Новелла «Масло на холсте», том 4, глава 79
Тоджин вышел из отеля и, отойдя на безопасное расстояние, проверил запись.
Угрозы на ней звучали предельно ясно. Более того, Клаудио, перестав себя контролировать, умудрился вдобавок наговорить вещей, которые уже тянули на откровенные домогательства.
Причал вапоретто слегка покачивался под ногами. Чувствовалось движение воды. Раньше парня это никогда не беспокоило, но сейчас в груди было так тяжело, что начало подташнивать.
«А подобную запись вообще можно использовать?»
Сомнение пришло слишком поздно.
Привычка включать диктофон появилась у него после истории с Ким Гоном. Но использовать подобные записи как доказательство ему прежде ни разу не приходилось.
«А я ещё так уверенно заявил, что у меня есть доказательства. Можно ли применить запись — как доказательство или хотя бы как средство давления?»
С законом никогда не связывался. Жил вполне обычной жизнью, дом-работа, всё в рамках здравого смысла. Поэтому, кроме вопросов с визой, в итальянском законодательстве разбираться ему не доводилось.
«И как я до такого докатился?»
Если уж совсем честно, реставратор и сам, наверное, слишком расслабился. Даже включая запись, он думал:
«Ну неужели она когда-нибудь действительно понадобится?»
На мгновение он сжал и разжал кулак, а затем набрал поисковый запрос на итальянском:
Тоджин пробежался глазами по открывшимся результатам, читая о случаях, когда запись разговора может быть признана допустимым доказательством. На одном из абзацев взгляд остановился:
[Однако ситуация принимает иной оборот, если свидетельство записывается с целью шантажа или угроз.]
«Но ведь первым угрожал он. Тогда это не считается? Надеюсь, такое можно расценить как самозащиту».
Подавив вновь поднявшееся тревожное предчувствие, парень перешёл к следующему абзацу:
[Даже если записывающий сам участвовал в разговоре, запись, сделанная в доме, личном кабинете, автомобиле или ином месте, где предполагается право на частную жизнь, не всегда признаётся законным доказательством. Запись без согласия в подобных местах может рассматриваться как незаконное вмешательство в частную жизнь и повлечь наказание вплоть до четырёх лет лишения свободы.]
Он несколько раз перечитал его, затем отдельно посмотрел в словаре непонятные юридические термины и наконец опустил телефон.
Услышав вырвавшееся ругательство, сидевший рядом пожилой мужчина, тоже ожидавший вапоретто, демонстративно цокнул языком. В другой ситуации Тоджин наверняка смутился бы и извинился, но сейчас ему было совершенно не до этого.
«Комната в гостиничном баре…она считается местом, где предполагается право на частную жизнь?»
Скорее всего, нет. Но если ублюдок Клаудио вздумает утверждать, что использует её как личный кабинет, кто знает, чем всё обернётся.
Если неосторожно пустить запись в ход, реставратор и сам рисковал в итоге оказаться преступником, незаконно нарушившим неприкосновенность частной жизни придурочного кузена Луки.
От одной мысли его замутило ещё сильнее.
«Похоже, придётся искать адвоката».
Вот только найдётся ли в этом городе юрист, который, услышав фамилию Орсини, не начнёт лишний раз оглядываться?
Тоджин покинул причал. От головной боли и тяжёлых дум находиться у воды становилось невыносимо. Он шёл без сил, надеясь хоть немного успокоиться по дороге. К тому же хотелось как можно дольше оттянуть возвращение в дом Марисы.
«Если не хочу, чтобы меня депортировали, мне светит перспектива иммиграции».
Хотя если сменить гражданство, вместо депортации можно и в тюрьму угодить. Но если максимум — четыре года…
В голову лезли всё более крайние мысли.
Перебирая одну возможность за другой, кореец лихорадочно пытался вспомнить все способы иммиграции, о которых прежде слышал краем уха.
Разумеется, разбирался он в теме так себе. Его цель всегда ограничивалась получением вида на жительство.
Ну а вариант с иммиграцией через работу, теперь, судя по всему, пришла пора вычеркнуть.
«Но должен же существовать хоть какой-то способ остаться».
Инвестиционная иммиграция. Что ж, для неё Пэ Тоджину не хватало каких-то жалких нескольких сотен миллионов.
Статус беженца. Но желать беды собственной стране только ради того, чтобы остаться здесь, он явно не собирался.
Если отбросить эти два варианта, напрашивался лишь один способ иммиграции.
Тот самый, который когда-то со смехом советовала ему Джемма…
Даже сама попытка представить такое развитие действий ужасала. И неважно, шла ли речь о Луке или о ком-то другом — сама идея казалась совершенно абсурдной.
Всё это было нелепо. И, возможно, уже слишком поздно.
Тоджина брали сомнения, сможет ли использовать запись, которую считал своим доказательством. А если на него подадут в суд и он получит наказание, любые процедуры — хоть иммиграция, хоть постоянный вид на жительство — наверняка застопорятся.
«Меня могут выгнать из Италии».
До сих пор он ни разу всерьёз не допускал такой мысли.
Если начать перечислять всё, на что парень любил жаловаться в этой стране, не хватило бы не то что недели — целого месяца.
И всё же он любил Италию достаточно сильно, чтобы все недостатки переставали иметь значение.
Работа реставратором, освоенная тут, в своё время вернула его к жизни. Здесь оставались картины, которых он касался своими руками, которые восстанавливал.
Новый язык, люди, с которыми он познакомился, места, хранившие множество воспоминаний.
Бывало, он думал, что однажды не выдержит и сам уедет. Но чтобы его выгнали из страны…
«Дожил. И такое дерьмо, оказывается, случается».
Единственное, что приходило в голову в качестве решения, — рассказать всё Луке. Уж он-то сумеет что-нибудь придумать.
О Клаудио, который носил ту же фамилию Орсини.
Совсем недавно, ещё до того, как всё завертелось и стало не до передышек, Тоджин заглянул в Галерею Академии, где в основном выставлялись произведения эпохи Возрождения. Он отправился туда ненадолго развеяться, вдоволь насмотрелся на прекрасные работы, а вернувшись, вдруг спросил Луку:
— Синьор Орсини, скульпторов среди ваших родственников случайно не припоминаете?
— Не из нынешних, конечно. Хотя…это было несколько веков назад — не факт, что знаете.
— Если вам так интересно, могу поискать. Родословная у нашей семьи довольно богатая.
— Да нет. Просто в Галерее Академии я увидел на одной скульптуре фамилию Орсини.
— А, это…на таких работах указывали фамилию семьи, оплатившей создание скульптуры. В те времена это являлось чем-то вроде выражения благодарности меценатам.
Мужчина ненадолго оторвался от документов, чтобы ответить.
И вовсе не из-за того, что память о том давнем покровительстве пережила несколько столетий. Его поразило, насколько буднично и невозмутимо Лука об этом говорил.
Заметив его молчание, тот снова опустил взгляд к бумагам, но вскоре поднял голову.
— Что-то не так? Скульптура вам не понравилась? Или захотели себе такую?
— Нет. Что вы…ни в коем случае.
На ней нигде не значилось имя создавшего её мастера. Зато сохранилась фамилия Орсини — великого рода, оплатившего работу скульптора и мрамор. Семья, чьё имя в этих краях оставалось на виду уже много веков.
«И какой толк в том, что официально никаких сословий больше нет?»
Орсини по-прежнему сохраняли за собой статус аристократов, а влияние, которое их род накапливал поколение за поколением, всё ещё являлось огромным — особенно здесь, в маленькой Венеции.
И нравилось реставратору это или нет, Клаудио принадлежал к этой семье не меньше Луки.
«Не могу же я просить его задавить кузена той же фамилией».
Стоило обратиться к нему за помощью, и тот наверняка что-нибудь придумал бы. Вот только к чему это приведёт, Тоджин не представлял. Тем более у этого ублюдка Клаудио тоже имелась дарственная.
— Я реально сейчас с ума сойду.
«Если уж им так хочется воевать, пусть разбираются между собой. Почему в итоге страдать должен тот, кто вообще оказался между двух огней?»
Но запоздалому возмущению не суждено было затянуться. Пока парень понуро брёл вперёд, он успел добраться до дома.
Тоджин уставился на дверной звонок в виде золотого льва у ворот дома Марисы и тяжело вздохнул. Несмотря на запас времени, ему почему-то казалось, что Лука уже внутри.
«Не могу же я вообще никогда туда не заходить».
Он долго мялся у двери, а затем всё-таки открыл её.
На столе прямо у входа беспорядочно лежали документы. Как реставратор и предполагал, Лука сидел перед ними. Мужчина с силой потёр пальцами уголки глаз, после чего поднял голову.
«Да, потому что меня только что шантажировали».
Разумеется, сказать такое вслух он не мог, поэтому лишь горько усмехнулся.
— Я не думал, что вы вернётесь так рано.
— Не терпелось узнать, что именно вы хотели сказать.
— А…точно. Я ведь говорил, что мне нужно кое-что вам рассказать.
Документов оказалось немало, да и по тому, как мужчина тёр глаза, стало ясно, насколько он устал. И всё же смотрел он на Тоджина удивительно нежно.
Настолько, что тянуло и правда выложить ему всё как есть.
Реставратор некоторое время молча смотрел на него, сдерживая слова, уже готовые сорваться с языка. Неосторожная фраза действительно могла стоить ему визы, а это потом и вовсе грозило вылетом из страны. После всех лет мучений…остаться ни с чем.
Пусть сроки поджимали, он решил дать себе хотя бы один день. Разобраться в собственных мыслях. Как следует обдумать, что в данной ситуации стоит делать, чего делать нельзя и какие вообще существуют варианты.
Хотя, если честно, одного дня для всего этого катастрофически мало.
Оклик Луки вырвал того из задумчивости.
«Сам сказал, что хочу поговорить, а теперь стою и в облаках витаю».
Неудивительно, что мужчина начал терять терпение. Тоджин тихо вымолвил:
Затем поднял указательный палец, показывая наверх.
— Я закончил реставрацию. Хотел, чтобы вы поднялись посмотреть. И сказали, что думаете. Вы ведь уже видели эту картину раньше.
Он ожидал, что Лука обрадуется новости, но реакция оказалась на удивление вялой. Тот несколько раз постучал пальцами по столу и лишь спустя время заговорил:
— Это всё, что вы хотели сказать?
Парень пристально посмотрел на него.
Угрозы Клаудио, собственная нерешительность…неужели каким-то образом узнал обо всём раньше, чем Тоджин успел рассказать?
От странного чувства вины внутри всё задрожало. Он замялся.
Неизвестно, что именно Лука прочёл в его взгляде, но вдруг коротко усмехнулся и произнёс:
— Нет. Пожалуй, ещё слишком рано.
Реставратор пробормотал это совершенно растерянно, а потом вспомнил сообщение, которое сам же ему и отправил.
Он ведь написал, что хочет поговорить.
Его слишком поздно осенило: не стоило отправлять такое мужчине, без конца добивающемуся его…со стороны оно и правда могло сойти за предвестие признания.
— Пойдёмте наверх. Вы ведь хотели показать мне картину?
— Да. Наверх. Точно. Нужно подняться.
Даже самому себе Тоджин казался сейчас ужасно глупым. Он молча последовал за Лукой.
— Её можно поставить вертикально?
Вопрос, который тот задал, долго разглядывая законченную работу, оказался неожиданно простым.
Парень подтащил стоявший неподалёку мольберт, надел перчатки и установил картину. Стоило немного изменить угол, и впечатление от полотна заметно преобразилось.
Аукционист провёл рукой по подбородку и долго смотрел на картину с серьёзным, сосредоточенным выражением лица.
Его молчание затянулось дольше, чем Тоджин ожидал, и тот не выдержал.
Как бы ни была забита голова всем остальным, оценка собственноручно восстановленной работы всегда заставляла нервничать.
Реставрация часто превращалась в работу, где зацикливаешься на мельчайших деталях. Из них складывалось целое, но случалось, что после завершения картина уже не производила того впечатления, которое возникало в процессе.
От напряжения он машинально поскрёб указательным пальцем ноготь большого.
— Лично мне данное произведение никогда не нравилось. Я понимал, что оно выдающееся и что его можно будет продать за огромные деньги, но…
В ответ Лука вдруг выдал совсем не то, чего ожидал от него собеседник. Это не было ни оценкой законченной реставрации, ни ответом на вопрос, хорошо ли вышло. Тоджин озадаченно повернул к нему голову.
— Если честно, мне даже казалось, что в разорванном виде оно нравилось мне больше. Будь это полотно чуть менее известным или не собирайся я открывать аукционный дом, возможно, предложил бы оставить его как есть.
— Но…думаю, даже я могу признать, что встреча с таким реставратором, как вы, стала удачей и для картины, и для Батисты Соролья. И, конечно, для меня, ведь продавать её буду я.
Парень, мысленно цокнувший языком, приоткрыл рот. Он не нашёлся с ответом, и с губ сорвалось лишь бессмысленное:
От романтичного комплимента у него запылали уши.
— Да. Такая же, как тогда. Как картина, которую я видел в последний раз и какой её помню.
После реставрации, в результате которой Тоджин до последнего сомневался, эти слова прозвучали особенно приятно. «Такая же» — одна из лучших похвал для реставратора, поэтому он не знал, чего в нём сейчас больше: смущения или радости.
«Хотя неизвестно, что теперь будет с ней».
Радость могла бы продлиться дольше, если бы её внезапно не омрачила мысль о Клаудио. У этого ублюдка имелась дарственная, и он собирался оставить картину за фондом. Перед глазами всплыло его мерзкое лицо, когда он говорил, что повесит её в Кадорсини, а сам займёт кресло директора.
«Он, конечно, обещал повесить её в Кадорсини, но…»
На человека, который держит слово, тот совсем не походил.
«В любом случае картина не моя, так что и переживать об этом не мне».
По крайней мере всё от него зависящее в реставрации «Игры воды» уже завершилось. Погружённый в эти мысли, он лишь спустя некоторое время заметил, что Лука успел окликнуть его несколько раз.
— Я? Конечно…чувствую, что всё было не зря.
Договорив, парень будто вспомнил ещё кое-что и с нажимом добавил:
— Просто у вас лицо какое-то невесёлое.
Он ведь нахмурился всего на несколько секунд. Но, видимо, и этого хватило, чтобы не укрыться от наблюдательности аукциониста. Тоджин моргнул и слабо улыбнулся.
— Наверное, просто немного жаль расставаться. Я ведь столько времени возился с ней.
Он не выдумывал. Похоже, объяснение прозвучало вполне убедительно: лицо Луки заметно смягчилось.
— Тогда…куда её теперь? Наверное, лучше всего в сейф в кабинете директора. Оставлять здесь кажется рискованным.
— Пожалуй. Думаю, сейчас это лучший вариант.
Что бы ни случилось потом, прежде всего стоило хотя бы позаботиться о том, чтобы картину не украли. Они с Лукой обсудили, когда лучше её перенести, и, примерно определившись, тот словно запоздало вспомнил ещё кое о чём:
— А что вы собираетесь делать с работой в Кадорсини? Думаю, какое-то время вам не помешало бы отдыхать после обеда. Хотя, зная вас, вы наверняка захотите сразу вернуться к полному дню.
Тоджин как раз собирался обсудить график утром, когда выходил из реставрационной мастерской. В обычной ситуации он бы, не раздумывая, попросил помочь уже с завтрашнего дня снова работать до вечера.
Так бы и сделал, если бы не чёртов Клаудио, решивший использовать именно это против него.
«А если я сейчас сразу вернусь к полному дню, это не вызовет вопросов?»
Могли решить, что он испугался и теперь сам себя выдаёт. А главное, это могло создать впечатление, будто Тоджин каким-то образом попросил своего парня о помощи. Если Клаудио решит, что Лука вмешался, то вполне может подать на реставратора в суд.
Немного подумав, он покачал головой.
— Отдохнуть вам тоже не помешает. Вы долго промучились с этой работой.
— Я? Да не то чтобы прямо мучился…я ведь и отдыхал довольно много. Даже часть летнего отпуска использовал.
Хотя работа и правда далась нелегко, признавать это вслух почему-то было неловко. Отмахнувшись, будто ничего особенного не случилось, Тоджин потёр тыльную сторону ладони. Ему не нравилось, какой бледной, почти мертвенно-белой стала кожа от постоянного недосыпа.
Лука чуть склонил голову набок.
— Кстати, раз уж заговорили об отпуске…вы уже придумали, как проведёте свой?
Отпуск…сейчас парня волновал в последнюю очередь. Он не знал, сможет ли вообще остаться здесь.
— Недавно Тереза спрашивала, как вы поживаете. Сказала, что ей тяжело одной присматривать за виллой, поэтому велела приезжать почаще. Она действительно по вам скучает.
При звуке её имени глаза реставратора округлились. Отпуск в Доломитах иначе как временем постыдных наслаждений и не назовёшь. Перед глазами словно панорамой пронеслось всё, чем они занимались в разных уголках того огромного места — то ли виллы, то ли настоящего замка.
Заговорить об этом загородном доме сразу после вопроса о планах на отпуск…Тоджин никак не мог отделаться от ощущения, что мысли у Луки отнюдь не невинные.
— Вы имеете в виду…такой отпуск?
— Что значит «такой отпуск»? Я всего лишь спросил о ваших планах и передал привет от Терезы.
«Он ведь понятия не имеет, что у меня сейчас в голове творится…»
Глядя на мужчину, который явно имел в виду совсем другое и при этом обаятельно улыбался, он устало усмехнулся.
Даже в такой ситуации при виде него хотелось…улыбаться…может, это какая-то болезнь?
← предыдущая | следующая →
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: бота или boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, фотки, аудиодрамы, дорамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).