Новелла «Масло на холсте», том 4, глава 75
Лука вернулся в комнату довольно быстро.
Он принёс и лён, и плотную бумагу, даже позвал его по имени, но реставратор не обернулся. Лишь смотрел на старый лист в своих руках, слегка приоткрыв рот.
— Я принёс то, что вы просили.
Парень открыл ящик и бросил Луке нитриловые перчатки. Тот поймал их и, натягивая, шутливо заметил:
— Не думал, что принесённое мной окажется настолько важным.
От поспешно брошенных ему слов мужчина вскинул голову. Тоджин осторожно поднял лист, который держал в руках.
Уточнения не последовало. Однако аукционист был достаточно сообразителен, чтобы сразу понять, о чём речь.
Он продолжал смотреть на парня, словно ожидая, пока тот скажет прямо.
— То, что мы всё это время искали.
Кончики пальцев Тоджина едва заметно дрожали, и поднятый им старый лист затрепетал.
— Акт передачи, по которому «Игра воды» перешла от синьоры Орсини к Марисе.
— Думаю, да. Внизу есть подпись и печать.
Реставратор протянул документ Луке. Тот взял его руками в перчатках и принялся внимательно читать. Лицо в процессе стало серьёзным.
— Да. Это он. Документ о передаче.
С губ аукциониста сорвался тяжёлый выдох облегчения.
Они начали с кабинета, потом обыскали дома синьоры по всей Венеции, заглянули даже в дом синьоры Лён и перерыли летнюю виллу.
Мужчина запрокинул голову и коротко рассмеялся. В смехе оставалась растерянность, но куда сильнее ощущалось облегчение.
— Не думал, что ради этого придётся что-нибудь сломать.
— В любом случае теперь мы точно знаем: документ есть. И главное — нашли его до аукциона. Это уже хорошо.
Но Тоджин, всё ещё сидевший за столом, выглядел далеко не таким радостным. Он несколько раз моргнул, на мгновение прикусил нижнюю губу и начал:
Парень молча опустил взгляд на бумагу, которую держал в другой руке. На первый взгляд она отличалась от первого документа, но была свёрнута в такой же тугой рулон.
Несколько мгновений реставратор просто смотрел на неё, а затем произнёс:
— У Марисы точно не было дочери?
— Вы говорили, что у неё не было детей.
Когда-то они стояли вместе перед одной картиной — «Любимая моя дочь», той самой, которую Тоджин называл своей любимой. Тогда они говорили о ней, и у Луки остались от того разговора довольно приятные воспоминания. Но сейчас эта тема возникла настолько внезапно, что казалась совершенно неуместной.
К тому же в данный момент мужчина был не расположен поддерживать подобный разговор.
— Если вы решили поддразнить меня этим…
— Вряд ли её дочь звали бы Лукой.
— Тоджин. Простите, но сейчас мне совсем не до таких шуток.
С этими словами аукционист посмотрел на него. В круглых глазах реставратора, обычно таких живых и выразительных, читалось явное замешательство. Тот несколько раз запнулся, не зная, как начать, а потом с трудом произнёс:
— Мариса…пишет, что отдаёт картину своей любимой дочери.
Смысл сказанного не укладывался в голове, и его приоткрытые губы так и не сомкнулись.
Совершенно немыслимо. Пока Лука пытался уловить связь, казалось, само время остановилось.
Тишину нарушил Тоджин. Он поднялся и протянул мужчине второй лист.
— И вот здесь, под именем этой дочери…кажется, ваша подпись.
Аукционист взял документ. Указательный палец парня указывал на самый низ страницы.
Там действительно стояла подпись Луки.
Если, конечно, это вообще подходило под определение.
— Похоже, вы тогда ещё под стол пешком ходили.
На бумаге детской рукой, едва способной как следует держать ручку, старательно было выведено: «Лука Орсини».
Лука будто окаменел. Ни одна мышца на лице не дрогнула — он лишь неподвижно смотрел на тонкий лист бумаги.
— Если это действительно написали вы…синьор Орсини, может, хоть что-нибудь помните?
— Не знаю. Но одно скажу точно: тогда я находился ещё в таком возрасте, когда едва ли мог нормально прочитать подобный документ.
Он произнёс это, по-прежнему не отрывая взгляда от бумаги.
— Она могла сказать вам, что собирается подарить картину. Не исключено, что вы просто этого не помните.
Проговорил Тоджин так, словно цеплялся хотя бы за малейшую надежду. Лука слегка покачал головой.
— Вот что я помню совершенно точно. В тот день, когда Мариса купила калейдоскоп на аукционе, она сказала, что подарит мне именно его, а не картину. Когда я достигну её возраста.
— Но вы же сами прочитали. Здесь речь не о калейдоскопе, а об «Игре воды». И возраст тоже указан.
Если вкратце, в документе говорилось, что право собственности на картину переходит к получателю в день его тридцать четвёртого рождения.
Тридцать четвёртый день рождения.
— Она всегда умела всё откладывать, но не думал, что даже подарок на день рождения, оставленный после смерти, опоздает на целый год.
Тоджин лишь молча приоткрыл рот. Насколько он знал, Луке уже исполнилось тридцать четыре. А значит, согласно документу…возраст, по достижении которого картина должна была перейти к нему, уже наступил.
Разумеется, сам документ имел спорный характер.
— Но почему она написала именно «дочь»?
— Очередная выходка Марисы. Я столько их повидал, что уже даже не удивляюсь.
Аукционист с раздражением выдохнул. Пальцы, сжимавшие документ, напряглись, и реставратор поспешно забрал у него оба листа и аккуратно положил на стол.
— Бумага ни в чём не виновата. С такими письменными источниками нужно обращаться осторожно.
Кажется, Лука его даже не услышал. Он и не пытался скрыть раздражение, явно адресованное Марисе.
— Шутки шутками, но всему есть предел. Особенно когда речь идёт о документе…и на кону далеко не пара монет.
— Может, она написала это тогда…когда ещё не собиралась умирать. Думала, что позже, когда вы достигнете нужного возраста, просто переоформит его.
Тоджин говорил запинаясь. Просто ему вдруг пришло в голову, что всё могло быть именно так. Даже если Мариса страдала от депрессии, разве человек думает о смерти каждую минуту? Наверное, временами она всё же представляла далёкое будущее, шутила и смеялась.
Только закончив, он понял, что сказал лишнее.
Пожалуй, не ему было рассуждать о таком с человеком, потерявшим близкого. Осознав это с запозданием, реставратор осторожно покосился на мужчину.
— Я просто…думаю, что такое развитие событий никто не отменял.
Лука прищурился и молча посмотрел на него. Не понимая, что означает этот взгляд, парень сглотнул и поспешил продолжить:
— К тому же…если отбросить странность с «дочерью», в остальном документ выглядит вполне настоящим. Вот, даже подпись синьоры стоит — как опекуна получателя.
Тоджин уже видел документы о дарении, которые ему показывал Лука, поэтому примерно представлял, как они должны выглядеть. Сам бланк ничем не отличался от прежних: всё было оформлено чётко и аккуратно.
Мужчина слегка покачал головой.
На другом документе, где говорилось о передаче картины от синьоры Марисе, рядом с подписью действительно располагался красный оттиск.
— Печать имеет юридическую силу?
— Не сама по себе. Но во внутренних семейных документах её всегда ставили рядом с подписью. Это означало одобрение главы семьи. Так делали постоянно, поэтому отсутствие печати сразу выдаёт документ как неподлинный. Вот почему в семье столько шума поднялось из-за перстня.
— Скорее всего, это дело рук самой Марисы. Она лучше всех умела подделывать подпись бабушки, и никто никогда не замечал. А бабушка не стала бы подписывать подобный шуточный документ.
Будь его подлинность неопровержимой…всё стало бы гораздо проще.
Тоджин провёл ногтем большого пальца по коже. Горло сдавило, и голос сам собой поутих.
— Раз он фальшивый только потому, что на нём нет печати…что, если сделать его настоящим?
Он сам не поверил, насколько легко эти слова соскочили с языка.
Парень слегка прикусил нижнюю губу, затем добавил:
— У меня ведь…есть тот перстень с печатью.
Он не слишком хорошо разбирался в итальянском законодательстве. Но если на уже существующий документ поставить печать, которую ему лично передал её владелец…неужели это настолько ужасно?
От одной этой мысли сердце уже колотилось так, что становилось ясно: ничего безобидного в данном поступке нет.
И всё же он медленно продолжил:
— Для полноценной передачи, скорее всего, нужны оба документа, так что снять сургуч с одного и перенести на другой не получится…но можно найти похожий сургуч того же периода. Сделанный тогда же, хотя бы лет тридцать пять назад. Если его расплавить и поставить печать, содержание углерода от этого не изменится, так что даже если вдруг кто-то решит провести экспертизу — хотя вряд ли до неё дойдёт — проблем не будет. Найти сургуч точно того времени будет непросто, но я уверен, что смогу.
— Если поставить на нём ту самую печать и представить оба документа…тогда картина точно отойдёт к вам, разве нет? Пусть всё это и было шуткой, но подпись на документе всё равно стоит.
Голос Луки прозвучал тихо, со вздохом. Он смотрел на реставратора сверху вниз, и на лице его смешались недоумение и раздражение.
— Вы ведь понимаете, что, если всё пойдёт не как задумано и дело в итоге дойдёт до суда, один неверный шаг — и вас могут обвинить в подделке документов?
— А вдруг дело примет серьёзный оборот и документ отправят на тщательную экспертизу? Что будете делать, если тогда всплывёт ваше имя?
— С чего бы ему всплывать? И даже если документ отправят на экспертизу, я смогу сделать так, чтобы никто ничего не заметил…
— Сейчас вас считают моим любовником, а значит, вы уже заинтересованная сторона. Ваше имя всплывёт в любом случае.
Это прозвучало не как предположение, а как неоспоримый факт. Взгляд парня заметался.
— К тому же Клаудио теперь следит за всем особенно пристально. Если вы вдруг начнёте разыскивать сургуч тридцатипятилетней давности, это тем более привлечёт внимание. А если вдобавок среди ваших вещей обнаружат перстень с печатью, тогда…
— Вы реставратор, поэтому должны понимать всё лучше остальных. Когда речь заходит о любой подделке или фальсификации, представитель данной профессии одним из первых оказывается под подозрением. Вы что, решили окончательно переквалифицироваться в фальсификаторы?
Да, во всём, на что указывал Лука, прослеживалась логика. Настолько очевидная, что даже возразить было нечего.
«Но рассмотрен всё-таки худший из возможных сценариев».
Однако даже это не смогло подавить внезапно поднявшееся в нём желание возразить.
— И всё же мне кажется, что это лучший вариант.
Тоджин верил, что другого способа попросту нет. Он готов был спорить, что слышалось в его тоне, однако аукционист в ответ только отрицательно покачал головой.
— Я понимаю, что это довольно опасно. Но сейчас…
— Тоджин. Для начала, я не дочь Марисы.
Уж это он и без того прекрасно знал.
— Не думаю, что сейчас подходящее время цепляться за подобное из гордости. Если проблема именно в этом, здесь ведь ваше имя тоже совершенно ясно написано.
— Я говорю о том, что независимо от наличия печати в документе есть моменты, за которые можно зацепиться, если я попытаюсь на его основании заявить права на «Игру воды»…
Договорив, Лука замялся и лишь после короткой паузы с трудом продолжил:
— Проблемы начнутся уже с того, что Мариса назвала меня своей дочерью. Объяснения, что это просто ласковое обращение или прозвище, никто не примет. Из-за её…психического состояния.
— Да, она была не совсем здорова, но какое отношение это имеет к акту передачи?
Тоджин не так уж много знал о болезни художницы. Но всё же понимал, что расстройства настроения вроде биполярного — не то же самое, что заболевания, при которых человек видит галлюцинации, слышит голоса или страдает бредом. Лука наверняка знал не хуже него, однако с губ мужчины сорвался безрадостный смешок.
— Не делайте вид, будто не в курсе слухов про Марису, Тоджин. Как думаете, откуда они вообще взялись?
— Большинство россказней о моей тёте распустил этот проклятый фонд Марисы.
Губы аукциониста тронула кривая усмешка. Хотя усмешкой это всё же назвать было трудно — он лишь дёрнул уголком рта.
— Они разносили истории о том, что перед смертью Мариса якобы порезала картины и совсем обезумела. Скандалы вокруг художника только поднимают стоимость его работ.
Парень приоткрыл рот, но так ничего и не сказал.
Возможно, ему было бы проще слышать в его голосе гнев. Вместо этого Лука говорил медленно, равнодушно, словно рассказывал о чём-то совершенно постороннем.
— Если начнётся спор о праве собственности на «Игру воды», моя любящая семья способна заявить вещи и похуже. Одной её болезнью они точно не ограничатся. А если к тому времени картину уже представят публике…эти люди и вовсе перестанут считать Марису членом семьи.
Если картину представят публике как полагается, вместе с ней раскроют и процесс реставрации. А значит, рано или поздно может всплыть и набросок под слоем краски.
Синьора с округлившимся животом.
Для тех, кто ничего не знает, это останется всего лишь слухом. Но подобные слухи распространяются именно потому, что звучат достаточно скандально. И Тоджину было нетрудно представить, какие лица сделают родственники Луки, услышав подобное.
Он посмотрел на мужчину, который прижал пальцы к виску, и тихо сказал:
— «Любимая моя дочь» ведь тоже написана с вас. Значит…допустимо сказать, что слова про дочь не обязательно нужно понимать буквально. Что это могло быть каким-то ласковым обращением. Есть картина, здесь под вашим именем стоит подпись…разве доказательств недостаточно?
— В семье все знают, что на той картине изображён я. И что Мариса иногда называла меня так ради забавы.
— Иными словами, кроме семьи об этом не знает никто.
Договорив, Лука легко коснулся пальцем документа.
— А значит, и подтвердить сей факт, кроме родственников, некому. Для моей семьи куда естественнее было бы придумать историю, будто у Марисы действительно существовала дочь по имени Лука, но она уже умерла, поэтому получать наследство некому.
Некоторое время в комнате стояла тишина.
Документ, который они искали несколько месяцев, обнаружился до смешного просто. Казалось бы, стоило радоваться, но всё только запуталось ещё сильнее.
— Нужно ещё подумать…но, скорее всего, проще всего будет избавиться от обоих документов. Как можно скорее.
В голосе Луки слышалось сомнение.
Похоже, и ему самому это решение не казалось до конца правильным.
Хотя Тоджину не так уж часто приходилось иметь дело с договорами, кое-какой опыт у него всё же был. Именно поэтому его и не покидало ощущение, что здесь что-то не сходится.
— Раз документ о передаче существует. Раз он есть, разве такие бумаги не составляют в нескольких экземплярах? То есть мы нашли экземпляр, который хранился у Марисы. Тогда у синьоры тоже может быть свой.
— Теперь, когда мы знаем, что документ о передаче действительно есть…да, вполне возможно.
Лука задумчиво протянул слова и провёл рукой по подбородку.
С тех пор как они нашли «Игру воды» и Тоджин заключил с ним тот странный договор, прошло уже немало времени. Они искали эти документы повсюду, как одержимые, но так ничего и не нашли. Поэтому реставратор прекрасно понимал, насколько мала вероятность, что теперь экземпляр синьоры вдруг возьмёт и объявится.
«Но если он всё-таки найдётся…»
От одной мысли об этой маловероятной возможности его пробрала дрожь.
— Если вдруг обнаружится экземпляр синьоры, тогда…мне кажется, даже этот поддельный документ лучше сохранить, чем остаться вообще без него. Разве нет?
Сам по себе он едва ли давал им какое-то преимущество. Но если учитывать возможные последствия, уничтожать его сейчас слишком рано. Лука и без долгих объяснений понимал это куда лучше Тоджина.
До этого момента всё было хорошо.
Пока он, задумчиво поглаживавший подбородок, не добавил:
— Тогда пока подержите оба документа у себя. Вы не против?
— Ну почему сразу «с ума сошёл»?
— Не хочу. Нет, так не пойдёт. Я не смогу.
Два документа реставратор с величайшей осторожностью уложил на лён и плотную бумагу, опасаясь повредить их даже сквозь перчатки. Теперь же спрятал руки за спину, словно перед ним лежало нечто смертельно опасное.
Лука наклонился, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Я же говорил вам, ваш кузен постоянно ко мне цепляется.
Парень просто не знал, каким словом описать скользкую манеру Клаудио общаться, поэтому выбрал первое подходящее. Да, не самое точное. Он и сам это понимал, но стоило Луке прищуриться, как Тоджин коротко вздрогнул.
— Ух…я не в том смысле. Вы прекрасно понимаете, о чём я. И вообще, с чего вы мне настолько доверяете?
— Вы ведь сами сказали, что вы на моей стороне.
Аукционист не отводил от него глаз. Под тяжестью этого пристального взгляда реставратор вдруг почувствовал себя некомфортно.
Растерявшись, он несколько раз моргнул. В горле мгновенно пересохло.
— Ну…да. Конечно. Я на вашей стороне, синьор Орсини.
— Насколько я помню, другая сторона тоже Орсини.
Мужчина тут же придрался к обращению.
«Он просто хочет, чтобы я назвал его по имени».
Теперь парень без труда уловил слабую надежду, мелькнувшую на лице Луки. После недавней попытки соблазнить его одним лишь обращением по имени догадаться о его желании не составило труда.
«Даже сейчас ему этого хочется?»
Не желая уступать, Тоджин широко раскрыл ладонь и указал ею на Луку.
— Всё так. Я на вашей стороне.
— На моей стороне…что ж, и так звучит неплохо.
Довольное выражение на лице мужчины почему-то раздражало. Реставратор слегка толкнул его раскрытой ладонью в грудь. Лука, конечно, даже не сдвинулся с места, но попытка была сделана, и Тоджин тут же отдёрнул руку.
— А кто говорил, что нет? Но ведь всякое может случиться.
— Вы сами говорили, что семья вашего кузена связана с мафией. А если…меня похитят и начнут угрожать, что бросят в воду? Я ведь даже плавать не умею…
«Игра воды», конечно, была очень важна. Но если бы посреди чёрного моря речь зашла о собственной жизни, хватило бы ему стойкости не отдать документы?
«Вот в этом я совсем не уверен».
Нагромождая одно предположение на другое, он в итоге дошёл до совершенно крайних сценариев.
Послышался короткий смешок Луки.
— Ну хорошо. Если вам пригрозят, что бросят в воду, отдавайте документы. Я вас за это винить не стану.
— Неужели вы думаете, что я потребую от вас рисковать жизнью ради каких-то бумаг?
Если от конкретных бумаг зависел аукцион на сотни миллиардов, разве нельзя допустить и такое? Тоджин с недоверием посмотрел на него. С одной стороны, слова были совсем на него не похожи, а с другой — как раз очень в его духе.
Мужчина тихо рассмеялся и покачал головой.
— А когда всё закончится, первым делом научу вас плавать. Как следует — начиная с дыхания в воде и заканчивая ночными заплывами.
— Ладно. Но давайте поговорим об этом уже после того, как всё закончится. В любом случае я не хочу хранить у себя документы. Сейчас речь именно об этом.
Тут Тоджин отступать не собирался. Увидев его решительное выражение, аукционист словно смирился и ткнул указательным пальцем в один из листов.
— Тогда этот документ останется у меня. А вот эту…чёртову бумажку Марисы про «дочь» возьмёте вы.
Такой вариант показался лучше прежнего, но всё равно не радовал.
— А нельзя вам просто забрать оба документа и самому с ними разобраться?
— Это называется разделением рисков. Команда для того и нужна, чтобы делить ответственность. Да и рискуете здесь не только вы, но и я. Если кто-нибудь решит меня утопить, я тоже просто отдам документ.
— Вы же говорили, что хорошо плаваете…
Тоджин ещё немного поворчал, но после таких слов продолжать отказываться уже не мог.
← предыдущая | следующая →
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: бота или boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, фотки, аудиодрамы, дорамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).