Великая монгольская война - 224. Скажи моё имя
1233-1234 гг. Бросив столицу, Император Цзинь петляет по опустошенной стране. Последним приютом становится город Цайцжоу. К нему подходят монгольские и южносунские войска. Император получает новое имя в Истории.
А в истории Цзинь ставится точка.
Продолжение. Предыдущая часть (и шагреневая кожа) сжимаются ЗДЕСЬ
Нет ничего проще, чем получить имя. И ничего сложнее, чем соответствовать
Как же резала невыносимая брань несносной бабы. Льющаяся из пасти грязь. Как же она себя распустила.. Дерганые повадки, намеренная вычурность громкой речи. Показушность, попытки выказать остроумие за счет похабного рта. Ругань, ругань, ругань. Отвратительная, полусвязная скверна безостановочно летящая с языка не оставляла собеседнику малюсенькой передышки. Пасть вываливала на него все наполнявшее сердце, напоминавшее содержимое сточных канва и отхожего места.
Притом что женщина была настроена искренне. И едва-ли понимала, что с ней не так. Скорее даже считала, что именно с ней-то всё в норме. Она пьянилась собой, своим голосом, мужчинами рядом. Вертелась, кривлялась, кричала, ерничала. Повторяла заурядности, смеялась своим же шуткам. Норовила заполнить у окружающих каждую частицу души. Чтобы кроме неё ничего не осталось. Как мамаша, занимающая весь проход. Которую не обойдешь ни спереди, ни (тем более) сзади.
С вызовом закричала бы она. Эта взбалмошная, вздорная женщина, живущая исключительно настоящим. Проживая настоящую (как казалось ей) жизнь. Настойчиво делясь переживаниями, заурядностями и бранью с любым встречным. И от каждого ожидая восторг. Кто из постигающих (путь) не встречал подобного собеседника. С бесконечным щебетом о пеленках, пьянках и новых годах, проживаемых по старому кругу.
То чувство, когда человек к тебе по-настоящему расположен. А ты делаешь усилие, чтобы не сморщить нос. И я (Янь Ши) тоже был вынужден слушать это, утешаясь (счастьем!), что я не её муж. Обреченный до конца выносить это.
Глупая, настырная баба, забивающая собою всё время, не замечая как время делает забытой её. И даже тем, чьи устремления по Небесному милосердию простираются далее обыденного круговорота, никуда от неё не деться. И её никуда не деть. Конечно ненужно перед ней трепетать, а потерпеть придётся. Хотя и не без того, чтобы затыкать уши и зажимать нос временами. Остальное пройдёт и придет. Хотя и то, что женщины сквернословят при нас.
Куда больше говорит о мужчинах.
Мужской разговор
Если человеку хочется в прошлое, он из него так и не выходил.
Чтобы быть собеседником, не обязательно быть современником. Предки беседовали со мной, я с вами. Потомки будут вслушиваться в ваши слова. Одно поймут, другое осмыслят. Третье покажется им невероятным настолько, что его будут оспаривать. Из-за того лишь, что оно не будет соответствовать представлениям их современности.. К чему я всё это. Вы даже не представляете какой ужас внушало всем нам чжурчженьское государство.
Смертная тень, дракон заслоняющий солнце.
В Южной Сун и Западной Ся дышать боялись. Чтобы не разгневать Золотой Двор, дождавшись его безжалостной конницы. Что уж говорить о нас, простых жителей Поднебесной к северу от Желтой Реки. Нас держал страх, рожали в страхе и умирали мы в нём. И от него часто. За нами приходили ночами, под утро. В часы, когда человек особенно податлив и уязвим. Мы замирали, прислушивались к железному лязгу, считали шаги. Выдыхали, когда они останавливались у чужой двери. Ложились спать с подленькой радостью облегчения, что сегодня взяли соседа. А значит мне сегодня еще пожить. Не все из нас рождались подонками, но каждого из нас страх подонком делал.
И северян, цзиньцы хотели подчинить также.
Все эти замученные в крепостях, зарезанные "экспедициями сокращения совершеннолетних", прибитые к деревянным ослам кочевники, должны были посеять в сердцах семена страха. Чтобы леса покорности выросшие из них, покрыли степи. Случилось обратное. Где в китайце рождался страх, в степняке просыпалась злоба. Где покорность судьбе, стремление с ней побороться. А вместо сломленной обреченности возникало неукротимое, бьющее через край желание поквитаться. Монголы так жаждали цзиньской боли и крови, что свои забывали на раз. Я не преувеличиваю.
Я (Янь Ши) воевал с этими людьми рядом.
Видел как под выщербленные копыта летели золотые знамена стотысячных крепостей. Как к ним прижимались щеками те, кто раньше брезговал ступней прикоснуться. И как же они (кочевники) радовались тогда. Как пели. Выли скорее, хриплыми голосами волков. Серые обитатели пустошей, расплодившиеся на костях великих армий. Принимали их за собратьев и подвывали (довольно искусно..). А псы поскуливали, поджимая хвосты.
Всегда полезно посмотреть на собаку, почуявшую волка. Какой мир создали мы, и каким он создан. И что бывает, когда сходятся эти миры.
Из Кайфына сын Неба бежал без оглядки. Не слушая советников, справедливо (и честно) указывавших на последствия. Ему говорили прямо. Император оставивший столицу перестает быть императором, и вскоре перестает быть. Но страх человека был настолько велик, что его ноги опережали его понимание. Не обговаривая само бегство, он был готов обсуждать его направление.
Западную часть Цзинь разорили дотла. Земли севернее Хуанхэ были давно потеряны. На востоке царила сумятица народных восстаний. Оставался юг, где правитель мог рассчитывать на укрепления Гуй-Дэ-Фу и Цайчжоу. Последних крупных городов остававшихся у Империи. В спорах особенно напирали на наличие съестных припасов, с которыми в столице было уже туговато.
Тем не менее горожане не хотели отпускать Императора. Усматривая в решении покинуть столицу ввиду неотложных дел - обыкновенное бегство. Для успокоения в Кайфыне пустили слух, что Император отправляется драться. И намерен лично преуспеть, где не справились неудачники генералы. А чтобы сообщения выглядели достоверными в городе осталась ближайшая родня. Тетка сына Неба - Вдовствующая Императрица, и супруга Ту-Дань.
Прощаясь, Император назначил ответственных за сектора обороны Кайфына. Оставил государственные святыни на попечение гарнизона и горожан. Пожелал хорошего настроения, крепкого здоровья и отбыл восвояси.
За ним последовали оставшиеся войска.
Предполагалось перейти на северное побережье Хуанхэ. Где лет двадцать толком не было ни монголов, ни цзиньской власти. Дальнейшие шаги разрабатывали в зависимости от успехов (или неудач) здесь. Неурядицы начались сразу же. Едва тучный (не мог ездить верхом) Император и его спутники переправились, монголы объявились на другом берегу. Государю оставалось наблюдать как люди Субедея расправляются с арьергардом. Разведка Старого Лиса не знала сбоев и подобных возможностей он не упускал.
Погибли все замыкающие во главе с генералом Хэ-Дуси.
Пустив слезу, сын Неба начал осваиваться на местности. И первым делом совершил человеческие жертвоприношения. Преподнеся теням павших двух младших братьев местного чиновника Улунь-Чу, передавшегося монголам. Показалось.. жертва сработала и дело пошло. Дань призракам оживила призрачную надежду. Подошла часть цзиньских войск возглавляемых Ваньян Баксань (Боса). Усложняя монголам преследование, эти покинули столицу другими дорогами. Кроме них присоединились сынопочтительные (цзиньская лейб-гвардия, преторианцы) в тысячу человек и еще один корпус.
Сил хватало для атакующих действий. К ним незамедлительно приступили.
Император остался в лагере, а Ваньян Баксань отправился требовать покорности от Вэй-Чжоу. Старинной крепости, господствующей на северном берегу. Цзинь потеряла её двумя десятилетиями раньше. И всё это время, жители были предоставлены сами себе. Монголы еще со времен Мухали выдали пайцзу, иногда (редко) брали фураж и особенно не докучали.
Увидев Золотые Знамена законной власти, жители Вэй-Чжоу ворота заперли..
Впрягаться по новому в старое ярмо не улыбалось. Сказывались и еще два обстоятельства. Значительная часть береговых (так людей с северного берега Хуанхэ называли в Империи) жителей принадлежала к репрессированным родам. В Цзинь их поражали в правах и притесняли. А когда подошел Баксань с имперскими частями, против изменников распоясалась цзиньская солдатня.
Изначально Императора на севере сопровождали люди Гуань-Ну. Бывшие мятежники из провинции Шаньдун, успевшие разочароваться в Южной Сун. Эти оставались простыми людьми из народа, и к простому народу относились мягко. Кадровые же части во главе с Баксань учинили зверства. То ли генерал не сумел унять солдат, раздраженных зажиточностью (еще бы! двадцать лет без налогов) береговых селений. То ли срывал накопившуюся злобу намеренно.
Корпус Фуча-Гуань-Ну соблюдал строгую дисциплину и ничего не касался. Старики и дети, женщины и девицы оставили боязнь и перестали бегать.
Но Баксань, пошедши в Вэй-чжеу, позволил солдатам всюду производить грабительства. Поля огласились воплями. Места принимали вид развалин.
Частное и общественное имущество пускали на поток. Безобразные выходки назвали доблестью. Государственная армия превращалась в большую (больную) банду, которую возненавидели все. Вэй-Чжоу запер ворота, взять его не смогли. А гонцы от китайцев поскакали к монголам.. за помощью.
Полководец Ши-Тхань-Цзэ (один из первых китайских темников на монгольской службе) привел 80 000 бойцов, в основном ханьцев. Недалеко от монастыря Бай-Гун-Мао они настигли отребье Ваньяна Баксань и распотрошили его напрочь. Осаду Вэй-Чжоу сняли. А пристыженный генерал, принц крови прибыл к Императору, приходившемуся Баксань дядюшкой.
Доклад мокрой курицы повергал в прах.
Никакие жертвы мертвым не помогли живым. Рухнуло всё, снова. Нужно было бежать, бежать и бежать дальше. Казнив племянника, сын Неба помчался куда глаза глядят. Вся жизнь его стала бегством больного разума, и идущие вместе с ним не становились здоровыми. Императорский поезд перешел Хуанхэ на юг, и отправился в Гуй-Дэ-Фу, окруженную водами крепость.
На северной стороне начались расправы.
Народ дал выход злости. Всех забытых, оставшихся, пойманных, выявленных людей Цзинь - убивали, отмщая за кровы, коров и кровь. Где солдатня глумилась над мужичьем, теперь мужичье изгалялось над солдатами. Генералов Лю-И и Чжан-Хэй разорвали в клочья. Воинов за ноги вытаскивали из погребов, офицеров из под вдовьих кроватей.
Однажды темнику Янь Ши (командовал у Ши-Тхань Цзэ одним из туменов) предстало омерзительнейшее зрелище. Поселяне гоняли по полям голого служаку. В своё время тот оказался особо резв и ретив, будучи человеком долга. Взяток не брал. И бесчеловечные распоряжения исполнял от чистого сердца.
В селении этом, офицер и его люди особенно наследили.
Расправившись с одним семейством грязно даже по меркам той войны. С той грязью, знание о которой на всю жизнь пачкает душу. А хронист, щадя жертв, современников и потомков, останавливает занесенную кисть. Теперь исполнителя опознали и гоняли туда-сюда, тыкая рогатинами и бамбуком.
Что происходит?
Поселяне загалдели наперебой. А перепуганный малый преобразился. Подбородок его затвердел, в глазах сверкнула зловещая искра.
Я человек Императора! Я офицер! Мужчина! Я исполнял приказ!
Это мой долг.
Повисло молчание. После темник ответил, со вздохом
Был бы ты офицером. Мужчиной.. Бил бы не тех, против кого отдают преступные приказы. А преступников, что отдают их. Ты тот кто не отличает заповеданного Небом, от приказанного людьми.
Ты собака. Жил псом, псом и сдохни.
И потерял интерес к происходящему далее.
Злодея посадили на цепь. Не кормили. Когда ребра начали выпирать, запинали насмерть. Мужичье, что с него взять.. Трусость жестока, жестокость труслива. А прикрывать их долгом проще всего. Но..
где было ваше Небо, когда происходило такое!
Воскликнет иной человек в белом. И ему ответят:
А когда происходило такое, где был ты..
Всё, что я хочу
Где всегда всё хорошо, всегда всё плохо
Военачальник Цуй Ли, ответственный за Западный сектор обороны Кайфына, кипел забытым чайником на углях. Во Дворце, куда он являлся для ежедневных докладов Императрицам, не терпели ничего кроме
У нас всё хорошо!
Еще бы, когда город погибает от голода.
А Толстозадый Недоумок, солнышко ясное, убежал. Кто бы сомневался. Понес ближе к жратве своё гузно, раздавшееся сверх меры. Единственное, чем по-настоящему дорожил. Хочет пухлыми пальцами сладости загребать, а им тут с голода пухнуть. После того как сын Неба сбежал, монгольский генерал Субедэй перекрыл всё дороги. Ни одна телега с рисом не проходила в Кайфын.
Блуждая по вверенному участку, Цуй Ли напряженно всматривался в помойные ямы. Хотя бы одну крысу, да разглядеть! Всё, что ему хотелось. Раньше в Кайфыне хватало этого добра. Теперь.. Всё съели. На помойки ничего не несли, крысам там было есть нечего. Только люди терлись. Обезумевшие от голода с запавшими очами и нездоровым блеском. Эти бы съели всё. Всех крыс съели. Кошек. Собак. Голубей. Кожу. Клей. Землю.. безумцы то же пытались есть.
Вслух не говорили, но людей тоже ели. После всех злоключений, в Кайфыне оставалось население в 400 000. Все хотели есть. Но только для Дворца еды хватало. А во Дворце слышали только:
Всё хорошо.
О чем Цуй Ли докладывал исправно.
Услышав о приключениях жирной твари на северном берегу. О проделках Баксань с его разложенными, мародерствующими шайками. Их гибели и его казни. Командующий сектором пришел к выводу, что с него хватит. Оставалось дождаться момента. И момент настал.
Из Гуй-Дэ-Фу прибыли нарочные.
Обосновавшись в упомянутой крепости, Император прислал чиновником Дашибу и Тушань с неограниченными полномочиями. Цель визита притом оставалась туманной и цветистое многословие не делало её ясней. Всё открылось внезапно. Забрав государынь (жену и тетку), нарочные рванули из обреченной столицы. Не забыв и своих родственников Бегство сорвалось из-за пустяка. На окраинах царицы увидели какие-то огоньки. Приняли их за костры монгольских дозоров. И потребовали отпустить их назад.
Посланцы выполнили приказ (в Гуй-Дэ-Фу их за это казнили). Императрицы вернулись назад, но город уже роптал. Прежнего благоговения перед царской фамилией не осталось. Нелепо требовать самопожертвования от людей, бросая их на произвол судеб. Цуй Ли начал действовать. Хронисты современники и последующие авторы эту личность выводят черными красками. Летопись Южной Сун например характеризует его как:
Человека развратного, и лукавого
Но с Южной Сун (выяснится позднее) не всё гладко
Что до Цуй Ли.. он и был таковым, возможно. Учитывая наложниц, любовниц, жен. Детей от жен, наложниц, любовниц. И еще от одной женщины, с которой ну.. понимаете в общем. А все хотят есть! И Цуй Ли никого не бросил! Прежде чем судить, одну любовницу прокормите. А тут десять.. законных жен. Всё они ласковые, когда все они сыты. Это с одной стороны.
С другой, Цуй Ли оценивал ситуацию трезво. Город обложили. Для деблокады не было войск. Государство доживало последние дни. Правитель петлял по стране и спасал шкуру. Пытался вытащить жену и тетку из столицы, которую бросил. Чьим жителям не осталось ничего кроме голодной смерти. Человек Цуй Ли поделился его соображениями с принцами крови, ответственными за другие участки обороны. В ответ услышав готовность умереть, и ничего более.
В сие время находившийся в столице главнокомандующий Цуй-Ли начал бунт. Он убил Ваньян-Шеня и Ваньян-Санибу.
Вошел с войском во дворец вдовствующей императрицы и принудил ее объявить Цун-Цио, правителем государства. Назвав его Лян-Ваном.
Перепуганная женщина подчинилась.
Мятежник-Kingmaker раздобыл государственную печать и наштамповал себе должностей от имени щенка-государя, заверив их высочайше. Цуй-Ли одномоментно стал Канцлером, Главнокомандующим, Председателем Государственного Сената. А еще и Правителем Государства (официально!), чтобы сомнений ни у кого не осталось. Родню свою он также расставил на высшие государственные посты. После, начал спасать простой народ.
Облачившись в одеяние царей, Верховный Правитель объявился в монгольском лагере. Где Субедэй-Багатур с головы до ног осмотрел чудо. Прикидывая это счастье, свалившееся с небес или обезумевший от голода перебежчик. Прищурившись, Субедэй объявил пир. Гостя хорошо накормили. Что не помешало последнему выразить сыновнюю почтительность Полководцу.
Служил ему как отцу рабски.
А по возвращении в город, сжег все отбойные машины.
Подтвердив и возможности, и лояльность.
Вопрос с не сдававшейся более года столицей, оказался решен. В лагерь монголов переправили "государя", цариц, казну, всех принцев (и принцесс) крови, ученых, специалистов, высших духовных лиц трех направлений, разрешенных в Империи. Всё олицетворявшее Цзинь и бывшее ею оказалось в монгольских руках. Субедэй завязал переписку со Ставкой.
Выпрашивая у Угедэя позволение
Вырубить город.
Он долго сопротивлялся и многие воины полегли.
Просьбу рассматривали всерьез. Великий Хан колебался. Некровожадный по натуре Угедэй понимал политический аспект дела. Военной верхушке хотелось крови. А после смерти их любимого Толуя, этому зверью нужно было бросить хоть какую-то кость. Выручил Елюй Чуцай, который уже раз.
Кидань схитрил, избрав доводом не милосердие (какое уж там), а корысть.
Различные художники и мастера, чиновники и народ. Знаменитые и богатые фамилии. Все в этом городе. Если их умертвить, то ничего получить невозможно. И мы предпринимали труды понапрасну.
Пощадить всех, кроме людей фамилии Ваньян. Лиц указанной фамилии убить. Постановление становится законом на будущие времена.
Дом Елюев подал свое холодное блюдо.
Субедей незамедлительно выполнил приказание и царская фамилия (Ваньян) существовать перестала. Выжившие потомки меняли её на Ван, Вань, иные созвучия. Государынь отправили на север в Ханскую Ставку. По пути они претерпели "большие горести". Повторив путь сунских Императоров, столетием ранее захваченных воинами Империи Цзинь. В чём Поднебесная усматривала воздаяние и справедливость.
В город заходили монгольские войска.
Спасаясь от насилия танцовщицы, певицы и наложницы бросались со стен во рвы. Те отпугивали путников не одно десятилетие после. Тем, чем кажется земная красота, и чем остается. И расчищать их особенно не спешили. Не до этого было, и некому. Горожан отпустили искать пропитания. Преимущественно на север, за Хуанхэ, где ранее орудовали головорезы Баксаня. Земля и рабочие руки сошлись и мало-помалу жизнь завязалась.
Что до Цуй Ли, он потерял голову, во всех смыслах.
Сначала зарвался. Переехал в Царский дворец, куда перевез сокровища, жен и наложниц, сокровища. Стал жить как царь. Когда монголы входили в город, он находился при Субедэе вовне. Воины ничтоже сумняше вошли во дворцы и забрали всё (и всех) там находящееся, как свою законную собственность.
Цуй Ли слезно зарыдал, тем и кончил
Но вообще прожил год, став жертвой сунской интриги.
Когда Южная Империя попыталась загрести бывшие Цзинь тихой сапой. Жители сами собой восставали. Сунские войска сами собой входили в города. А монголы узнавали о всём постфактум. Это произойдет в 1235, послужив прологом самой грандиозной войны 13 века. И наверное самой грандиозной из всех войн, до начала 20 века. Войны монголов и Южной Сун.
Но это другая история. А у нас незакончена эта. Вернемся к Цзинскому Императору, который пока жив, но.. Когда Небом чему-то (кому-то) отмерены сроки. Никакие срочные меры его не спасут.
Город Зеро
Воронье карканье, не говорит ни о чем. Внимание к нему, говорит о многом.
В Гуй-Дэ-Фу не заладилось. Вместо тетушки и жены, нарочные бездельники Дашибу и Тушань привезли из Кайфына своих родственников. С тем и явились, за что их казнили сразу же. А он остался один, без опекающих женщин, отчего сделалось невыносимо холодно. Не то чтобы Император был маменькиным сынком, но маминой радостью быть приходилось. Он рос в окружении женщин, женщины его воспитывали, баловали.
С их отношением к жизни, он в неё и вступил.
Предпочитал выжидать, приспосабливаться, уклоняться. Науки умирать и драться, отстаивая здесь (сейчас) себя (и своё), сын Неба не усвоил. Разительно отличаясь от родственников. Военных принцев, вскормленных биваками солдатни. Вроде Ваньяна Чен Хо Шана, Ваньяна Чэнлинь (о нём ниже) и старшего братца последнего, головореза Ваньяна Баксань.
Вместо отваги, удали, свирепости (лютой) последних.
Воспитатели (воспитательницы) Государя развили в нём чрезмерную осторожность. И тревожность, от которой он бегал к мамам и тетям, к их вящему счастью. Было кому нашептать об опасностях, и уберечь от них. И никого, чтобы вытащить мальчишку из бабьих рук. Отцы преимущественно были такими же, оскопленными в детстве. И навсегда.
Обладавший живым умом, Император не имел воли воплощать свои замыслы в жизнь. А пребывание в покое, уговоры подождать, отменить, отложить, отдохнуть, размягчали натуру сильней и сильней. Отчасти этим обусловлена пассивная стратегия Цзинь, целиком замкнутая на оборону. Которая сделала 40-миллионную Империю жертвой 1-миллионного народа-войска.
Заключив союз с Западной Ся, Цзинь не предоставила военную помощь. Когда монголы были обескровлены среднеазиатским походом и Держава Чингисхана висела на волоске. Даже размен воинами один на десять, вел её к краху. Впоследствии пресекались активные действия войск. Ваньян Чен Хо Шан, бивший монголов трижды, от командования был отстранен. Оказавшись в подчинении осторожных (бездеятельных) Хэда и Пуа.
Мать сына Неба умерла в 1231. После чего он еще сильнее привязался к тетушке. Обе были женами отца-императора, являясь родными сестрами. Теперь же остался и без неё, и без любезной супруги, нашедшей себе место в змеином клубке. Остался один-одинешенек. Робкий мальчик в грубом мире грубых мужчин. Неудивительно, что из Гуй-Дэ-Фу сбежать захотелось.
В крепости обострилась борьба между новым и старым.
Гуань-Ну (Фуча Гуань-Ну) - человек из низов, произведенный им в генералы. Принялся оттеснять знатных вельмож и военачальников. Еще и убивал их. Основанием к тому, простолюдин почитал свой успех. Непобедимых монголов ему однажды удалось побить. После бегства с севера, в руках кочевников осталась его мать. Он завязал об освобождении переговоры, по ходу установив дружеские отношения с военачальником Темудэем. Несколько раз с ним встречался, столько же раз пил. Войдя же в доверие внезапно ударил, прижав к реке. Три с половиной тысячи варваров утонуло.
В Гуй-Дэ-Фу, победитель стал забываться. Сказать вернее, Император оказался в ситуации последних дней, когда цари попадают в зависимость от прислуги. Вынужденные заискивать перед псарями, поварами и стражей. Приметив, что других войск у Государя нет, а сынопочтительное отребье (гвардейцы) робеют. Гуань-Ну расправился с губернатором, убил кадрового генерала, а сына Неба поместил под замок. Отдавая распоряжения от его имени.
Казалось жизнь удалась, да не тут то было.
Как часто бывает (у простолюдинов) они упрощают жизнь, которая устроена сложно. Из-за чего одни наверху, другие на земле, а иные под нею. Государь пригласил узурпатора посовещаться. Когда тот явился, спрятавшийся за дверью стражник пронзил его копьем, а сын Неба лично отсек голову. Доказав, что не зря и цари меч носят. Люди Гуань-Ну подчинились ему, но и это убийство уже ничего не меняло. Оставалось бежать, бежать и бежать.
Ваньяна Шоули (личное имя) уговаривали остаться в крепости. Окруженный водой Гуй-Дэ-Фу вполне обеспечивал речной растительностью и рыбой. Но царская душа уже не могла оставаться на месте. Войска снялись и отправились в Цайчжоу, последний приют Великой Империи Золотого Шелка.
Как и Гуй-Дэ-Фу, Цайчжоу принадлежал провинции Ганьсу. Последние 50 лет служившей опорой престолу. Когда северные кланы объявили ненадежными (и репрессировали), выходцами отсюда комплектовали государственный аппарат. Сюда же стекались запятнанные карательными акциями и преступлениями против людей из других провинций. Теперь все эти люди ждали расплаты и отчаяние придавало им не сил, но злости.
С юга Ганьсу и подступы к Цайчжоу защищали войска Вушань. Генерала-неудачника, побеждаемого всегда и во всех битвах. Изменив престолу однажды, он искренне искупал вину, возмещая неуспехи неутомимостью. Вушань прикрывал границы от Южной Сун, от которой теперь всё зависело. А расположения добивались и монголы и Цзинь.
Посланец Золотой Империи Ахудай, передавал слова сына Неба:
Когда нет губ, зубы мерзнут
Монголы, истребив сорок княжеств, дошли до царства Ся. Уничтожив Ся, пришли в наше государство. Если положат конец нашему царству, то непременно достигнут и царства Сунского.
Правда была за ним, но за монголами выгода.
Поколебавшись, Линьян (сунская столица) принял решение. Корпус генерала Мин-Гун пересек цзинськую границу, обрушившись на Вушань и его заставы. В один миг семь из девяти пали. Армия потеряла дух и была разгромлена южанами подчистую. 70 тысяч человек рассеялись. Вушань бежал в какую-то крепость, где с ним разделалась распустившаяся солдатня.
Путь на Цайчжоу с юга открылся.
А с севера окраины уже занимали монголы Тачая (Тацир в китайских летописях). Все закончилось бы куда быстрее, если бы не генерал Хушаху, помощник цзиньского Императора. По прибытии в Цайчжоу, сын Неба приободрился, увидев многочисленных купцов. Вроде и не было войны в этом месте. Жизнь налаживалась. Он даже приказал набирать девушек во Дворец.
Но.. радость тут же развеял холодный ветер.
Подскакал младший офицер Ли-Ду из местного гарнизона, с десятком солдат. Посетовал, что месяц не получает продовольственного пайка и обругал сына Неба как последнюю потаскуху. Связав, дурака стали бить батогами, а генерал Хушаху лично считал. Император попытался не обострять (воспитание..), но Хушаху ответил строго. Небитый пес кажет зубы, а ненаказанные солдаты лезут на трон. Возражать было некому, выходки Гуань-Ну помнили все.
Гарнизонных воинов подчинили. Жутчайшая бойня началась. И если бы с начала Цзинь билась так. Её конца бы никто не увидел.
От мала до велика встали в ножи.
Старики, женщины, дети. Молодки посильнее таскали тяжести. Девиц облачали в воинские одежды, создавая видимость защитников на стенах. Сами войска в обороне не отсиживались. И делали отчаянные вылазки, разбив монголов Тачая дважды. Из-за этого полководец приказал насыпать земляной вал по окружности. Вскоре подошли сунцы Мын-Гуна с баллистами и рисом.
Цайчжоу били и жгли, он огрызался.
После одной из вылазок, пленные рассказали что в городе плохо с хлебом. Вид их рассказам соответствовал и Южносунский Командующий ускорил атаки. Совместно с монголами, китайцы пробились к искусственному озеру. За ним высилась башня Чай-Тхань-Лэу, главный пункт городской обороны. Озеро спустили в реку, бастион после кровавой сечи был взят.
Осаждающие оказались во внешнем городе.
Дальнейшие подробности ужасны. Хроники упоминают цзиньское ноу-хау (после вошедшее в арсенал монголов) - сало вытапливаемое из людей. Неоднократно описанная, зажигательная смесь будет считаться страшной сказкой. Самое страшное, что сказкой она (увы) не была.
Городское правительство, согнав старых и малых, топило из них сало. Что называли баллистами из человечьего сала. Ужасно было и слышать о сем.
Почему Мын-Гун послал Дао-Ши внушить о прекращении сего бесчеловечия.
А отряд осажденных, с пропитанным топливом хворостом, бросился в штурм. Цзиньцы хотели поджечь лагерь и орудия осаждающих. Монгольские стрелки перебили всех. Завязывались всё новые уличные бои. Положение в городе ухудшалось. Начался заключительный акт вековой драмы.
Последних лошадей забили для пира.
Офицеры, солдаты, пили и веселились в последний раз. Кое-где уже стали руки на себя налагать. Вообще.. конец Цзинь, предвосхищает бункерную агонию Третьего Рейха почти в деталях. За тем исключением, что здесь был не итог деятельности аутсайдера-авантюриста, но последствия государственной политики за сто лет. В остальном.. безысходность, пиры, две армии снаружи, юмор висельников, последние жертвоприношения химерам, юмор висельников. Обреченный вождь, разглагольствующий о вечности. Передача преемнику несуществующей власти. Самоубийство обоженной личности.
На пиру, Император заявил офицерам
Издревле погибали царства. Государи, терявшие оные, по большей части были захватываемы и заключены в оковы неприятелем. Или выдаваемы пленниками от подданных. Другие принимали позор. Были скрываемы в пустынях. Но до сего я не доведу себя никак. Господа! Вы можете увидеть сие.
Я твердо решился в намерении принять смерть.
В берлинском подземелье, это повторится почти слово в слово..
Призвав Ваньяна Чэнлинь, своего племянника - молодого принца. Младшего брата Ваньяна Баксань. Государь объявил его Императором.
А все отговорки отверг заранее.
Вельможа!
По крайности отдаю престол. При тучности и тяжести моего тела, я не способен к верховой езде. Ты с малолетства был легок и обладал способностями полководца. Сумеешь освободиться, не пресечется наш род.
Вот мое намерение.
Ваньян Чэнлинь промолчал, согласившись.
Приближались и приближались бои. Старый Император удалился в покои, где его и обнаружили чуть выше пола. Сами тоже приготовились умирать. Но перед этим (по традиции) дали старому Государю имя. С которым он в историю и войдет. Новый (Последний) Император Цзинь Ваньян Чэнлинь произнёс:
Покойный государь десять лет был на престоле. Своей заботливостью, бережливостью и милостями к подданным, он старался поддержать престол предков. Но он не достиг своего желания, и потому достоин нашего сожаления. Не следует ли по смерти назвать его Ай (жалкий)?
Все признали сие имя приличным.
В свою очередь, в далекой монгольской Ставке, Великий Хан Угедэй заявит:
ССМ (Секретное сказание монголов):
Вскоре же после того Огодай-хан ниспроверг Алтан-хана. Он дал ему новую кличку – Сяосы, т. е. половой, прислужник.
Император Ай-Цзун предали огню.
Новый Государь, принц-рубака, бросился с горсткой головорезов в гущу боя, где и погиб. Хушаху и высшие офицеры, числом до пятисот, утопились ь. Смерть бушевала на улицах и в домах. Погиб Дом Цзиньский.
Остающемуся в живых оставалось, запрокинуть голову и вопить
Что мне делать!
Монголы ворвавшиеся в дворцовый сад, обнаружили затухающий костер и перепачканного человека.
Кто ты?
Я чиновник, мое имя Цзян-Шань.
Почему ты здесь, когда все разбежались?
Здесь умер мой государь. Ожидаю, когда огонь погаснет и охладится пепел, чтобы собрать кости и предать земле.
Воины захохотали и послали гонца к Тачаю. Воспользовавшись проволочкой Цзян-Шань собрал кости в полу и закопал их на речном берегу. Куда подоспели полководец Тачай и сунцы. Кости вырыли и поделили между державами. А Цзян-Шань, Тачай приказал освободить.
За верность.
Тот немедленно бросился в реку.
А когда смеясь, вытащили за шкирку, бился и плакал. Требуя дать умереть, потому что мертв его Император.
Что мне теперь делать! - Вопил несчастный Цзян-Шань. - Что!
Живи, дурак. Живи.
Когда в преисподнюю лезут цари. Не нужно за ними лезть следом.
Так сказали ему, а внял он или нет, его дело.
Я (Янь Ши) приложил к этому руку, приложил и кисть. Записи окончены, вы знаете всё, а Небо больше. Не то чтобы я одобрял или осуждал что-то. Но иногда, нужно явлениям не мешать. И никогда их не смешивать. У добра и зла общего нет. Это не две половины сущего, но согласие и борьба с ним.
И причиняющий зло - ему причина, а себе конец.
До этого не дойдет!
Если злу дать ход, до всего доходит. Жаль это доходит не до всех. Всё.
Мы прощаемся с Янь Ши и Северным Китаем. Впереди несколько текстов о злоключениях Джалаль ад Дина. Дальше Дешт-и-Кипчак, Волжская Булгария, Русь, Европа. И пусть читатель не обманывается, видя прошлое в настоящем, настоящее в прошлом. История не знает вечных союзов, вечных границ.
И тем насмешливее, что каждая история, которую она рассказывает. Напоминает ту, которую слышал.
Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU