Новелла "Неромантическая феромонотерапия" Глава 2
Ранним утром Доюн лежал в постели с пустым взглядом. Тёмные круги под глазами говорили о его состоянии — он не поспал и секунды.
Доюн рассеянно поднял взгляд к потолку. На грязновато-жёлтой поверхности возникло лицо мужчины, который, глядя на него, улыбался, а затем в голове отчётливо воспроизвёлся и его голос.
«У меня же омегафобия».
Мучаясь от галлюцинаций, преследовавших его всю ночь, Доюн крепко зажмурил веки.
Казалось, запах вчерашнего сигаретного дыма до сих пор витал у кончика носа.
Согласно информации, полученной в результате настойчивых допросов его секретаря, соседа звали Квон Сону. Ему было 28 лет, и он бросил колледж. Мужчина работал фотографом, имел опыт работы в довольно известном журнале, один из его репортажей даже стал бестселлером
Однако за это время он не давал никаких интервью и просто молча занимался творческой деятельностью, кроме этого о нём ничего официально не было известно.
Более того, несколько лет назад он перестал появляться на людях даже в профессиональной среде, поэтому было нелегко увидеть его лицо. Естественно, ни о какой «омегафобии» информации не было.
Омегафобия. Эта болезнь вызывала неприязнь к омега-феромонам и, как было известно, считалась психическим расстройством, которым страдает крайне малая часть альф.
Доюну, прожившему более тридцати лет, о таком психическом расстройстве довелось слышать впервые. К тому же, он сам стал омегой всего лишь день назад. С чего бы ему, всю жизнь прожившему бетой, интересоваться такой ерундой?
Кто бы мог подумать, что у Квон Сону окажется именно то самое психическое расстройство, которым страдает лишь малая часть людей.
«Я и не ожидал, что всё пройдёт гладко, но чтобы всё сложилось таким образом — этого точно не предполагал».
Доюн глубоко выдохнул от нарастающего внутри раздражения. Потирая слипающиеся глаза, он поднялся и сел. Его помутнённое сознание кое-как прояснилось.
Слишком жаль было вот так упустить вовремя появившегося альфу. Сейчас не только не хватало времени на поиски нового альфы, но и риск того, что другие люди узнают о его проявлении как омеги, был слишком велик.
«Ничего не идёт, как хочется».
Лучшее, что он мог сделать сейчас — это уговорить Квон Сону встретиться снова. Досадно, конечно, что у него омегафобия, но ведь и самому Доюну нужно как-то выживать.
Отбросив противоречивые чувства, Доюн встал. Аккуратно сложил одеяло и достал сменную одежду. К чёрту альфу и всё прочее, сначала ему хотелось просто помыться.
Из-за того, что он лёг сразу, как только вошёл вчера вечером в дом, волосы на затылке спутались. Взъерошив их, Доюн вышел в гостиную.
— Покажем температуру по регионам. Утренняя температура...
Как только он вышел, послышался размеренный голос диктора прогноза погоды. Голос был с помехами, словно радио с плохим сигналом.
Неприятный звук, доносившийся из старого телевизора, заставил Доюна, который уже направился в ванную, остановиться и пойти в гостиную.
Он уже собирался выключить его, как вдруг его взгляд остановился на чём-то под кнопкой выключения.
Это был до тошноты знакомый логотип. Доюн долго смотрел на логотип Часона, а затем, словно что-то вспомнив, резко повернул голову.
Увидев маленький вентилятор с царапинами тут и там и старый кондиционер, стоящий в углу просторной гостиной, он сильно нахмурился.
Лицо Доюна в одно мгновение омрачилось, словно его осыпали сажей. Когда он вспомнил бабушку, которая каждый день видела яркий логотип Часона, его сердце стало тяжёлым.
И то, что отец больше не может заниматься адвокатской деятельностью, и то, что бабушка больше десяти лет не могла видеть любимого внука — всё это из-за Часона, но она не выбросила эту вещь, почему же...
Стоявший как вкопанный со смятением в душе, Доюн пришёл в себя от неожиданно донёсшегося голоса
Забыв о том, что собирался помыться, Доюн направился на кухню, следуя за голосом бабушки. Когда он отодвинул бамбуковую занавеску, отделявшую гостиную от кухни, и вошёл внутрь, его тут же обдало тёплым паром.
— Иди сюда и садись. Я всё приготовила к столу.
Взгляд Доюна упал на еду, расставленную на маленьком обеденном столе. Три-четыре вида простых гарниров и суп из морской капусты теснились на столе. Моргая, растерянный Доюн рассеянно смотрел на стол.
— ...Вы всё это сами приготовили? Бабушка, к чему всё это...
— Внук давно приехал, а бабушка что же, не покормит тебя, что ли? Говорил, что вчера устал, так и поесть толком не смог.
Словно торопя его сесть, Бабушка поставила перед ним миску с рисом, от которого поднимался пар.
Сейчас было 7 часов утра. Чтобы приготовить рис и гарниры, бабушка, даже если не так рано, должна была встать не позже шести.
— Надо было меня разбудить. Я ведь не спал.
— Ладно, садись давай и бери ложку.
Прихрамывая, бабушка подошла и, словно подгоняя, похлопала Доюна по плечу. Затем она естественно села напротив.
Помедлив мгновение под пристальным взглядом бабушки, которая смотрела так, будто могла просверлить его насквозь, Доюн наконец осторожно отодвинул стул и сел. Старый стул не выдержав его веса, громко скрипнул.
— Держи, я приготовила твоё любимое блюдо–чорим*.
*Маринованные овощи в соевом соусе.
Как только он сел, бабушка положила овощи прямо на рис. Тёмный соус медленно пропитывал белый рис.
— ...Спасибо, с удовольствием поем.
Доюн взял ложку. Зачерпнув чорим вместе с рисом, поднёс ко рту. Во рту разлилась знакомая солёность.
Когда он поднял голову, его взгляд встретился глазами бабушки, которая улыбалась, снова накладывая ему на рис овощи.
Горячий рис и гарниры, которые он ел сразу после пробуждения, и ещё улыбка бабушки. От этой давно забытой обстановки Доюн почувствовал себя так, словно вернулся в детство.
Внезапно всплыл один день, когда ему было восемнадцать. Бабушка достала чорим, спросив, не его ли это любимое блюдо, и как он сам отказывался от еды под предлогом отсутствия аппетита.
Если бы он знал, что после того дня не увидит бабушку так долго, он бы так не поступил.
Пока Доюн медленно жевал рис, бабушка спросила, протягивая ему стакан с водой. Кивая головой, даже не проглотив то, что было во рту, Доюн зачерпнул ещё одну ложку.
Произнеся это, Доюн начал насильно запихивать в рот рис, даже не пережёвывая как следует. Каждый раз, когда он жевал, сладость, поднимавшаяся во рту, тяжелым гнётом ложилась на душу.
Как только бабушка вышла из дома, сказав, что у неё дела, Доюн бросился в ванную. Может быть, это случилось из-за того, что он слишком торопливо запихнул в себя еду, пытаясь скрыть свою неловкость? Желудок бурлил, словно его подташнивало. Схватившись за унитаз, Доюн вырвал всё, что съел, и с трудом поднялся с места.
Перед низким умывальником, к которому приходилось сильно наклоняться, он выдохнул: — Хуу... — зеркало запотело.
Доюн протёр зеркало. Собственное отражение в чистом зеркале выглядело ужасно.
Спутанные волосы, бледное лицо, тёмные круги, спустившиеся почти до самой челюсти. Даже когда он работал ночами по несколько дней подряд, его вид не был настолько ужасным.
— Как же я дошёл до такого, оказавшись в Сочхоне?
Проведя руками по лицу, Доюн выплюнул обиду, которую всё равно никто не услышит.
Злился он и на мать, которая настояла на выборе именно Сочхона из множества мест, и на своё тело, внезапно ставшее омегой. Доюн прекрасно знал, что одной злостью ничего не решить.
— Сначала помоюсь. Всё равно от сожалений в прошлое не вернёшься. Первоочередная задача — снова поговорить с Квон Сону. Доюн решил думать только об этом.
Быстро сбросив пропахшие потом вещи, Доюн взял душ. Он повернул кран, и из душевой лейки с шершавой от повреждений поверхностью начала течь вода.
Когда тёплая вода омыла его, напряжение спало, и тело обмякло. Хаотичные, метавшиеся мысли как будто понемногу успокаивались.
Стоя под струями воды, Доюн оглядел ванную. На полке, прикреплённой к стене, были разложены всевозможные принадлежности для душа и моющие средства.
С трудом найдя среди них шампунь, он нажал на помпу один раз. Из полупрозрачной коричневатой жидкости исходил горьковатый запах, характерный для дешёвых шампуней.
От нелюбимого аромата его брови невольно нахмурились. «Надо бы поскорее смыть», — подумал он и принялся энергично намыливать голову, но в тот самый момент…
Из-за мыльного налёта на полу его нога предательски скользнула. Доюн, соскользнув к сливному отверстию, зашатался, едва успев ухватиться за умывальник. От ситуации, в которой он чуть было не упал по-крупному, сердце заколотилось как бешеное.
Доюн, остановившись на мгновение и переводя дыхание, бегло окинул взглядом пену, стекающую по телу.
— Что это?
Посмотрев на пол, он увидел, что струи воды, смешанные с пеной, скапливаются у сливного отверстия и не уходят. Казалось, вода уходила плохо — возможно, были проблемы с трубами.
Доюн, вцепившись в умывальник так, что побелели кончики пальцев, стал ощупывать пол.
Подошвы ног чувствовали скользкую поверхность плитки. И без того скользкий пол, да ещё с мыльной водой — не упасть было просто невозможно.
— Восьмидесятилетняя старушка живёт одна — разве может дом быть в таком состоянии? Проклятая дыра.
Только что его раздражали старый телевизор и кондиционер, а теперь проблема оказалась ещё и в напольной плитке.
— Другие родственники хоть приходят?
Если бы он был на их месте, то сделал бы в этом доме капитальный ремонт. Конечно, ему, не появлявшемуся здесь больше десяти лет, не пристало так говорить, но из-за отвратительных условий из него сами собой вырвались эти слова.
— Надо хоть дом привести в порядок перед отъездом, чёрт возьми, так не годится.
Мысленно составляя список дел, которые нужно было сделать в Сочхоне, Доюн тихо вздохнул.
Создавалось впечатление, что дел становится всё больше и больше, хотя он должен был пробыть здесь всего лишь месяц. Конечно, он приехал сюда не отдыхать, но всё же не мог избавиться от мысли: «Ну вот, снова».
Чтобы смыть остатки мыльной пены, Доюн потянулся к крану. Как только он повернул кран, вместе со скрежещущим металлическим звуком из душевой лейки потекла вода.
Однако струя, которая шла сначала как-то вяло, вскоре и вовсе перестала течь — вода внезапно прервалась.
— Мм?
Так и не смыв пену, Доюн замер на месте. «Кап, кап» — отчётливо раздавался звук падающих на пол капель, что собирались на кончике его подбородка.
— ...Что за?
Он постучал по лейке, и душ, который сначала выплёвывал воду с бульканьем, будто дразня Доюна, выпустил тонкую струйку воды, а затем снова перестал.
— Это что, шутка такая?
Моргнув, Доюн растерянно уставился на душевую лейку. Мыльная пена, словно издеваясь над ним, продолжала капать с его волос.
Пену, то попадающую в глаза, то едва стекающую, Доюн медленно стёр. От скользкого ощущения на ладонях сознание, которое на мгновение отключилось, вернулось.
Сколько же раз за эти дни случалось то, чего он ни разу не испытывал за всю свою жизнь?
Сжимая лейку душа, Доюн обессиленно опустился на закрытую крышку унитаза.
Может ли человек быть таким невезучим? Возможно, превратившись в омегу, он лишился всей своей удачи. Если нет, то разве могла его гладко идущая жизнь стать такой несчастной?
Сидя на унитазе, он повернул голову, чтобы хотя бы включить воду в раковине, и увидел размытое белое пятно. Это был его собственный облик в зеркале. Бледное лицо вдобавок к белой пене — зрелище было ещё то.
При виде этого абсурда из него сам собой вырвался нервный смешок. Доюн поднял руку и хлопнул себя по щеке. Похоже, он вложил в руку немалую силу, потому что щека слегка заболела.
— Лучше бы это был сон, — тихо вздохнув, Доюн попытался подойти к ситуации рационально.
Бабушки, которая лучше всех знала этот дом, сейчас не было. Она сказала, что поедет в город, так что, скорее всего, её не будет как минимум несколько часов.
Как раз в этот момент в ванной разлился звук каркающего ворона, словно музыкальный фон из фильма. Доюн перевёл взгляд туда, откуда доносилось карканье. Сквозь маленькое окошко ванной едва заметно задувал ветерок.
Говорят, что днём птицы слышат, а ночью — мыши*. Опасный мир, где слова могут просочиться наружу, неважно — внутри дома или за его пределами. Доюн прожил в таком мире тридцать лет.
*Означает необходимость соблюдать крайнюю осторожность в словах и хранить секреты, так как любая тайна может стать известной, даже сказанная в полной тишине. Аналог –”У стен есть уши”.
Бывало, что он чувствовал досаду, но благодаря этому он уже давно приобрёл молчаливый характер. Словами хорошего не добьёшься.
Сегодня Доюн не мог оставаться молчаливым даже при всём желании.
Выплюнув наконец ругательства, подступившие к самому горлу, он схватился за голову обеими руками. “Чёрт возьми. Проклятый. Нищенский”. Стоило один раз выругаться, как следом полились и другие крепкие словечки.
Просидев довольно долго, бормоча ругательства, Доюн кое-как взлохматил мокрые волосы. Чёлка, слипшаяся от пены, спадала на глаза, застилая обзор.
— ...Ладно, раз уж так вышло — будь что будет.
Риск был невелик, что в таком виде его личность раскроют. Раз вода сама собой не потечёт, нужно было выйти и хоть что-то предпринять.
Приняв решение, Доюн поднялся. Достав с полки сухое полотенце, он наспех вытер прилипшую к телу пену и надел чистую одежду, которую принёс с собой в ванную.
Из-за влажности одежда прилипла к груди. Кое-как отлепив её пальцами, Доюн с шумом распахнул дверь ванной.
Как только дверь открылась, ворвался холодный ветер. Хуух. Даже от слабого ветра глаза заслезились.
Вытерев слёзы рукавом, он медленно вышел из ванной.
Ощупывая стену из-за затуманенного зрения, Доюн наконец добрался до прихожей и сунул босые ноги в первые попавшиеся тапочки. По мягкой текстуре это были, похоже, меховые тапочки, в которых бабушка ходила зимой.
С трудом натянув маленькие тапки, которые были ему не по размеру, он открыл входную дверь.
Как только дверь открылась, на этот раз его глаза ослепило яркое летнее солнце. Сощурившись, чтобы сфокусироваться, он протянул руку вперёд.
В поисках перил он шарил рукой в воздухе, как вдруг в груди возникла острая боль. Спина сама собой согнулась, тело скрутило от ноющей боли.
Лицо Доюна, схватившегося за грудь, в одно мгновение стало бледным как полотно.
Словно издеваясь над Доюном, боль постепенно усиливалась. Соответственно, и его лицо становилось всё бледнее.
Дискомфорт был сильнее, чем вчера — возможно, из-за того, что он не принял лекарство. Когда Доюн хмурился от распространявшейся по всей груди боли…
Издалека послышались чьи-то шаги. Мерные звуки шагов то приближались, то отдалялись. Губы Доюна, покрытого холодным потом, мелко дрожали.
Звук открывающихся ворот разнёсся громким эхом. Доюн, прижимая руку к ноющей груди, крикнул в сторону, откуда доносился звук.
Словно услышав его голос, шаги остановились. Снова вытянув руку, Доюн двинулся вперёд.
Ощупывая стену в поисках перил, он не забывал обращаться к собеседнику.
Как только Доюн сделал несколько шагов, пространство под ногами внезапно исчезло. Он явно наступил на пол, но ощущение было такое, будто он ступил в пустоту.
Почувствовав, как его тело медленно наклоняется, и без того бледное лицо Доюна стало ещё белее.
Он вспомнил: точно, перед крыльцом кое-что было. За короткое мгновение в его голове промелькнула структура дома, похожая на традиционный ханок*. Перед крыльцом, которое примыкало к двору, определённо были…
*Традиционный корейский дом. Впервые спроектирован и построен в 14 веке во времена династии Чосон.
Едва мужчина закончил говорить, как Доюн в одно мгновение оказался близко к земле. Небо перевернулось, и ушибленное о землю плечо заныло.
Корчась, он одну руку прижимал к груди, а другой держался за плечо, как вдруг издалека послышались быстро приближающиеся шаги.
— Что за... Чха Доюн! Вы в порядке?!
В то же мгновение, как входная дверь с шумом распахнулась и знакомый голос приблизился, Доюн внезапно потерял сознание.
От шума работающего вентилятора Доюн медленно открыл глаза. Веки были лёгкими — видимо, потому что он хорошо выспался. Когда он медленно моргнул, зрение постепенно стало чётким. Отчётливо стал виден белый потолок, с которого свисал серый вентилятор, а у кончика носа витал резкий запах спирта.
Неосознанно принюхиваясь, Доюн внезапно понял кое-что.
Совершенно белый потолок и помещение, где пахнет дезинфекцией. По его мнению, такое место было только одно.
Доюн широко распахнул полуприкрытые глаза. Он перевёл взгляд, не поворачивая головы, и в поле зрения попали небесно-голубые шторы.
Шторы, окружавшие кровать, говорили сами за себя: это больница.
“Да ладно? Больница? В тот самый момент, когда нельзя раскрывать свою истинную сущность — больница?!”
Испуганный Доюн попытался приподняться. Вернее, он хотел приподняться, если бы только не боль, которую он почувствовал в руке.
Незнакомая боль прострелила правое плечо. В тот же миг, как Доюн вскрикнул и схватился за руку, шторы, окружавшие кровать, раздвинулись.
Сквозь щель между раздвинутыми шторами проник свет. От внезапной вспышки Доюн сморщился и поднял голову. Смутно виднелся чей-то силуэт, стоящий на фоне белого света.
Не успел он закончить фразу, как лицо собеседницы приблизилось. Увидев лицо женщины с мелкими морщинками вокруг глаз, Доюн от неожиданности отпрянул назад.
Встретившись взглядом с Доюном, женщина нахмурилась, а затем тут же подняла руки и хлопнула в ладоши. Резкий, хлёсткий звук шлепка неприятно резанул по ушам.
Она засмеялась, сказав, что, поскольку он всё время спал, подумала, что он уже мёртв... Доюн, не в силах даже подняться, растерянно смотрел на женщину.
Просмеявшись довольно долго в присутствии человека перед собой, она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, а затем принялась осматривать руку Доюна, поднимая её то вверх, то вниз.
Хорошая новость, которую врач сообщил Доюну, заключалась в том, что, к счастью, кроме руки, все остальные части тела были целы. Плохая новость — носить гипс придётся целый месяц.
Пока Доюн пребывал в оцепенении, его утащили в гипсовую. Он находился в полной растерянности. Поскольку он заполнил регистрационные документы, врач должна была понимать кто он, но она делала вид, что не знает его.
Было непонятно, действительно ли она его не узнала или просто притворялась, но благодаря этому тревога немного улеглась.
— Кстати, а почему твой друг не заходит?
Доюн, смотревший на застывающую на руке гипсовую повязку, поднял голову. Женщина наклонила голову набок и открыла рот.
— Ну? Тот друг, который привёз тебя сюда.
Друг? В Сочхоне у него не могло быть друзей. Пока она хлопала глазами, заметив растерянное выражение лица Доюна, в его голове вдруг промелькнула одна сцена.
— Что за... Чха Доюн! Вы в порядке?!
Голос мужчины, который окликнул его перед тем, как он упал. Как только Доюн подумал, что этот голос как-то подозрительно похож на голос того, кто не давал ему спать прошлой ночью, затылок заломило, словно его ударили тупым предметом.
«Только не это. Не может быть». Не может же быть, чтобы он предстал перед Квон Сону в таком виде — измазанный пеной, катаясь по ступенькам.
Нет, так не должно было случиться. Ведь если бы он показал такой жалкий вид, даже не успев снова заговорить о феромонах, это только вызвало бы насмешку.
— Что значит "Да ладно"? На себе притащил, на спине.
— Рослый такой, лицом красив.
По мере того как объяснения врача становились всё подробнее, лицо Доюна всё больше каменело.
Пока гипс застывал, пропуская мимо ушей советы врача отблагодарить друга, Доюн горячо молился богу, в которого не верил. «Пожалуйста, только не Квон Сону. Пусть это будет просто прохожий, кто угодно другой».
Но, как и следовало ожидать, Бог был не на стороне Доюна.
Когда он вышел из больницы, кто-то стоял возле белого седана, припаркованного на стоянке, и махал ему рукой.
C собранными волосами в низкий хвост, держа во рту сигарету, Квон Сону ехидно улыбался.
— С рукой всё в порядке? Ха-ха, — засмеялся Сону.
Глядя на сигаретный дым, рассеивающийся в воздухе под его смех, Доюн крепко зажмурился.
«Ха, чёрт. Позор-то какой».