Новелла "Неромантическая феромонотерапия" Глава 4.1
Ранним утром Сону проснулся от собственного крика. На лбу выступили мелкие капельки холодного пота, грудь быстро вздымалась и опускалась от прерывистого дыхания.
Он медленно выровнял дыхание и уставился в потолок, который едва начал светлеть после ночной темноты.
Сону довольно долго лежал так, затем медленно поднял руку, закрывая глаза. Он сильно прикусил нижнюю губу, и подбородок задрожал. Всё из-за того, что впервые за долгое время увидел во сне маму.
Хотя это всего лишь сон, но был таким живым, что казалось, будто запах больничных дезинфицирующих средств до сих пор разносится по комнате. Бледное лицо матери и её тонкие, как веточки, пальцы были такими же выразительными, будто он видел их наяву.
«Просишь прийти во сне — ни разу не пришла. Но является именно тогда, когда так раздражён и расстроен. Куда это годится?»
Сону вздохнул, опуская руку. В конце концов, у его уже умершей мамы не может быть никаких недостатков. Просто виноват тот, кто заставил его внезапно вспомнить о ней.
С тяжёлым сердцем он повернулся на бок и увидел камеру, стоявшую на столике у кровати. Камера, потемневшая от частых прикосновений, в свете утренней зари отливала синевой.
При взгляде на камеру в памяти сам собой всплыл вчерашний разговор. Вместе с ним — лицо Доюна, который смотрел на него с видом, полным самоуверенности.
— Думаете, я не смогу это починить?
Человек, который, кажется, разбирается в камерах даже меньше, чем он сам, откуда в нём столько самоуверенности? Судя по одним только словам, можно было подумать, что он согласится починить любую камеру на свете.
«Ну и ну... Все богатые наследники такие, что ли?»
Цокнув языком, он поднялся с кровати. Когда Сону сел, прислонившись спиной к изголовью, одеяло с шорохом сползло вниз.
Протянув руку, он взял камеру. Почувствовал, что она легче по весу, чем та камера, которой обычно пользуется.
Держа серый корпус, мужчина осторожно осматривал камеру, пока его взгляд не остановился на объективе.
В голове всплыло воспоминание о том дне, когда камера была ещё целой и в исправном объективе отражался его собственный облик.
Трёхместная палата, тусклая от цвета выцветшей краски на аппаратах. Даже там его молодая мама всегда держала в руках эту старую камеру.
До сих пор онотчётливо помнил, как мама каждый раз, когда Сону приходил в больницу, нажимала на затвор и встречала его с радостью.
— Сону, посмотри на это. Правда же, отлично получилось?
— Зачем тебе фотографии, которые хорошо получились в больнице?
— Почему, сынок? Это мои работы. Ты видел, чтобы мама когда-нибудь снимала что попало?
Мама, которая говорила, что кладёт сюда только драгоценные, как сокровища, снимки, и светло улыбалась, была на удивление жизнерадостной для человека с тяжёлой болезнью.
«Сколько же лет прошло с тех пор, как разбилась камера, которую мама так берегла?» Сейчас был тот самый год, когда исполнилось ровно 10 лет с того дня, как мама ушла.
Некоторое время он посещал все мастерские, пытаясь хоть как-то починить разбитую камеру, но куда бы он ни обратился, ответ был один: «Починить невозможно».
Когда ему сказали, если найдутся запчасти, то, возможно, получится отремонтировать, он словно одержимый искал их. Но то ли из-за того, что у камеры была устаревшая модель, то ли ещё по какой причине. Найти подходящие детали было трудно, а у тех редких оригинальных запчастей, которые ему с трудом удавалось разыскать, с нужными компонентами вечно было что-то не так.
Тем не менее, он кое-как собрал старые детали и в последний раз зашёл в ремонтную мастерскую. Тогда у него было настроение «хвататься хоть за соломинку».
Но его снова холодно отвергли, сказав, что из-за изношенных деталей ничем не могут помочь.
«Ну нет, если вы сделали резервную копию фотографий... Если не в памяти дело, просто бросьте эту камеру.»
Если бы он мог бросить, то сделал бы это давно. Каждый раз, слыша эти слова, Сону сдерживал рвущиеся наружу, комком подступающие к горлу слова.
Вот поэтому, наверное, когда Доюн сказал, что починит камеру, Сону заинтересовался. Словно тот разжег в нём желание сделать всё что угодно, лишь бы её починить.
Но чтобы отремонтировать камеру, нужно уживаться с омегой. Да ещё и заключив контракт на передачу феромонов...
Сону вспомнил тот таинственный аромат, который исходил от Доюна. Запах мускуса, тонко примешивающийся к запаху пушистого одеяла. Такой холодный и резкий — и такой несочетаемый с ним.
Но тот момент, когда он учуял феромон Доюна, Сону до сих пор помнил отчётливо. Как только запах коснулся кончика носа, все волоски на теле встали дыбом, а тело содрогнулось.
Это было определённо из-за того странного ощущения — не инстинктивного отвращения, а какого-то покалывающего, скользящего чувства.
Вновь нахлынувшее странное ощущение заставило Сону одной рукой грубо взлохматить волосы. Это была бессмысленная попытка стереть из головы мысли о Доюне, которые захламляли его сознание.
Честно говоря, сейчас такие внезапные перемены были ему неприятны. Преодоление инстинктов? Он изначально не желал ничего подобного. Если бы хотел их преодолевать, то не убежал бы тогда из психушки.
И самое главное — он не хотел представлять себя отдающим феромоны омеге. От одной мысли становилось тошно.
Сону молча смотрел на объектив камеры, покрытый мелкими трещинами. Там, где ничего не могло отражаться, почему-то снова и снова расплывчато возникало лицо Доюна.
«Надо было не слушать его, когда он сказал, что починит».
Сону осторожно положил камеру на место. Бережно, точно обращаясь с драгоценностью, погладил её и вылез из кровати.
Из-за того, что солнце ещё не встало, сам собой вырвался зевок. Убрав выступившие слёзы, Сону накинул валявшуюся на полу куртку.
Не спеша засунув в карман телефон и ключи от машины, достал из шкафа чёрную сумку.
Сону повесил на плечо массивную сумку для камеры. Как только привычный вес придавил плечо, сумбурные мысли немного улеглись.
Глубоко, словно облегчённо, выдохнув, Сону открыл дверь и вышел из комнаты. Хотя уже светало, воздух перед рассветом был всё ещё холодным.
Потирая продрогшие руки, покрытые мурашками, он оглядел гостиную.
Сквозь шторы в гостиной просачивался синеватый свет. Он пристально смотрел на этот блёклый свет, который должен был исчезнуть с восходом солнца, и слегка повернул голову.
Комната напротив кухни, которую видно, если пройти чуть дальше от гостиной. За плотно закрытой дверью кто-то крепко спал — и ему стало тревожно из-за этого человека.
Омега, который однажды внезапно появился перед ним — Чха Доюн. При мысли о том, что тот, как только проснётся, чтобы получить свой ответ, будет искать его, грудь почему-то стала тяжёлой, словно на неё положили камень.
«Удрать до рассвета — это слишком жестоко. Но ты должен дать мне время подумать. Даже если камера важна, делиться феромонами с омегой — это серьёзное решение».
Сону стряхнул с себя неприятное чувство и отвёл взгляд от двери. Как будто решив больше не оглядываться, решительно направился к прихожей.
Телефон отключился, и связь прервалась с гудком.
Доюн бросил телефон на диван. Нахмуренные брови и приподнятые уголки глаз выдавали его настроение. Он уставился на потухший экран и скрестил руки на груди.
«Квон Сону. Я не ждал, что ты так поступишь, а ты вон как мелочно себя ведёшь».
Хотя понял, что тот колеблется с контрактом, но не ожидал, что тот сбежит с самого утра. Доюн, конечно, не надеялся получить ответ сразу же, но всё равно чувствовал себя немного обиженным.
— Чёрт, он ведь не откажется возвращаться?
Негативные мысли то и дело терзали, но качая головой, Доюн старательно отгонял их.
Так или иначе, это же дом Квон Сону. Будь то днём или ночью, когда-нибудь тот должен вернуться. Если только он не решил внезапно переехать, просто потому что не хочет заключать контракт, то обязательно вернётся.
— Ах, ну надо же. Жить вместе оказывается так полезно.
Доюн разомкнул скрещённые руки и глубоко откинулся на спинку дивана. Старый кожаный диван мягко принял его тело.
Только когда он немного успокоился, в глаза начали попадаться детали вокруг.
Как и в любом обычном доме, у стены напротив дивана стоял телевизор. У окна было несколько горшков с цветами. Судя по тому, что листья были чистыми, без пылинки, Сону регулярно ухаживал за растениями.
Но больше всего бросались в глаза рамки, покрывавшие всю стену. Когда он был здесь в первый раз, то мельком видел их, но теперь, разглядев как следует, впечатлился масштабам. Прямо как маленькая фотовыставка.
Семейное фото трёх человек, где все похожи улыбками; собака и кошка, снятые словно во дворе; а ещё пейзажи. Самые разные снимки, независимо от жанра, висели на стене.
Благодаря им, даже несмотря на то, что кроме него самого здесь никого не было, дом не казался пустым. Можно сказать, было ощущение, что тут живут люди.
Сквозь приоткрытое окно донёсся шум трущихся друг о друга веток. Вместе с ним — звук ветряных колокольчиков, развешанных на карнизе.
Взгляд Доюна естественным образом обратился к окну. Утреннее солнце, проникающее сквозь панорамное окно, заливало гостиную ярким светом. Глядя на это, он внезапно вспомнил свой дом.
Дом, в котором было много света, полно дорогих вещей, но при этом казался пустым. По сравнению с ним, дом Сону был как-то по-своему уютен.
Утро без деловых встреч и документов на подпись. Когда он так бездельничал, ничего не делая, даже хронические головные боли, от которых он страдал, устав от нескончаемой работы, казались чем-то из далёкого прошлого.
«Ах, кстати, в последнее время головные боли ведь тоже прошли?»
Раньше голова раскалывалась так, что жить было тяжело — куда там какое-то недомогание, — а теперь всё прошло.
Мигрень, которую он кое-как терпел благодаря болеутоляющим, которые прописал Джэхён, исчезли в одно утро.
— Если кто услышит, подумает, что этот потолок — чуть ли не панацея от всех болезней.
Доюн усмехнулся и плавно перевернулся. Глядя наверх и лежа ровно, он увидел деревянный потолок, типичный для старых домов. То, на что он обычно даже внимания бы не обратил, здесь, попадалось на глаза постоянно.
Хотя ни феромоны, ни контракт ещё никак не разрешились, на душе почему-то было спокойно. Доюн расслабился и оставшееся напряжение ушло. Затем обессиленно вытянулся на диване, словно слившись с ним.
Когда он вытянул ноги, сам собой вырвался стон. Рука в гипсе немного чесалась, но такую мелочь он мог стерпеть.
— Чем бы заняться сегодня? Можно и дома посидеть, пока Квон Сону не вернётся. Кажется, там комната с телевизором была.
В тот самый момент, когда Доюн неторопливо обдумывал свои планы…
В тихом доме разнёсся звонок в дверь. Доюн замер прямо в той позе, в которой потягивался.
«Время — десять утра. Кто мог прийти в этот час?» Квон Сону вряд ли стал бы звонить в дверь.
На мгновение испытавший облегчение от того, что пришли не к нему, Доюн естественным образом перевёл взгляд на стену. Смутно вспомнив, что среди рамок, заполнявших всю стену, была и семейная фотография.
