Великая монгольская война - 223. Шагреневая кожа
1232-1233 гг. Долина Хуанхэ, срединный Китай. Монгольские войска блокируют Кайфын, столицу Империи Цзинь и её последний осколок. Выхода нет. Правящая верхушка пытается пугать, но её больше никто не боится.
Продолжение. Предыдущая часть (и деревья) никого не ждут ЗДЕСЬ
Можно перековать цепями своих, но что тогда с чужими поделаешь
Много ли можно сказать о правде. Много. Только правда разговоров и стоит. От этого может быть так мало правдивых разговоров на земле, преданной лжи. И мы даже не представляем размеров человеческого равнодушия к правде. Притом, что легко видим насколько люди неприязненны к ней. Достаточно произнести её в их присутствии. Тут же начнут спорить, а то и (тут же) бить. И в тюрьму еще за это отправят. Не того кто ударил, а того кто сказал.
Тиран-детоубийца народу милей, чем его обличители.
Правда - падчерица людей. Досадное воспоминание о прошлом. Язвящее напоминание о будущем. Замечание, что не человеческие суждения определяют меру вещей и оценку явлений. Не людьми мир создан, не ими стоит и не только они есть в мире. Правда - зубная боль, соль на порез, сок лимона. Незваная гостья на порог повседневности, которой не терпится указать Путь.
Иди, иди. Дальше..
Удовольствие, в котором обыватели себе не отказывают, заполняя пошлостью её место. И вослед изгнаннице изгаляются пересмешники. В мире о правде слышали, но ценят силу, которую правдой и признают. Только насилие и признают правдой, при условии успеха ему сопутствующего. Делай что хочешь, только не проиграй и человеческая масса склонит голову.
А правда.. Обыватель вздохнет, посмотрит в сторону, улыбнется. Махнет рукой.
Ой.. Вас и не разберешь. Все хороши. Сложно это.
Поспешая обустраивать дела в настоящих условиях.
Настолько человек от правды далек, настолько она ему неприглядна. Что до других, а есть (есть!) такие, которым только она и мила. Те объясняют, доказывают, спорят. Не успокаиваются. Не понимают, что себе и другим в тягость. Вернее понимают, но не устают докучать.
Выставляя происходящее таким как есть.
Ну есть и есть, а я что сделаю? Мне тоже есть надо!
Возразит такому праведнику обычный человек.
И возразить обычному человеку нечем. За правду много не дают. Вернее дают (и много..), но не того что хочется. Её последователь отправляется вослед изгнаннице по дорогам и тюрьмам. Скитаясь в лохмотьях и насыщаясь насмешками. Тяжел путь любителя правды, повседневность его обременительна, представления будущего (часто) беспросветны. А в утешение ему можно сказать лишь одно. Правда тоже умеет смеяться.
И хоть редко слышишь её смех, но она всегда смеется последняя.
Снова Янь Ши на склоне зафилософствовал, возразят мне люди. Мудрствовать потянуло старого дурака. Как заведется седина, так кто не Лао Цзы, тот Конфуций. Лучше бы наверстывал ускользающее как сверстники и по девкам таскался. Им бы и нравоучения излагал. Они их слушают, молодые еще. Нет, людей мучает, хрыч старый.
Спорить не буду, что хотите то думайте.
Расскажу-ка лучше одну историю об одном человеке, который доверился другим. Что другие с ним сделали и чем это им обернулось. Верьте - не верьте, смейтесь-не смейтесь, а правда посмеётся последняя, говорю. Ей стоит свет, только её Небеса ценят в людях, и только над ней не смеётся время.
Еще смешно? Всему свой срок. Смейся, смейся.
Деревянный осел
Правда всё то, что есть по-настоящему. Но не всё, что есть в настоящем, правда.
Его и прикованного боялись. Стоило гаркнуть обнажив зубы, как толпы визжащие и улюлюкающие на незнакомом наречии, бросались наутек с перекрестков. Так и сияли пятки. Что взять с харачу (черная кость, мужики), простолюдины везде одинаковы. А он хохотал над их трусостью, скалясь. Наслаждаясь последним удовольствием на земле.
