
На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.

Для начала: если вы не знаете, что такое «куча падали», вы не одиноки. Скорее всего, просто никогда не жили на ферме.

Ущелье Эбони не похоже на другие национальные парки.

Посетители Ущелья Эбони никогда не возвращаются.

В национальном парке Ущелье Эбони есть белая часовня, которая никогда не стоит на одном месте.

В скалах этого каньона есть двери.

В пятницу было солнечно, и я не придал этому значения. Было полшестого, я только вернулся с работы. Увидев открытую дверь, решил, что она просто выгружает что-то из машины. Зашел к себе и занялся привычными делами: сбегал на пробежку, приготовил ужин для нас с женой.

Я был безработным ровно восемь месяцев и двенадцать дней, когда во входящих появилось это письмо. На банковском счету – беспросветный минус, на кухонном столе – стопка уведомлений о выселении, а мой рацион состоял из пустой порции риса, коробку которого приходилось растягивать на неделю. Отчаяние меняет восприятие риска. Когда терять абсолютно нечего, тревожные звоночки кажутся не более чем праздничными флажками на ветру.

Я возвращаюсь к патрульной машине офицера Кристин, как она представилась. Кен уже сидит на переднем сиденье. Оба не сводят глаз со здания, напряжение в воздухе можно резать ножом.

Она предупреждала, что задержится допоздна.