Его взгляд остановился на тёмно-коричневой рамке, которая выглядела вдвое больше остальных.
Он увидел фото, где юный Сону был снят вместе с родителями. Но нигде на снимке не было человека, который выглядел как брат.
Был ли у него брат? Доюн попытался вспомнить личное дело Квон Сону, которое получил от Бисо. Решив, что сведения о родственниках не слишком важны, то бегло просмотрел их — поэтому не запомнил.
Тишину нарушил ещё звонок. За чистым механическим звуком последовали помехи домофона, которые затем внезапно оборвались.
Из-за входной двери послышался мужской голос. Голос средней тональности — не слишком низкий и не слишком высокий. Не в силах ничего сказать, Доюн лишь молча сглотнул.
Как ни жаль было мужчину, но он сейчас находился в таком положении, что не мог никому раскрывать свою личность. В ситуации, когда скрывает, что омега. Если бы ему пришлось столкнуться с братом хозяина дома, это было бы катастрофой.
— Ха-а... Сегодня тоже не повезло.
Мужчина глубоко вздохнул. Сильное разочарование, смешанное с выдохом, было таким явным, что даже Доюн ощутил его.
Неужели можно так сильно сожалеть от того, что не удалось повидаться с младшим братом?
Пока Доюн размышлял об их отношениях, снаружи раздался звук телефонного соединения.
— Абонент выключен, после гудков соединитесь с голосовой почтой...
Снова зазвучало уже знакомое объявление. Но, видимо, мужчина собирался оставить голосовое сообщение, поэтому не стал прерывать звонок.
— Сону, это хён. Я сейчас приехал в Сочхон, может, увидимся ненадолго? Скоро ведь день рождения отца. После долгого перерыва, я хотел бы повидаться со всей семьёй.
При слове «отец» Доюн приподнялся и сел. Если речь идёт об отце Сону, который был на семейном фото, то этот мужчина, скорее всего, его брат.
Когда мысль дошла до этого, Доюну вдруг стало любопытно: как же выглядит его брат, которого даже на фотографии не было?
Может, потому что ему всё равно нечем было заняться? Хотя понимал, что это бесполезное любопытство, ноги сами собой понесли его к входной двери.
Открывать дверь он не собирался. Он хотел лишь мельком, просто проверить.
Доюн медленно подошёл и остановился перед дверью прихожей. Затаив дыхание, он прильнул глазом к маленькому отверстию в двери — и на круглой линзе отразился облик мужчины.
Вьющиеся каштановые волосы, круглые глаза, похожие на щенячьи, тонкая линия бровей — он создавал иную атмосферу, не похожую на изящного Сону.
Вернее, у них не было ни одной общей черты. Но и на родителей с фотографии мужчина тоже не был похож.
— …Если прослушаешь сообщение, позвони. Я подожду.
Пока Доюн недоумевал, мужчина повесил трубку. Он ещё долго стоял на месте, не двигаясь, затем глубоко вздохнул.
Приглушённый звук вздоха, доносившийся из-за входной двери, коснулся ушей Доюна.
Видя не только полный тоски вздох, но и мрачное выражение лица мужчины, Доюн внезапно почувствовал неловкость от того, что подглядывает за ним из-за двери.
В конце концов, разве подсматривать за кем-то — это правильно? Осознав это с опозданием, его охватил стыд.
«Да уж, делать нечего — вот и берусь за всякую ерунду».
Уже сделав шаг назад, виновато почесал затылок, чтобы развернуться и уйти. То, что он подсмотрел, уже не исправить, но если хотя бы не столкнуться лицом к лицу — тогда не будет проблем, решил он.
И в тот самый момент, когда уже хотел тихонько, будто ничего не случилось, отойти от прихожей — какой-то тапок внезапно ударил его по ноге.
Не успел он понять, что произошло, как перед глазами Доюна, словно в замедленной съёмке, пролетел шлёпанец, направляющийся к входной двери.
Не успев ничего предпринять, шлёпанец, рассекая воздух, точно попал по двери.
Вместе с громким ударом наступила оглушительная тишина. И мужчина, собиравшийся уходить, и Доюн, пытавшийся вернуться внутрь — затаив дыхание, ждали реакции друг друга.
В этой удушающей тишине первым заговорил тот, кто был за дверью.
— …Там кто-то есть? …Или это ты, Сону?
Доюн крепко зажмурился. Не успел он проклясть свою неосторожность, как гневный голос мужчины ударил по ушам.
Мужчина начал колотить в дверь кулаком, и дверь содрогнулась. Это была совсем не та сдержанная сила, которую можно было предположить по его расстроенному голосу.
Пока растерянный Доюн колебался, мужчина продолжал стучать. Убедившись, что внутри кто-то есть, не в силах сдержаться, тот начал давить на домофон — со стороны он выглядел почти как хулиган.
— Открой давай. Дай хоть на тебя посмотреть, а? Ты ведь нормально живёшь?
Голос мужчины стал на тон выше. Приятный средний тембр резко заострился. В добавок к этому непрекращающийся домофон и удары, готовые разнести дверь — в ушах стоял звон.
Сколько раз Доюн просил его прекратить, но мужчина, твёрдо уверенный, что перед ним Квон Сону, не слушал.
— Послушайте. Прекратите! Человека по имени Квон Сону здесь нет!
— Врёшь! Тогда открой и покажи!
Доюн, некоторое время препиравшийся с мужчиной через дверь, внезапно понял: если они продолжат шуметь, сейчас же сбегутся соседи.
В маленьком и тихом районе вроде Сочхона такой переполох был почти что стихийным бедствием.
Доюн принялся нервно покусывать нижнюю губу. В конце концов, устроил весь этот скандал именно он, когда пнул тапок.
Если бы он не вышел из любопытства в прихожую, ничего бы не случилось. За свои поступки надо отвечать. Вспомнив этот глубоко заученный принцип, Доюн долго выдыхал: — Фу-у-у.
Немного успокоив дыхание, он наконец взялся левой рукой, той, что не в гипсе, за ручку. Повернул её с усилием — раздался характерный сухой щелчок, и дверь, словно только этого и ждала, отворилась.
Взгляд Доюна упал на макушку мужчины, которая находилась примерно на ладонь ниже. Тот, приоткрыв дверь, смотрел на Доюна снизу вверх большими глазами с густыми ресницами.
Мужчина медленно моргнул — раз, другой — своими влажными от слёз глазами. Затем его глаза широко раскрылись. Он поспешно отступил назад, оглядываясь по сторонам, снова посмотрел на Доюна.
Его лицо начало стремительно бледнеть.
Доюн крепко зажмурился от нахлынувшей головной боли.
Яркое солнце заливало двор, издалека доносились звуки детских голосов — позднее утро. Доюн сидел на стуле во дворе и смотрел на нагретую, ставшую горячей землю. Рядом с ним, не зная, как себя вести, сидел тот мужчина, который назвался братом Сону.
Душный летний ветерок проносился между ними, разгоняя неловкую атмосферу. Мужчина, которому, видимо, щекотало лицо тонкими волосами, одной рукой поправил причёску.
От этого беспокойного движения взгляд Доюна обратился к нему.
Волосы мужчины мягко развевались на ветру, большие глаза блестели прозрачно, как стеклянные шарики. Особенно круглый кончик носа и пухлые губы — всё это затрудняло определение его возраста.
Потому что иногда он выглядел как взрослый, повидавший жизнь, а порой казался не старше старшеклассника. Из-за того, что он выглядел настолько молодо, можно было бы поверить, что он младший брат Сону, а не старший.
Словно почувствовав на себе взгляд, мужчина резко повернул голову. Доюн быстро отвернулся и низко надвинул кепку.
Лицо наполовину скрылось под козырьком. Это была та самая кепка, которую он спешно схватил, когда собирался уходить.
Прошло всего несколько минут с тех пор, как Доюн вывел во двор мужчину, стоявшего в ступоре у входной двери. Некоторое время он молчал — пока его, безвольного, Доюн вёл и усадил на пыльный стул во дворе. Наконец тот открыл рот.
Ответил Доюн, не поднимая взгляда от земли. Тогда мужчина зашуршал и достал что-то из пластикового пакета. Это был витаминный напиток в коричневой стеклянной бутылке с жёлтой этикеткой.
— Извините за то, что случилось раньше... Тут жарко, так что выпейте хоть это.
Сказав, что купил это для соседей, он вложил бутылку в руку Доюна. Заметив его руку в гипсе, заранее открутил крышку. Доюн покатал в руке покрытую каплями конденсата бутылку и опустил голову.
— Ах, не за что. Такая мелочь.
Когда Доюн приоткрыл уже слегка открученную крышку, резко пахнуло кисловато-сладким запахом, характерным для витаминных напитков.
Доюн мгновение вдыхал аромат, затем припал губами к горлышку. Он хотел пить, так что напиток из маленькой бутылки опустел всего за несколько глотков.
— А, бутылку дайте мне. Я выброшу.
Мужчина протянул руку, словно ждал, пока тот допьёт. Растерявшись, Доюн сам не заметил, как отдал бутылку.
Мужчина естественным образом принял её, отодрал торчащий на крышке острый язычок и убрал в пакет. Выглядело это так, будто он заботился о маленьком ребёнке.
Доюн, которому едва знакомый человек оказал почти материнскую заботу, заморгал. Он переводил взгляд со своей руки на пакет мужчины, и тот, растерянно ахнув.
— Ах, простите! Это привычка, я сам не заметил…
— Сону постоянно резал пальцы об эту крышку. Каждый раз я отрывал их для него — привычка ещё осталась.
Мужчина без умолку рассказывал то, о чём его не спрашивали. Хотя Доюна это и не интересовало. По его словам и действиям было видно, что он очень любит своего младшего брата.
Интересно, как так вышло, что они дошли до ситуации, когда увидеть друг друга стало трудно.
В конце концов, это их личные дела. Доюн, словно говоря «меня это не касается», большим пальцем вытер напиток, оставшийся на уголках губ.
— Так или иначе, я слишком задержался с представлением. Всё говорил какие-то странные вещи.
Хотя на самом деле… он как раз хотел бы узнать, когда тот наконец представится. Не притворяться же знающим, имея на руках лишь информацию, которую тайком раздобыл?
Прочитав ли смущение на лице Доюна, мужчина неловко почесал затылок и улыбнулся.
— Меня зовут Квон Джунсо. Я старший брат Квона Сону.
Доюн, уже собиравшийся назвать своё настоящее имя, внезапно запнулся. Он чуть было не назвал имя, хотя должен скрывать свою личность. Сделав вид, что прочищает горло — кхм-кхм, он снова открыл рот.
Решив, что если полностью изменить имя, то он и сам себя не узнает, Доюн представился, изменив только фамилию.
Чхве Доюн — имя, взятое от фамилии отца. Поскольку с самого рождения он естественным образом носил фамилию матери, собственное имя с другой фамилией звучало для него крайне непривычно.
— Доюн. Красивое имя. Где-то я его уже слышал?
Доюн, прервав внутреннее повторение своего имени, удивлённо посмотрел на Джунсо.
— Ха-ха-ха... Мне, кхм, часто так говорят.
Улыбавшийся с удовольствием, Джунсо вскоре тяжело вздохнул.
— Так или иначе, я не знал, что Сону живёт с кем-то. Думал, он по-прежнему один.
— Да. Раньше он всегда говорил, что будет жить один. Мол, другие ему не нужны... Неудобно, или что-то в этом роде. Парень интересовался только фотографией, а на остальное ему было всё равно.
Глаза Джунсо, словно он вспоминал прошлое, увлажнились. Плачет он от ностальгии или нет, но до ушей Доюна дошло только одно слово — «фотография». Услышав это, он внезапно вспомнил камеру, которую видел вчера.
«Если Джунсо — брат, может, он знает что-то о той старой камере, которую Сону берёг как сокровище?»
Судя по тому, что Сону сбежал с утра, он явно колеблется с контрактом. Если так, то Доюну нужно было собрать о нём больше информации. Для того, чтобы переубедить или принудить — лишние сведения не повредят.
Доюн тонко улыбнулся и заговорил.
— Похоже, Квон Сону любит фотографировать.
— А то. Фотография — его работа, если бы он её не любил, было бы плохо.
Хотя Доюн и так это знал, сделал вид, что услышал впервые, изобразив удивление. Тогда Джунсо, словно хвастаясь, начал разглагольствовать.
— С детства он любил коллекционировать камеры и фотографировать. Сейчас ведь дома тоже много камер, правда?
Хотя из камер была только та серая цифровая, что он видел вчера, Доюн в знак согласия кивнул.
— Да. Он ими очень дорожит. Если до них неправильно дотронуться, он злится... Сейчас такой же?
— Вот и вчера я крупно от него получил. Задел какую-то камеру не так — и всё…
— А, случайно не ту цифровую камеру?
Не успел Доюн ничего подробно сказать о камере, как изо рта Джунсо выскочил нужный ему ответ. Он только сказал «камера», а Джунсо сразу понял, о чём речь. Значит, эта камера — точно, ещё более важная вещь для Сону, чем он думал.
Доюн наклонил голову, словно говоря «Ты угадал», Джунсо снова заговорил.
— Не узнать её невозможно. Это же вещь, оставшаяся от матери Сону.
Прогулочная тропа в горах, по обе стороны которой широко раскинулись заросли травы, была безлюдна. Ранним утром здесь можно было увидеть несколько человек на велосипедах или бегунов, но со временем даже они исчезли.
На одном из пустынных участков тропы раздался звук затвора. В ответ на этот звук птица, сидевшая вдалеке, вспорхнула и улетела.
Затаив дыхание, Сону навёл объектив на улетающую птицу. В видоискателе отразилась птица, машущая крыльями. Поймав нужный ракурс и композицию, он несколько раз нажал на затвор.
Короткие щелчки — щёлк, щёлк — раздались несколько раз.
Выдохнув задержанный воздух, Сону проверил получившиеся снимки. Так как он снимал не напрягая все силы, ничего особо впечатляющего не было. Просто обычные пейзажи.
Но фотографировать природу Сочхона было занятием особенным. Потому что воспоминания о том, как он жил здесь в детстве, помогали вытеснить плохие мысли.
Вспоминая места, где он резвился с друзьями — спортплощадку, дорогу, по которой он ходил за руку с мамой, переулок, где он, упав с велосипеда, разбил колено — и фотографируя их, иногда так мог получить хороший кадр.
Впрочем, сегодня он пришёл сюда не с целью снять что-то стоящее, так что логично, что удачных снимков не получилось.
Мужчина усмехнулся своим абсурдным мыслям. Его обычно острый взгляд мягко изогнулся.
Закончив просмотр снимков, Сону убрал камеру. Когда он пришёл в себя, солнце уже стояло высоко в небе. Свежий утренний воздух отступил, и вокруг витал душный полуденный зной.
— Сколько же времени? Пора бы уже возвращаться домой.
Он пробыл на улице дольше, чем планировал. Сбежав из дома ранним утром, конечно же, Чха Доюн заметил, как он его избегает.
— Рассердился? Даже звонить не будет?
Повесив на плечо сумку с камерой, Сону взял куртку.
Запястье было непривычно пустым — часы, которые он носил каждый день, куда-то пропали. Видимо, он забыл их надеть, когда утром торопливо выходил.
Цокнув языком, Сону достал из кармана телефон. Но его встретил чёрный экран — телефон был полностью выключен.
Растерянно моргая, он понял, что дело было не в том, что Доюн не звонил, а в том, что телефон выключен.
Перед глазами возник образ Доюна, который, вероятно, тихо злился, думая, что он не берёт трубку. Хотя ему не должно быть дела, злится мужчина или нет, на душе почему-то стало неспокойно.
Сону поспешно нажал кнопку включения. Экран засветился, и секунда ввода парольного кода показалась ему невыносимо долгой.
Как только телефон включился, на него хлынули пропущенные звонки и сообщения. Среди рекламных уведомлений имя — «Чха Доюн» — заставили его сердце ёкнуть.
Сону достал из кармана пачку сигарет. Привычным движением вытащив сигарету, зажал её губами и начал просматривать уведомления. Покусывая фильтр, он листал их, но внезапно замер.
От знакомого имени выражение лица мужчины странно исказилось. Палец, застывший над кнопкой вызова, слегка дрожал, словно в нерешительности.
Простояв так довольно долго, он наконец, словно приняв решение, нажал на кнопку. Экран переключился, и послышалась инструкция: чтобы прослушать сообщение, нажмите 1.
— Сону, это твой хён. Я сейчас приехал в Сочхон, может, увидимся ненадолго?
Голос брата, который он не слышал долгое время, был всё таким же. Но Сону хотелось при каждом произнесённом слове этим мягким голосом забиться в мышиную нору, спрятаться так, чтобы тот никогда, никогда его не нашёл.
Одного только этого голоса было достаточно — перед глазами ярко, словно это было вчера, всплывал взгляд брата, смотревшего на него снизу вверх лицом, искажённым от ярости.
— Если прослушаешь сообщение — позвони. Я подожду.
Сону нахмурился и без колебаний удалил сообщение. Всё равно не нужно было больше звонить тому, так что и оставлять его не было смысла.
Немного восстановившееся настроение снова упало. К сложным, неоднозначным чувствам добавилось чувство вины, и голова пошла кругом.
Сону раздражённо откинул чёлку назад и начал просматривать оставшиеся уведомления. В этот момент его взгляд упал на какие-то текстовые сообщения. Это были сообщения от Доюна. И не одно, а несколько.
Он был уверен, что это сообщения с вопросом «Где вы?». С недовольным выражением лица он открыл уведомления.
«К вам пришёл ваш брат. Как увидите сообщение, сразу возвращайтесь».
Глаза Сону широко раскрылись. Кто сейчас где? Он поднёс телефон ближе к лицу и снова внимательно перечитал текст.
Сколько бы он ни перечитывал, содержимое сообщения не менялось. Действительно, в голосовом сообщении брат говорил, что приехал в Сочхон.
Раньше брат тоже приезжал, но потом уходил ни с чем, так что Сону не придал этому значения, но, подумав ещё раз, понял, что так легкомысленно относиться к этому было нельзя. Он забыл о незваном госте, который оставался дома.
Сону поспешно начал собираться. Он сложил складной стульчик и, почти бросив его в багажник велосипеда, резко повернул — переднее колесо дёрнулось в сторону.
От внезапного движения подставка велосипеда не выдержала и зашаталась. Корпус качнулся, и в тот самый момент, когда он почти упал на землю, схватился за руль.
Он слегка отбросил подставку ногой и ловко вскочил на велосипед. Усевшись в седло и нажав на педали, он рванул вперёд.
Пока он крутил педали, мысли были в смятении. Правильно ли он делает, что сейчас едет домой? Если встретится с братом, и пойдёт что-то не так, тогда...
Сону стиснул зубы и надавил на педали сильнее. Звук быстро вращающейся цепи — «лязг-лязг» — только подливал масла в огонь его нетерпения.