И ведь надоумил же кто-то выдать за татар дочь.
Чжуины (одно из татарских племен) взяли его в дороге, когда провожал невесту к будущему мужу, по обычаю. Скопом напали, скрутили как овцу и отвезли к Алтан-Хану (монгольское название Императоров Цзинь). Китайцы имели к его семье большие счеты и сейчас он по ним платил. На помосте, куда узника везли на телеге, темнел искусно сколоченный зверь. Вылитый осел с мордой неотличимой от настоящего. Возвышенность напротив пестрела разряженными сановниками. Император, ближайшие соратники, родственники.
Стайки девиц в разноцветных шелках.
Палач своё дело знал. Мерные, деловитые удары молотка завораживали площадь. Забитая народом как рисовый куль она дышала мертвецким молчанием и жадно ловила звуки. Было слышно как мухи жужжат, как глотаются слюни. Очи всех пристыли к помосту, рассматривая небывалое зрелище. Голого варвара прибивали к деревянному ослу гвоздями. Разложив вдоль, так что пятки дергались на задних ногах, а руки обхватывали шею.
Кочевник не издал ни звука. А когда боль была особенно сильной, отирал то одну, то другую щеку о дерево.
О! Так у них отношения!
Шли на казнь, а попали на свадьбу!
А я предупреждал, варвара не подпускайте к ослам
Несколько девиц прыснуло, прикрывшись веерами.
Сановники подобострастно заулыбались шутке. Тем летом внимания победителя сунцев искали все. Только палач и толпа не отвлекались. Когда перед казнью с варвара срывали лохмотья, какая-то близорукая подалась всем телом вперед. Отчаянно щурясь и рассматривая подробности. С такой же жадностью народ алкал забиваемые гвозди.
Казнимый оставался безучастным до странности.
Он не выл, не визжал, не молил о пощаде.
Даже, когда гвозди прошивали плоть, на лице не дрогнул и мускул. Только бледная испарина выдавала боль, ее он и утирал об ослиную шею. Еще тихая грусть заволакивала глаза. Знающие варваров, хорошо её знают. Кочевники не боятся смерти, настолько рядом она всегда. Но когда черед наступает, северяне грустят. О конях, на которых больше не поскачут. О невестах, которых другие введут в шатры. О битвах, где иные удальцы натянут луки.
О весенних охотах, где будет звучать чужой смех.
Что-то такое серело в очах варварского князя. Когда палач вбил последний гвоздь, соединив доски с телом. Взгляд узника затвердел, обвел толпу не мигая и остановился на возвышении откуда сын Неба взирал на казнь. Император был не в настроении и дерзость царька не прибавила духа. Незадолго до, Ваньян Хэла потерял младенца-сына, а потом расправился с женой и её родственниками. Что всегда идут к женам прибавкой.
Империя притихла, но он чуял бунт всей душой.
Еще и этот дурные примеры показывает. Император поморщился ,не желая припоминать имя. Это не полезно. Нельзя называть имен тех кого убиваешь. Так они перейдут в вечность, а не умрут безымянными и ветер выметет всё. Задумавшись о свойствах человеческой памяти, сын Неба не сразу заметил варварскую усмешку и немигающий взгляд, устремленный в очи.
Взгляда он не выдержал, опустив свой. Варвар захохотал хриплым смехом и гортанная речь полилась на столичный город.
Я Амбагай-Хан! Мой слуга Балагчи уже везет весточку для монголов:
Меня, верховного вождя монгольского народа. Взяли в плен татары, когда я вёз к ним свою дочь. Да послужит мой пример вам уроком! А теперь отомстите, стреляя из луков.
Не щадя ни ногтей своих, ни всех десяти пальцев.
После он застучал лбом по дереву.
Глаза заволакивались, вместе с кровью утекала и жизнь. Палач получил знак и, чтобы варварская болтовня не создала кривотолков, ударом дубины завершил дело. Толпа начала расходиться, а над ослом еще долго кружили мухи, другим в пример. Через неделю другую, обоих ослов сожгли. И какой мудрец увидел стекленеющий взгляд мертвеца, отражающий будущее.
Монголы восстали, но соединенные силы татар и цзиньцев разбили их в щепки. Рассеяв сложный союз по Степи.
Ну и где она, твоя правда, дурак!
Политическое животное
Запугать можно всех, но чем тогда станешь
Времена как ветер, меняются неожиданно. Неожиданно да, подлец? Понял, что речь о тебе. Понял. Да, да дружочек, это оно. А как было сладко.. Драться со связанными, истязать беззащитных, возноситься над ограниченными в правах. Пить, есть, жрать. Дома на века строить. Династии основывать, рода. Родниться с такими же негодяями. Наложниц себе брать из недорезанных. Всё можно вам.
Ну и что ты мне сделаешь?
Так вроде ты склабился, когда семью мою со света сживал.
Или не ты, а другая (такая же как ты) скотина. Хотя такое сравнение оскорбительно для скота. Коровы друг друга не едят, к слову. А ваши собрания скорее схожи со стаями бешеных крыс. Наевших бока, пожирая собратьев. Как вы себя холили.. Как лоснились. Как привыкли никого кроме себя не замечать.
Разговаривая о человеке в его присутствии
С этим что?
Какая злоба шипела на ваших губах. Как оскорбляли Небеса ваши, искаженные презрением лица. Твоё лицо, жалкий, перепуганный негодяй. Готовый нырнуть от монгольской стрелы в любую, завалящую норку. Умирать тебе страшно. Очень. Убивавшим невиновного всегда так. Боишься ты до ужаса, до волосяного кончика, до ногтя мизинчика, до мозга костей.
Правильно делаешь, бойся. Бойся.
Можешь не прятаться. Бесполезно. Тебя найдут. У киданей припасён весь списочный состав вашего брата. Ты не замечал этих червей, а они всегда чего-то писали. А что (кто) ускользнуло от их глаз, а от киданьского глаза ускользает немногое.., ваши перебежчики уже выдают. Повышая свою ценность мелкой изменой. Ты даже не представляешь, сколько твоих товарищей. Прошу прощения, но на этом слове я (Янь Ши) всегда хохочу. Сколько твоих товарищей, прямо сейчас отдаёт за свою (крысиную) шкурку - твою..
И чтобы не вспоминали об их делах. Рассказывают о том, что ты делал.
Что вы с ним делали. Что ты с ним делал. Как его взгляд шарился по углам. Как его глаза умоляли. Как они смотрели на тебя. Как твои на него смотрели. Что ты говорил, упиваясь всемогуществом и ощущая неуязвимость. Ему, им, нам. Дому Янь. Другим домам, чьи очаги вы топтали. Оставив на полу и в сердцах отпечатки подошв из копоти и крови. Как то это звучало.
Молитесь твари!
Что же, благодарю. Помогло, как видишь. Неблагодарность низка, а долг платежом красен. Что тебе напоследок сказать. То же, что и нам ты:
Молись.
Небо не в пример милосерднее. Тебе будет сказано, что делать. И только попробуй не сделать то, что тебе сказано.
Так я (Янь Ши) говорил про себя ночами. На осадных валах, опоясавших громаду Кайфына. Мой неведомый собеседник (как и я его) меня не видел. Но обо мне знал и слова мои слышал. Все китайские тумены были там. Генерал Субедэй не давал людям спуску. День и ночь копали. Со всей долины Хуанхэ сгоняли людей. Молодых, средних лет, старых. Кроме малых детей и совсем уж дряхлых. Годился любой, кто мог удержать хворост.
Им спешно заваливали рвы у столицы.
Первые монгольские разъезды вышли к городу весной (1232 г.), ужасаясь от размеров столицы. Превышавших самые невероятнейшие рассказы. Огромный и без того Кайфын разбухал толпами беженцев. К началу осады население достигало 1 470 000 человек. Чуть более или чуть менее.
Даже для Субедэя это было слишком. Город настолько большой, что военачальник проскакавший полмира, рядом с ним казался себе котенком. Но воображение воображением, а делать надо. Снаружи закипела работа. Тем более, что разноголосица была и внутри. Государственная верхушка давно разделилась на партии войны и мира. А появление врага у ворот заставило тех и других заявлять свою точку зрения открыто.
Большинство так или иначе склонялось за мир.
Большинству всегда умирать не с руки, да и вообще от войны устали. Тошнило от неё всех. Поэтому посланников Угедэя с требованием
Выдать академика Чжао-Бин-Вынь, Ян-Шен-гун, Кхун-Юань-Цо (потомок Конфуция) и проч., всего двадцать семь фамилий (академическая элита). Также семейства поддавшихся монголам (перебежчиков). Жену с детьми Генерала Ира-Пуа, швей и сокольников.
А требования решили удовлетворить. Вдобавок Император отсылал к Великому Хану группу высших сановников-парламентеров. И своего старшего брата - Ваньян Окэ, в качестве заложника и жеста доброй воли. Тогда то противоречия имевшиеся внутри, обозначились явно. Место принца крови попытался занять Миго-Гун-Шэу-Сунь, дядя сына Неба. Явившись к Племяннику ввиду царедворцев, он указал на неопытность Ваньян Окэ, попросив полномочий себе. Допустив публичное несогласие с кадровым решением первого лица, с фактическим обвинением в саботаже мирных переговоров.
Отказ был твердым, но вежливым. Большего (кишки выпустить) Император позволить себе уже не мог, что также значения ему не добавляло.
Переговорная кутерьма продолжалась, а Субедэй времени не терял. Монголы заваливали рвы, а китайцы не решались их обстреливать. Хотя возможность была. В городе находилось 40 тыс. кадровых войск, 40 тыс. воинов из других гарнизонов и 30 тыс. мобилизованных. Всего 110 тыс. солдат, которым горожане оказывали всеместную помощь. Еще Кайфын рассчитывал на 100-тысячный корпус генерала Вушань. Неудачливого, но упорного военачальника, готового деблокировать город любой ценой.
Можно сказать, что именно наличие Вушань был последней ниточкой, связывающей Императора с жизнью. Больше никто из верхушки не желал умирать за сына Неба. Командующий обороной генерал - Ваньян Баксань запретил китайцам отстреливаться. Монгольский обычай истреблять сопротивляющийся город был усвоен и лишний раз раздражать степняков не хотел никто. Командующий тянул. Пока посольство достигнет Степи. Пока примут его, примут решение. А там уже как-нибудь рассосется.
Субедэй не ограничивался ничем. Кропотливо заваливал валы, срывал земляные укрепления, подбирался к стенам.
На упреки посыльных пожимал плечами.
Я получил повеление осаждать город. Другого ничего не знаю.
Император понимал, двор не прочь всё закончить. Последнее (и единственное) препятствие к миру - он. Каждый (почти) что-то да приготовил, кого-то спас, на что-то надеялся. Всем хотели, все собирались жить. Не так хорошо как раньше, но и не так плохо как сейчас. Все искали какого-то будущего и только одному человеку, ни в каком будущем не было места.
И никакому будущему не было места с ним.
А в таких случаях люди обычно становятся прошлым.
Император не сомневался, торг ведется за его спиной. И он единственная цена, которую будет вынужден заплатить каждый, кто бы не торговался с монголами. Удобнее всего для всех, чтобы всё случилось само. Он поперхнулся, не проснулся, поскользнулся. Небо забрало своего сына и живущие на земле вернулись к делам. Во дворце сделалось невыносимо душно. У Императора оставался единственный выход.
Представление началось в квартале Чжэу-Цао вблизи местного рынка. Было грязно, моросил дождь, от плаща сын Неба отказывался.
Все воины без плащей, как же надену я его?
Падали на колени, роняли жито, наперегонки выражали почтение. Начался переполох, полились слёзы, на землю сыпались зерно и бобы. Заботливый Император подавал знаки, убеждал людей не падать в грязь. Народ получил отеческое утешение, а после сын Неба встретил случайных солдат. Они о чем-то горячо спорили, а когда Ай-Цзун вежливо поинтересовался, объяснили:
Монголы заваливают ров и сделали половину работы. А наш главнокомандующий Баксань отдал приказание не пускать в них ни одной стрелы, опасаясь разрушить мирные переговоры.
Какой это расчет, если рассудить здраво?
Выслушав старшего, сын Неба успокоил людей.
К монголам он отправил старшего брата. Если они не согласятся на мир, он сам отдаст приказ возобновить сражение. И.. тут же этот приказ отдал. Лучники ударили по монголам, чей кровью отныне повязаны были все.
Да здравствует Император! Умрем в бою с врагами!
Но восторг разделяли не все. Тысячник Лю Шэу остановил императорского коня и заявил прямо:
Премудрый государь! Не верь коварным вельможам. По искоренении злонамеренных, монголы сами отступят.
Предостерегая от обострения войны.
Его хотели избить, сын Неба остановил расправу. Начавшаяся резня с монголами и несколько сот (тысяч) жизней дали отсрочку в год.
Монголы расставили камнеметы, швыряя огненные горшки и осколки жерновов в город. Их баллисты делались из бамбука, быстро и без усилий. По сотне приспособлений обстреливали столицу с каждой из сторон. Чжурчжени построили свои катапульты, разобрав колоннаду дворцов. Массивные, мощные сооружения бившие далеко, но менее точно.
Мало-помалу монголы разделались с ними прицельной стрельбой.
Начался штурм, продолжавшийся до 16 суток. Осаждавшие подбирались к стенам, спасаясь в будочках из воловьей кожи от стрел. Добравшись до укреплений они делали подкопы и разламывали их молотками. Стена из хулаогуаньской глины оказалась неприступной для баллист, но перед человеческими руками преклоняется любой материал.
Чжурчжени швыряли по монгольскому стану пороховые горшки и такие же стрелы. Они истребляя всё на десять шагов вокруг. Насквозь прожигали доспех и оставляли ужасные раны. Горшочки поменьше на веревках спускались вниз. Тут их и запаливали, сжигая воловью защиту и штурмующего осла. Огненный бой не пришелся по вкусу. Монголы воинов берегли и Субедэй решил отступить. От удивленного полководца прибыл посланник с вопросом
Между двумя государствами открыты мирные переговоры.
Должно ли в то же время производить войну?
Приказав разворотить могилу старой Императрицы. Чьи останки выволокли на свет, показав властителя неспособным ни уберечь гробы предков, ни отмстить за них. Наибольшее доказательство беспомощности для китайцев. Но и на такой мир пришлось соглашаться на мир. Монголам устроили пир. Накормили, напоили, до отвала. Субедей отвел войска к Хуанхэ, в Кайфыне стало обживаться посольство степняков. Придворные прятали в улыбках ножи.
И только далекий генерал Вушань вселял предостережение и надежду.
Перед тем как пойти дальше остановимся на бегстве сына Неба в народ, с попыткой стать ему не символом, а вождем. Ситуация поражающая разные страны, где руководитель не может опираться на государственные институции. Не доверяет им, заменяя кругом лиц, который постоянно сужается. А с народом пытается взаимодействовать напрямую, оставляя элиты с этим фактом.
Любовный треугольник или треугольник Карпмана, если угодно.
Для зарождающегося общества вождизм является обычным процессом. С естественным лидерством природного харизмата, признанного массой. Для устоявшихся же выступает признаком вырождения. Знаменуя вторичную варваризацию, примитивизацию социокультурной жизни. Искусственное упрощение, достигших сложности форм.
Где правитель апеллирующий к народу, минуя элиты и управленцев. Напоминает электрика, напрямую соединяющего фазу и нуль. Прямой контакт, что приводит к короткому замыканию. И длится недолго, пока не выгорит всё. Тем более, что обратная связь давно утрачена. Под народом понимается представление о нём в своей голове.
И любой разговор сводится к представлению.
Цзиньские власти успели забыть, что навязывать свою волю, не значит выражать общую. И о том, к чему это их привело, сказано ниже.
Ищи человека
Избирающий голое насилие, остаётся перед ним голым.
Объявив новые времена обновленный Император торопливо убирал старые формы и выводил наверх новых людей. Пышный церемониал сменяла нарочитая простота обращения. Подчеркивающая близость сына Неба к народным массам. Опрощение подчеркивал каждый жест, каждое слово. Вскоре Государь поднялся на ворота Дуань-мынь и обратился с манифестом:
Объявил прощение. Обнародовал награду чиновникам и разночинцам, которые смогут отбить важный город. Сделал угощение и награду войскам. Уменьшил свой стол. Отменил ненужных чиновников. Отпустил девиц из дворца. Запретил именовать себя премудрым в докладах.
Слова: премудрый указ, заменил словом: предписание.
Революция сверху, как она есть.
Разночинцы, суровые солдаты, простой народ и у них во главе лаконичный диктатор. Не признающий кроме родины никаких жен и никаких мыслей. Монарх-монах. Монарх-пролетарий. Сановники и генералы приутихли, позволив Императору набить шишек. В своих альма-матер, академиях государственной службы Лояна и Кайфына, они хорошо изучали этот процесс.
Который китайская история уже не раз знала.
Тирания, упрощение форм (вторичная варваризация) - необратимый путь. Промежуточных остановок он не знает. Их на нём нет. Государственные институции превращаются в декорации дешевого театра. Государство в преступное объединение. Преступное объединение в банду. И уже её участники добивают друг друга, если их не добьют извне.
Чиновники наблюдали воочию всё, что разбирали на семинарах.
Муниципалитеты возглавили новые управленцы, неспособные ни управлять хозяйством. Ни (хотя бы!) мешать управлять им. Жара, грызуны, скученность привели к появлению неизвестной болезни, что целыми улицами выкашивала столицу. Один из ученых насчитал 900 000 гробов за три месяца. Это была одна из причин отступления Субедэя. Монголы провели лето в прохладных долинах реки, где зараза их не коснулась. Бедствия горожан не закончились.
Как наглеет всегда (и везде), где перед ней заискивают. Ласкательные речи сына Неба дурным образом воздействовали на воинские сердца. Солдаты называли себя его детьми и его подчиненными. Неохотно выполняя приказы других начальников, своих непосредственных командиров. Дерзили. Выбирали вожаков из среды. Ничем не занятые слонялись по улицам, задирая людей и выискивая измену. Наконец, некто Шен-Фу - главарь солдатской шайки, ворвался на монгольское подворье и умертвил посла.. Тхин-Цин.
Преступление сын Неба оставил без последствий. Не имея ни желания, ни сил останавливать беззакония и самоуправства. А то и прямо поощряя их. Убийство парламентеров сжигало мосты, окончательно связывая судьбу горожан с судьбой его персоны. Если на сопротивление, монголы могли посмотреть сквозь пальцы, то за посольство вырубали города. Как требовал обычай и Яса. Так бы и случилось, если бы не Елюй Чуцай, но это мы вперед забежали.
Во власти началась неразбериха.
Новые боролись со старыми. И в стране лишенной грамотного управления, проявлялось такое зло, что и монголы казались меньшим. Долго так продолжаться не могло, и не продолжалось. Всё решили боевые действия.
Генерал Вушань двинулся спасать столицу с юга, ведя 100 000 солдат. Преимущественно дезертиров и остатки разбитых ранее войск. На помощь ему было предписано идти генералам-губернаторам Ваньян Сэлэ и Ваньян Хушаху. Непосредственно из Кайфына выдвигался герой обороны - генерал Хэси. Соединись все и китайские силы вырастали до двух сотен тысяч мечей. Достаточно, чтобы Империя Цзинь еще могла на что-то рассчитывать.
Но монголами командовал Субедэй. И кто бы дал китайцам соединиться.
Первыми разбежались солдаты Ваньян Сэлэ. Степнякам и драться не пришлось. Корпус генерала спешил к столице и встретившись с туменами у речки Дзин-Шуй спешно рассеялся. Следующими исчезли люди генерала Вушань, на которого так рассчитывала Империя. Не маячь он вдали призрачным ожиданием, для Императора всё закончилось бы годом раньше. С лучшим исходом кстати. Но, что было, то было. Что есть, то есть.
Войска Вушань ждали корпус Сэлэ у горы Мэй-Шань-Дань. Крепком месте с восточной стороны крупного города Ми-Сянь, обеспечивавшего бесперебойное снабжение. Монголы блокировали лагерь, но не могли подступиться. Это и не требовалось. Едва известия о бегстве Ваньян Сэлэ достигло солдат, стотысячное войско как ветром сдуло. Генерал Хэси со своей стороны решил отложить героизм до завтра, и вернулся в Кайфын без обозов. Всё.
Пришло время разбирать ошибки и отвечать за них.
Война, мор, голод. Старые вопросы, что с ними делать новый Император не знал. Кончилось тем, что созвали Общий Совет из старых людей и новых. Где сын Неба пытался уравновесить позиции, оставляя последнее решение за собой. Главным или единственным пунктом повестки было бегство в Гуй-Дэ. Слово взял Секретарь Бай-Хуа.
Старый человек, опытный царедворец, изложил дело как есть:
Гуй-дэ хотя и крепок, но когда издержан будет хлеб, то останется ожидать смерти. Отнюдь не следует туда отправляться. Субут стоит в Жу-Чжоу. Судя по настоящему положению дел, надлежит прямо идти туда. И в один раз решить все. Лучше сразиться на половине пути, нежели в Жу-Чжоу. Лучше сразиться за городом, нежели на пути: ибо в нашей армии уже мало и хлеба и силы.
Чем далее уклоняться от столицы, тем более будут уменьшаться съестные запасы. Лошади будут питаться подножным кормом. Дела чем далее, тем будут затруднительнее. Если бы наши войска улучили случай сразиться, то одним сим походом решили бы судьбу государства.
Сим образом можно вне ободрить дух в войсках. Внутри подкрепить надежды жителей столицы. Не для чего следовать плану уклонения и переселения. Люди обыкновенно имеют привязанность к дому и едва ли охотно пожелают следовать за нами. Надлежит основательно обдумать сие.
Если отбросить вкрадчивые обороты, Секретарь говорил:
Иди и дерись.
Объявив об отъезде Совету. Кадровые офицеры возражали. Такой шаг воспримут как бегство, после чего управление рухнет окончательно. В ответ Государь объявил кадровые решения. Назначив командирами конницы, пехоты и главным военным советником выходцев из народа.
Эти люди не знают как бороздник (мотыгу) удержать, а им государственные дела поручают.
Съязвил вице-министр Нэйцзу Эньчу.
Один из самых заметных (и наглых) простолюдинов Гуань-Ну вскинулся:
Если министры и генералы так хороши, для чего нас пригласили?
Вертеть головой, смотря то на тех, то на других.
Всё, что оставалось сыну Неба. Ночью он убежал. Подробности бегства, судьбы города, его судьбы, ожидают читателя в следующем, последнем (для Янь Ши) рассказе о конце Царства Цзинь.
Пока кисть китайского темника на монгольской службе еще крепка и его чернильница полна туши. Неужто ты (дружок) думаешь, я про тебя забыл. Или у киданей ты выбыл из списков? Или Небо забыло про того парня.
Сейчас, когда мы у ворот Кайфын. Наши кони сыты, наши солдаты светятся благодушием. Что тебе сейчас делать? Сейчас, немедленно, ищи человека, которого ты можешь спасти. Это и станет твоим спасением. Кому бы ты не служил, послужи Небу и заслужи снисхождение.
Но что люди скажут? Что люди подумают!
А ты не о людях думай, а о себе.
Каким бы замкнутым не казался круг, из него пора выбираться.
Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU