньси (кадровый резерв), а затем и чжунду (допуск к службе).
Добродетелями чиновника (конфуцианца), Ли Сянь Шэн обладал отчасти, вспоминая их постольку-поскольку. Но принцип чжэн-мин (исправление имен) соблюдал неукоснительно. Это требовало соответствия поступков человека, должности занимаемой им. Говоря проще, представитель власти должен был служить примером как надо жить. Следить за порядком, предпочитать общественный интерес личному, и конечно же говорить правду.
Какой бы горькой (а бывает ли сладкая..) она не была.
Это то и сделало несносным честного (дурака!). Шутки он понимал, но не всем улыбался. Не крал вообще. Не позволял воровать подчиненным. Как мог сторонился вина. Не прислуживал начальникам в мыльнях. И не поставлял им туда девиц. Не скрывал пренебрежительного отношения к опьянению.
Вино жидкий обман, призрачная радость. - Говорил Ли Сянь Шэн.
Люди пьют, чтобы почувствовать себя хорошо. Но считать пьяного довольным, то же что называть занимающего богачом. Деньги закончатся, трезвость принесет грусть, и отдавать потребуется больше.
То же и о смелости, - не унимался он (если кто-нибудь еще слушал).
Как часто пьют для воодушевления. Чтобы совершить поступок, на который в трезвом состоянии не решаются. Но и это обман. Смелость, что входит с вином, с вином и выходит. А потом еще долго смердит в закоулках. - Так он говорил высшим, и низшим, и равным себе. Отчего чиновника сторонились.
Ни закусить, ни выпить..
Ни украсть, ни посторожить..
Подчиненные относились к Ли Сянь Шэн настороженно. Равные неприязненно. Начальники раздраженно. На раз (и не раз) он получал выговоры. Хотя едва-ли хоть раз его это смутило. Так он понимал долг. Так ему следовал. Так принимал награду. В собственной семье на Ли Сянь Шэн косились. Жена шептала свояченицам, что не будь бамбук пустым. Умей промолчать лишний раз улыбнуться. Эх.. жили бы сейчас в Кайфын, а не в этой глуши прозябали.
Дочери вскидывали нос, после того как он напророчил судьбу их бойкой подружке. Крутившей парнями на зависть всем. - Жизнь начатая в кустах, дальше не выйдет. - говорил батюшка. - Сперва туда ходят кутить, потом гадить. Красота уйдет, нечистоты останутся.
Родителям девицы не засылали сватов, не принимая в семьи даже с богатым приданым. Отчаявшись, отец подумывал отдать ее за отставного солдата. Пока одна прожженная сводня не нашла какого-то сельского дурачка. В соседней провинции, где девку пока не знали. Хоть так, да сбагрить.. К слову там она тоже отбилась от рук. А уж во что мужнин дом превратила..
Ли Сянь Шэн служил в округе Тунгуань-Вэйчжоу, запиравшей варварам путь во внутренние области Поднебесной. Гарнизонный район относился к деятельности воеводств. Гражданских чиновников в местности было мало, но затем в них появилась нужда. Население разрасталось. Численность воинов и обслуги порой достигала 250-ти тысяч. Молодые офицеры прибывали с семьями, заводили семьи. Старых солдат увольняли со службы, не всем было куда ехать, многие оседали здесь.
Привлекаемые деньгами, а у военных (одних из немногих) они в Цзинь водились, тянулись торговцы. За торговцами тянулись все, как это и всегда бывает. Гарнизонные городки росли. Скудные посады превращались в густонаселенную область. На управление которой, генералов уже не хватало.
Ли Сянь Шэн не любили за честность, но и терпели за неё же.
Он не врал, не крал, что дорогого стоит. Положа руку на сердце, меняющиеся руководители признавали, что только ему и могут доверять. Иначе украдут всё и наврут про это в отчетах. Что хорошо (конечно), но как-то надо и жить. А куда денешься без честного человека. Среди прочего Ли Сянь Шэн проверял склады, рассчитанные на годы осады. Как и всё другое, неся это послушание въедливо, неукоснительно и неутомимо.
И даже на большой войне, маленькому человеку нашлось дело.
Когда стало известно, что монголы с юга прорвались через Сун, Кайфын принял срочные меры. Хэда и Пуа с половиной войска (около 150-ти тысяч человек) отправили отражать Толуя на переправах Ханьшуй. А в Тунгуань и провинцию Шэньси прислали новое руководство. Военным наместником стал генерал Тушань-Ну, а губернатором Тушань-Богэ - его родственник. С рекомендациями (и правом) действовать по обстановке.
Под началом братьев оказалось немного-немало 115 тыс. солдат, включая 5-тысячный отряд тяжелой (чжурчженьской) конницы. Провинцию немедленно перевели на осадное положение. И вся гражданская бюрократия, включая Ли Сянь Шэн, перешла в распоряжение генералов. Жителям предписывалось покинуть поля и села. Уйти под защиту стен и перенести припасы туда же.
Месяц прошел в трудах, после чего обстоятельства изменились.
Поступили сообщения о полном поражении войск Цзинь. Мрачные жители обменивались новостями одна другой хуже. Армии больше нет. Хэда и Пуа убиты. Генерал Чен мертв. Лоян осажден. Дороги захвачены. Монголы идут на столицу. Каким-то чудом оттуда прорвался посыльный. С приказом, брать всё что можно и идти оборонять Кайфын. Гарнизоны Тунгуань-Вэйчжоу были последней из значительных армий, остававшихся в распоряжении Императора.
Так он по крайней мере считал.
Но и монголы сложа рук не сидели. С севера и запада в Тунгуань было не пробиться. Но южный путь был открыт, и разъезды варваров показывали зубы. Огромные клубы дыма, наблюдаемые со стен, говорили об участи оставленных селений и приближении степняков. Действовать приходилось спешно.
Погрузить всё что поместится на 200 плоскодонок, пустив их по Вэйхэ (правый приток Хуанхэ) в Лоян и Кайфын (Бяньцзин), стоявшие на Желтой реке. Оставить в Тунгуань небольшой гарнизон. Самим же принять население под защиту, и отходить горными тропами, избегая главных дорог.
На картах всё было гладко, на деле сложней.
Суда еще только приготовляли к загрузке, как вестовой доложил о монголах. Генералы собрали Военный Совет под председательством Тушань Ну, куда пригласили и гражданских чиновников. Наместник предложил:
Уходить сейчас же!
Генералы Мяо Ин, Шан Хэн и принц Ваньян Чунси - командир конницы, возражать не стали. Возражать у них не было принято. Все засобирались было уже, как раздался голос:
Так нельзя. Это большая ошибка!
Побагровело лицо генерала. А когда увидел кто, ослеп от бешенства. Ладно бы важный, а тут.. Гражданская вошь, штатская сошка. Уличный сор, занесенный на совещание ветрами перемен. Тем не менее, порядок предписывал дать ему слово. А бесстрастный писец заносил всё в протокол.
Некто Ли Сянь Шэн говорил:
Министр!
Теперь все войска монголов находятся на южной стороне Хуанхэ, а северная сторона реки пуста. Возьми наперед Вэйчжоу, сделай чего не ожидают враги.
Неприятель услышав, что наше войско находится на северном берегу, непременно пошлет туда часть своих сил.
Таким образом, осажденная столица получит некоторую свободу. А для министра (Тушань Ну) легко будет идти на помощь к ней.
Какой я тебе министр (между военными и гражданскими в Китае пропасть)!
Еще и обратился как к штатскому. От ярости у генерала лоб вспотел, щеки пошли красными пятнами. - Ты самый умный здесь что-ли, пёс? Военному делу меня вздумал учить, собака? - И внезапная догадка исказила свирепое лицо злобной улыбкой. - О! Да так ты шпион! Лазутчик! Соглядатай!
Это не так.
Твердо отвечал Ли Сянь Шэн. С мягкой, спокойной улыбкой человека, готового говорить правду и умирать за неё. И когда приговор утвердили, добавил:
Где закон отменяют для одного, закона ни для кого нету.
Когда государство перестает соблюдать законы, оно перестает существовать.
Но было уже все равно, присутствующие не слушали.
Чиновника вывели на главную городскую площадь. Спешно зачитали приговор и обезглавили как государственного изменника и шпиона, предопределив собственную судьбу. Не выжил ни один из этих (военных) людей. А совет гражданского бюрократа оказался единственно верным. Самое страшное не то, что говорящих правду почти всегда убивают. А что эти люди всегда правы..
Оставив на время отступающих генералов, перенесемся в Лоян (их надежду). К которому только-только подошли свежие монгольские силы.
Водяной ров
Когда человек уже готов сдаться, человеку уже ничем не помочь.
Лоян (есть на карте выше) город на Хуанхэ, один из древних центров ханьской цивилизации, неоднократно обретал (и терял) столичный статус. Значение стало таким, что в Поднебесной положение города закрепили официально. В Империи Сун, Лоян назывался западной столицей. А при чжурчженях завоевавших бассейн Хуанхэ, он стал срединной столицей Цзинь.
Лоян был старым городом. Всё что можно (и нужно) о нём сказать. Со своими обычаями, укладом, семьями чья родословная уходила в мифы. Старые деньги, старые связи, старые люди. Борясь с превратностям жизни здесь полагались больше на ум, чем на силу. Это и не удивительно.
Лоян был центром учености в Царствах.
В бытность Сун здесь открыли "Академию сынов государства". Кузницу чиновничьих кадров, ковавшую большую часть государственной бюрократии. Будущие чиновники получали в Alma mater структурные знания о мире и людях, встречали друзей, обзаводились связями. На всю жизнь сохраняя трепет перед величественной прохладой неведомого. Что знаком каждому человеку, переступавшему порог Высшего Учебного Заведения. Поднимавшемуся по ступеням места, где дают знания.
А если не так, то и делать там человеку нечего.
При чжурчженях старый город на Желтой реке сохранил самобытность. Академия действовала как и прежде, каждой осенью оживляя размеренный быт. В отличие от суеты полуторамиллионного Кайфына и сумбура растущих городов, жизнь Лояна текла неспешно. Только студенты съехавшиеся со всей страны вносили долю молодой бесшабашности. Несколько дней руководство смотрело на сквозь пальцы, давая потратить родительские деньги. Но после лекторы закатывали рукава и веселье заканчивалось, начиналась зубрежка.
В особенности Великое отступление за Хуанхэ. Когда потеряв северные территории, Цзинь прикрылась рекой и горами, целиком сосредоточившись на обороне. Лоян из столичного, но периферийного города, превратился в крупнейший транспортный узел. Через него шло снабжение заставы Тунгуань и стоявшей там войсковой группировки (200 - 250 тыс.). Оружие, медикаменты, провиант, рекруты шли через него по реке и специально проложенной дороге, обеспечивавшей кратчайший маршрут в западные горы.
Предполагалось, что при начале Большой войны (малая не прекращалась) именно по ней будет идти снабжение, приток пополнений и эвакуация раненых. Но удар пришелся южнее и все планы пошли крахом. Настолько, что генералы бегущие из Тунгуань опасаясь вездесущих монголов, не решились идти по главной дороге прямым путем.
И нужно сказать им было кого бояться.
Северной группировкой монголов командовал - Тачай.
Или Тацир, как вошла в хроники китайская транскрипция имени. Сподвижник Чингисхана, выдающийся полководец с авторитетом в войсках. Представитель старой воинской знати. С Субедэй-Багатуром они происходили из одного поколения. И для равновесия последнему, Угедэй и поставил Тачая командовать. Именно он (не Субедэй!) поставит жирную точку в существовании Цзинь. Выбор был удачен.
Тачай перешел Хуанхэ и энергично приступил к делу. Лоян блокировали с суши и реки, расставили камнеметы и начали беспрерывно обстреливать. Городской гарнизон был до смешного малым 3-4 тысячи человек. Спасало, что сотня из них ранее принадлежала к корпусу Чен Хо Шана, а командование принял решительный человек. Этого хватило, чтобы год продержаться. К вопросу, что было бы передай Империя все войска Генералу Чену.
Первый комендант города генерал Сахэ-Лян сломался сразу.
Больших надежд относительно последующего он не питал. И желал только сбежать поскорее. Больше всего на свете ему хотелось в Кайфын, в Цайцжоу, в Сун, хоть куда-нибудь! Только отсюда подальше. Генерал потерял покой. Его видели несобранным, потерянным, жалким. Он дергался, дрожал, блажно улыбался. Говорившим с ним казалось будто он слушает еще какого-то невидимого собеседника. Как и со всеми самоубийцами, так оно и было.
Сперва генерал отказался командовать, сославшись на веред (чирей) открывшийся на спине. Причина уважительная. Если учесть, что и однорукие воевали. Но люди приняли объяснение, не мешал хотя бы и ладно. Лучшая польза от труса на войне, если на войне его нет рядом. Сахэ-Лян слег и начал дожидаться эвакуации. Но когда монголы развалили камнеметами южные ворота бегство сорвалось, и генерал убежал по другому.
Побежал на стену и прыгнул в водяной ров.
Доставать не стали, было не до него. Новым командующим горожани выбрали Цян Шэнь - уездного генерала. Целеустремленного человека, который сразу отбросил переживания. В городе собрали все платья из золотого шелка и пустили их на знамена, расставленные по стенам. Войск было мало и врага нужно было перехитрить. У Цян-Шэнь оставалось не более 2,5 тысяч.
Командование, жители отдали охотно, но сами не спешили оборонять Лоян. Старые деньги, старые связи, старые люди.. Собрав несколько сотен сильных солдат с лужеными глотками, генерал бросался от стены к стене, где они громогласно отвечали на призывные кличи. Создавалось впечатление будто защитников намного больше чем есть.
Так оно и было, если учесть их смелость.
Каждую монгольскую стрелу залетавшую в город расщепляли на четыре части, делали острие из рубленых монет и пускали назад арбалетами. Потери у осаждающих росли. С камнеметами боролись клин клином, сделав небольшие свои. Их расставили по стенам и ловко подбивали осадные орудия монгол, ужасая варваров поразительной точностью. Помогали орудия и при штурмах, рассеивая ударные отряды до того, как те подбирались к стенам.
Так отбили три (может четыре) атаки.
В общей сложности активная осада продлилась три месяца, а всего Лоян осаждали год. Забегая вперед, он падет в 1233, когда кончится хлеб и последние защитники разбегутся. Храбрый Цян Шэнь попадет в плен и откажется преклонить колени. За это его умертвят, а ему чхать на это будет.
Пока же к Тачаю прибыл гонец из южной (Толуй-Субедэй) группировки, вестового немедленно ввели в шатер. Зверь покинул берлогу, действовать следовало быстро. Солдаты на стенах удивленно и радостно наблюдали как монголы сворачивают лагерь, уходя на юг в направлении Лу-Ши.
Трагедия второй цзиньской армии началась.
Снеговой перевал
Нет более короткого пути к беде, чем страх перед нею.
Человек глубоко штатский, казненный Ли Сянь Шэн предложил генералам не просто возможное решение, но решение единственное из таких. Пробиться иначе из горных укрепрайонов к столице, они не могли. Пройти страну, чьи дороги оседланы монголами и избежать боев с ними..
Нелепый замысел, но именно его выбрали генералы.
Ли Сянь Шэн предлагал действовать проще.
Опираясь на Тунгуань, форсировать Хуанхэ к северу. Наведя панику в тылах у монголов, успевших перебраться на южный берег. Вынудить их на обратную переправу, оттянув тумены от Кайфын. И воспользовавшись сумятицей провести часть своих войск в столицу. Такая возможность была. И если бы не исправила положение полностью, то существенно его облегчила. Могли они и вовсе оставаться в горах, выдерживая осаду годами.
Припасов хватало на много лет.
С сытым, стотысячным гарнизоном за несокрушимыми стенами, монголы ничего бы не смогли сделать. Он мог бы и центром будущего сопротивления стать. Пелайо Астурийский в положении куда худшем, удержал от мавров последний клочок Испании, откуда пошла будущая Реконкиста. Но, придерживаясь пассивной тактики, цзиньские генералы предпочитали уклоняться от боев, а еще чаще бегать.
Оставив Тунгуань, главнокомандующий Тушань Ну повел людей проселочными дорогами. Не пойдя главной дорогой на Лоян, где люди хотя бы могли поместиться. Дело было в марте, на перевалах лежал глубокий снег. Днем припекало солнце превращая путь в грязное месиво по колено. Вечером подмораживало опять. Торопились так, что еды взять забыли.
Вместе с войском (под его защитой) брели нескончаемые толпы людей. Солдаты-отставники, офицерские (солдатские) жены, дети. Стар-мал. Гарнизонные городки, сорванные переменчивым ветром. Если в войсках, первое время какой-то порядок сохранялся, эти сборища изначально плелись вразнобой. Ужасы среди них начались быстро.
И возвращаться было уже некуда.
Комендант Ли Пхин назначенный руководить Тунгуанью, сдал крепость сразу же. Пустил прахом двадцать лет трудов и надежд всей страны. Всеобщий надзор, запредельные подати. Голодные старики, недокормленные дети. Беспощадная, бесконечная рекрутчина. Свирепый государственный механизм, заточенный только на собственное спасение. Народные силы приспособленные к потребностям обороны. Сок выжатый трижды и всемеро содранная шкура.
Перепуганный сановник просто сдал цитадель и собранные за (на) десятилетия припасы. В придачу отворив пути для преследования отступавших. Монголы двинулись на Шаньси. Первыми на за спиной их почувствовали старики, женщины, дети, бредущие позади войск. В тылах началась паника, усугубившая положение и без того отчаянное. Ослабевшие люди проваливались в грязь, в снег, подворачивали лодыжки на камне. Спеша куда-то без одежды и без еды. Не в силах видеть обмерзающих, голодных детей, иные матери сталкивали их в пропасть. После рыдали, рвали волосы на себе, рвали себе лица.
Садились в снег, безучастно уставившись в точку.
Такими их заставали монгольские всадники. И если в какой-то еще теплилась жизнь, это не значит, что живой она оставалась. Генералы меж тем спешили дальше. Собираясь выйти к хребту Те-Лин в 200 ли (около 75 км.) от злосчастной Тунгуани. И уже оттуда пройдя на равнину, спешить к столице.
У хребта Те-Лин, цзиньские войска уже ждали.
Получив известия, Тачай собрал все силы и прошел по уездам, примыкавшим к горам. Уничтожили всё горящее, всё съестное. Чтобы голодные, продрогшие ни согреться, ни подкрепиться не могли. Население потеряло всё. Уцелел лишь дом какого-то полоумного с бедовой женой. Заприметив разномастный выводок, знавшие толк в скотоводстве монголы, смекнули что к чему. И разорять дурака не стали. Даже подкинули кое-что на бедность, посмеиваясь в усы. Если человек уже наказан женой, чем ты его накажешь хуже..
Хотя, кто знает, Небо спасает по разному.
Разорив уезды, монголы запечатали Те-Лин, к которому генералы постепенно выводили оборванные войска, вымазанные грязью и изможденностью. Целые отряды отваливались по пути. Офицеры уводили людей в ущелья и погибали. Беженцы отставали и тоже гибли. Едва половина из ушедших оставалась с военачальниками, и едва забрезжило спасением, оказалось что это смерть.
Схватка была короткой, жалкой, как драка багатура с заморышем. Изможденные китайцы частью бросились наутек. Генерал Ваньян Чунси побежал сдаваться. Монголы с презрением обезглавили принца как пса. В то же время гражданский чиновник Чжэн-Ду убеждал еще одного генерала Мяо-Ин - покориться, тот упорно отказывался. Тогда находчивый бюрократ обезглавил военного и явившись с его головой к врагам.
Гибель Мяо-Ин стала для войск окончательным сигналом к бегству.
Главнокомандующий Тушань Ну с охранением бросились в ущелье, настигли его там и умертвили. Так же как он умертвил невиновного. Последним пришел черед генерала Шан-Хэн из арьергарда. Замыкая строй он собирал беглецов по дороге, толком не зная положения дел. А выйдя из гор угодил в западню.
Напротив отнеслись с уважением. Предложив жизнь в обмен на покорность и.. сдачу Лояна. Куда потребовали отправиться парламентером. Генерал с негодованием отказался. С него сбили головной убор, на что он гневно потребовал от отребья:
Убрать руки!
Обратился лицом в сторону Кайфына.
И попросив у Императора прощения за нераспорядительность, сам себе перерезал горло. Всё. Больше у Цзинь значительных войск не осталось. Счет пошел на дни. Если бы разногласия внутри монгольской верхушки, не подарили Империи Цзинь оперативную паузу.
Молодильное яблочко
Старость. Закон увядания сущего, неизбежный для всех. Что само по себе располагает всех к размышлению. Муча каждого мужчину разменявшего четвертый десяток лет и каждую женщину разменявшую третий. Сила сякнет, гаснет красота и что не делай человек, ничего с этим не сделаешь.
Я (Янь Ши) много времени провожу в размышлении. Как беспощадно время, неотвратима старость, и несчастно создание способное не только испытать их, но и осмыслить. О.. как только не пытаются люди сохранить молодость. Красятся, мажутся, чего-то едят, пьют, лгут. Путаются с молодыми, женятся на молодках. Цепляются за деньги, за власть. Всё тщетно. Сами потуги говорят, что молодость исчезает. Хотя это не значит, что дороги нет.
Молодость можно сохранить (и приобрести!), соединившись с тем, что единственное на земле не стареет. А не стареет на земле только правда.
Я много думал о Ли Сянь Шэн, зачем ему всё это было надо. Пошел бы к монголам (как я). Образованного человека брали без расспросов. Положение? Деньги? Должности? Всё! Вы не представляете как в молодой империи ценится старый специалист с опытом управления. Еще и честный притом..
Ну сказал он чего-то генералам (дуракам!), чего толку? Умными они от его слов не стали. Погубили его, себя, полторы сотни тысяч человек в придачу. Других не спас, сам погиб зазря. Тем не менее. Правда никогда не стареет, живущий с правдой молод (и жив) всегда. Даже если умер давно. А мы стареем. Со своими вещами, ложью своей, своим страхом. Всем что устаревает и старит своего обладателя. Как послушные псы, как объезженные кобылы. Виляем хвостами. Стелемся животом. Лижем сапоги. Целуем розги. В любом таракане господина своего признаем. Так безопаснее.
Я вот молчал, до старости дожил. Греюсь на солнце, внучек балую, на рыбалку хожу. Хотя отражение в реке мне не нравится.. А ночами, в которые так плохо спится. И которые так длинны. Зябкая мысль пробирается в самые кости. Как же я стар, и как же он молод,. А всего то нужно было выбрать правду. Всё, что нужно от нас в незаметный миг, называемый нами жизнью. Мы молчим, лжем, чтобы сохранить себе мир, себя в мире. Стареем, умираем с этим. А живущие с правдой всегда молоды. Мир принадлежит им. И мир остается с ними.
Так много ли потерял он, и много ли приобрел я..
Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU