Новелла «Масло на холсте», том 4, глава 72
Наверное, всему виной была бессонная ночь. Или алкоголь. Реставратор с трудом удерживал уплывающее сознание.
— Я ведь рассказывал вам…что раньше писал картины. Ещё когда учился в университете, в Корее.
Смысл вопроса дошёл до него не сразу. Несколько секунд парень недоумённо смотрел на Луку, а потом раздражённо поморщился.
— Да что вы такое говорите? Он же мужик лет пятидесяти. Не несите ерунды. Он меня даже не помнит.
— Не делает. Он правда меня не помнит.
В глазах Ким Гона он оказался всего лишь каким-то незнакомым студентом. Почему-то именно это кольнуло больнее всего. То, что для другого человека являлось сущим пустяком, до сих пор не отпускало его.
— У меня была работа, которую я очень хотел создать. Картина. Я с самого начала порывался написать полотно, где время не имело бы значение. Но чем больше я пытался вложить такой смысл…тем сильнее всё запутывалось. Я уже и сам перестал понимать, что именно создаю. Восточную живопись. Западную. Живопись ли вообще…или уже что-то ближе к скульптуре.
Почему-то Тоджин не мог рассказать об этом, глядя Луке прямо в глаза. Он смотрел куда угодно: на узор древесины на столе, на заметно опустевшую бутылку вина.
— Я стремился сделать всё хорошо…а он к тому моменту уже обрёл известность в Корее. Поэтому после лекции я дождался его и спросил, что он думает. Стоит ли мне продолжать.
Возможно, уже тогда было ошибкой спрашивать его мнение. Словно оно вообще что-то значило. Но в тот момент парень считал, что ему повезло. Ким Гон всё-таки уделил время и посмотрел на принесённые им наброски. Задал несколько вопросов. Похвалил. Польщённый Тоджин тут же выложил ему всё: в каком направлении собирался развивать работу, какие сделал эскизы и какие растворы планировал использовать. Художник внимательно выслушал и дал короткий совет. Идея хорошая, но лучше вернуться к ней позже, когда он сможет точнее раскрыть тему. Сказал, что из него может получиться достойный художник. Что ему интересно посмотреть, к чему всё приведёт. Что Тоджин тогда почувствовал?
«Обрадовался комментарию, что идея годная…»
Подумал, что нужно стараться ещё сильнее.
Он вдруг осознал, что затянул с ответом. Корить себя представлялось бессмысленным, но вырваться из оцепенения оказалось сложно. Лука, всё это время молча ждавший, тяжело вздохнул — чуть ли не со стоном.
— Картина вне времени, значит…концепция похожа на его «Игру со временем».
«Игра со временем» — серия работ Ким Гона, благодаря которой он вышел за пределы корейской художественной сцены и получил мировую известность.
Картины были написаны маслом, но заимствовали форму традиционной корейской живописи.
К ним прилагалась шутливая история: будто полотна создал голубоглазый художник, несколько столетий назад попавший в Корею после кораблекрушения, а затем их нашли среди моря и гор, в древней гробнице.
То химическими составами, то закапывая холсты в землю. Он устраивал в мастерской маленькое море, позволяя времени, пыли, земле и разрушению оставить на картинах свои следы. Чтобы они выглядели как старые полотна перед реставрацией.
Тоджин тихо рассмеялся, по-дурацки.
Он машинально улыбнулся, а потом прикусил губу.
На влажных губах остался терпкий привкус вина.
Что первым придумал именно он. Что ещё первокурсником, едва поступившим в университет, носился с этой идеей…что, увидев фотографии той выставки, о которой тогда говорил весь художественный мир, он почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Перед ним красовалась работа, словно созданная им самим.
Даже ход мысли оказался воплощён почти точь-в-точь. И кому он мог такое рассказать? Как ни посмотри, выглядело бы просто жалкой попыткой оправдаться.
— Такие вещи почти невозможно доказать.
Лука прав. Это было не просто трудно. Это не имело никакого смысла. Что даже девятнадцатилетний Тоджин тогда прекрасно понимал.
— И неважно, насколько вы принимали меры осторожности. Даже если бы тогда записывали каждый разговор и сохраняли всё так же тщательно, как сейчас…ничего бы не изменилось.
Аукционист сумел разглядеть даже то, что осталось после той истории. Навязчивую привычку всё записывать и фиксировать, родившуюся из чувства вины перед самим собой.
Однажды, когда Тоджин только начинал учиться реставрации в Италии, профессор сказал ему:
«Пусть немного чрезмерная, но всё же хорошая привычка».
Данные слова немного его успокоили.
По крайней мере, в работе реставратора подобная одержимость выглядела не глупостью, а полезной профессиональной привычкой.
— Я всё понимаю. Даже если идеи изначально одинаковые, в итоге имеет значение, кто первым создаст что-то действительно достойное внимание. К тому же стоит появиться известному художнику, как тут же найдутся студенты, которые начнут утверждать, что вообще-то идея принадлежала им. Таких, как я, наберётся сотня. Если не тысяча.
Тоджин глубоко вдохнул. Подобное случалось слишком часто. Настолько часто, что даже не заслуживало отдельной истории. И всё же из-за этого он потерял то, о чём хотел говорить.
— Когда я увидел чужую работу, мне показалось, что мне больше нечего сказать. Будто всё, о чём я хотел рассказать, уже выразил кто-то другой. А значит, мне самому…можно было и не продолжать. Ну а потом, спустя какое-то время, я приехал сюда.
Иногда ему хотелось кричать. Но он не делал этого, потому что знал: ничего не изменится. Он решил начать заново. В новом месте. На новом языке. Делая вид, словно ничего не произошло.
— Для кого-то это настолько незначительная история, что он её даже не помнит.
— Вот поэтому я и не хотел рассказывать. Всё это слишком несущественно. И по-детски.
Италия, а особенно Венеция, где, как говорили, жили самые беспощадные дельцы. Не зря ведь появилась история о венецианском купце.
* «Венецианский купец» — пьеса Уильяма Шекспира, благодаря которой за Венецией прочно закрепился образ города торговцев, сделок и расчёта.
Здесь верили лишь себе. Обман считался естественным, а обманутый — глупцом. Даже личным бухгалтерам и адвокатам не доверяли настолько, что нанимали сразу по двое. Поначалу, ещё не разобравшись в правилах, Тоджин едва не поплатился за то, что слишком легко поверил Луке. И потому невольно думал:
«Насколько же по-детски всё это звучит для того, кто прожил всю жизнь именно так?»
Мелочь. Глупая ошибка юности. Человек, который не сумел защитить собственную работу. И даже не попытался.
«Наверное, это выглядит жалко».
Вот почему Тоджину не хотелось показывать такую сторону себя.
— Всё равно сейчас я здесь. И реставрация мне нравится гораздо больше, чем создание собственных картин. Даже если бы я продолжил писать после выпуска, то, вероятно, пришёл бы в реставрацию. Нет…я почти уверен, что так и случилось бы. Может быть, та история просто немного сократила путь.
Реставрацию он действительно обожал.
Теперь парень понимал: путь, выбранный когда-то лишь как запасной, вполне мог оказаться правильным. Иногда ему даже казалось, что история с Ким Гоном в итоге не стала такой уж большой трагедией. Он снова и снова убеждал себя в этом.
Несчастный случай. Один неожиданный поворот судьбы. Зато именно благодаря ему удалось найти дело, которое он по-настоящему полюбил.
Стоило посмотреть на случившееся под таким углом — и тяжесть внутри понемногу отпускала. Правда отпускала.
Обычная история. Глупая. Таких вокруг сколько угодно.
— Обычной эту историю не назовёшь. И уж точно нельзя сказать, что с таким просто можно смириться. По-детски она тоже не звучит.
От данных слов…и от тёплого прикосновения гладких пальцев, осторожно коснувшихся его щеки…Тоджин едва заметно вздрогнул. Он поднял глаза.
Мужчина, словно пытаясь успокоить его, медленно провёл ладонью по щеке, а затем так же незаметно убрал руку.
«Какое же у меня сейчас выражение?»
На лице Луки впервые читалась растерянность. Он словно не знал, что делать. Совсем не похоже на человека, обычно с такой непринуждённостью находившего ответ на любой вопрос.
Почему-то реставратору захотелось извиниться.
— Вам, наверное, было очень больно.
Лука всегда казался человеком, который с лёгкостью справлялся с чем угодно. Поэтому растерянность мужчины, не знавшего, как произнести даже самые простые слова утешения, совсем на него не походила.
— Да, я уверен…вам пришлось тяжело.
Он смотрел прямо в глаза. И, кажется, отчаянно пытался понять, как теперь быть. Тоджин крепко стиснул зубы.
Всего одна фраза. Такая простая. Но она разом разрушила всё, что он столько времени удерживал внутри. Казалось, тело стало жидким и вот-вот растечётся. Сначала он лишь несколько раз молча кивнул.
Невыносимо больно. Настолько, что он долго не мог нормально спать.
На какое-то время он возненавидел всё, что связано с живописью.
И, глядя на Луку с таким выражением лица…Тоджин вдруг почувствовал странное спокойствие.
Будто рядом с ним можно позволить себе любую слабость.
— Тогда почему вы отчаянно делаете вид, будто всё нормально?
Тяжело вздохнув, тихо спросил мужчина.
— А что изменится от того, что я буду расстраиваться? Мне же…правда нравится реставрация…
Он уже не понимал, что подступает к горлу. Обида. Облегчение. Или всё сразу. Больше не мог различить собственные чувства.
— То, как вы любите реставрацию, в Италии лучше меня не знает никто. Так что убеждать меня в этом не нужно.
Аукционист чуть подался вперёд. Чужое дыхание коснулось кожи. Щёки вспыхнули. Усталость смешалась с алкоголем, а следом нахлынули эмоции. Лука прижал прохладную тыльную сторону ладони к его щеке.
— Что ещё? Я же уже тебе всё рассказал.
Щека под его ладонью дрогнула. Потом медленно расслабилась.
Даже не замечая, что речь парня становилась всё менее формальной, мужчина не сводил с него глаз.
— Не думаю, что из-за какого-то несостоявшегося аукциона вам станет легче.
«Какого-то несостоявшегося аукциона».
Для Луки это означало отказаться от сделки на огромную сумму. К тому же могла пострадать его репутация. Ведь за несколько лет он не допустил ни одного непроданного лота — невероятное достижение для аукциониста.
Но разум давно уже отступил на второй план.
Слова Луки звучали как разрешение злиться, раздражаться и жалеть себя сколько угодно. И хотя бы раз, прямо сейчас, парень хотел дать себе волю.
— Меня тошнит и от этого человека, и от «Игры со временем». А вы взялись за аукцион и только ещё сильнее подняли ему цену.
В голове шумело. То ли от апероля, то ли от глупых чувств, окончательно развязавших язык.
Итальянские слова слетели с губ слишком легко. Без раздумий. Резко.
Он понимал в том числе и то, насколько несправедливо звучит обвинение. И всё же в его волосах оказалась рука Луки.
Парень уже приготовился к лёгкому удару — мол, хватит нести ерунду, приди в себя.
Но пальцы лишь мягко прошлись по прядям.
— Да! Всё из-за вас…нет, подождите. Конечно, не во всём. То есть не полностью…не совсем…
Сознание то и дело прояснялось. Услышав подобное от Луки, реставратор снова испугался, что зашёл слишком далеко, и поспешно замолчал. Он неловко отвёл взгляд. Мужчина тихо усмехнулся.
Будто раньше он так уж стремился бороться с несправедливостью.
Тоджин больше ничего не сказал. Лишь молча посмотрел на собеседника. Почему-то по спине пробежал холодок.
— У дяди Гвидо есть нужные знакомства. Уже давно ходят слухи, что Ким Гон каким-то образом довольно тесно связан с теми людьми. Причём связан не самым чистым образом.
И почему, говоря о семье, Лука вдруг улыбался так, как не улыбался ещё ни разу?
Тоджин широко распахнул глаза, пытаясь уловить, к чему всё идёт.
— Хотя нет…пожалуй, даже просить никого не придётся. Ещё в Лондоне они раза два или три покупали лоты по телефону. Да и на афтепати некоторые из них тоже появлялись. В конце концов, это люди, для которых картины Дали и Караваджо — всё равно что наличные.
— Какие такие люди…используют Дали и Караваджо…как наличные?
Реставратор даже говорить уже нормально не мог.
Мужчина задумчиво покрутил бокал в руке.
— Друзья, которые скрепляют тайны поцелуем.
Лука невозмутимо улыбнулся и сделал ещё один глоток.
— Вообще не понимаю, почему вы вдруг об этом заговорили.
Собеседник только что обрушил на него настоящую бомбу, но сам выглядел так, словно ничего особенного не сказал. На лице аукциониста не дрогнул ни один мускул.
— Если подарить кому-нибудь подходящую картину и попросить об одолжении…думаю, они без проблем согласятся.
— Например, отрезать Ким Гону ухо. Или палец.
Говорят, без практики язык быстро забывается. Может, всему виной то, что он давно толком не пользовался итальянским? Или алкоголь. Или усталость, от которой мысли окончательно путались.
Мужчина напротив вновь погрузился в раздумья. И на сей раз даже не пытался скрыть недовольство на своём лице.
← предыдущая | следующая →
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: бота или boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, аудиодрамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).