Случайная суррогатная мать для Альфы. Глава 42.
Я слышу, как бешено колотится сердце Эллы, и малыш, как и его мать, начинает нервничать. Я тоже волнуюсь, Элла маленькая даже для человека, а я большой даже для оборотня, но я не верю, что Богиня выбрала бы её для вынашивания моего наследника, если бы она не смогла справиться с нагрузкой. Мне нужно быстро её успокоить.
Я начинаю мурлыкать, поглаживая её бока длинными, успокаивающими движениями.
— Спокойно, малышка. Всё будет хорошо.
Я чувствую, как её нервы начинают успокаиваться, но, похоже, разум Эллы всё ещё бунтует.
— Прекрати! — хнычет она, — Я не хочу, чтобы ты просто успокаивал меня, я правильно боюсь!
— Конечно, ты правильно боишься, — мурлычу я, не прекращая мурлыкать. — Роды всегда страшные, и всегда кажутся невозможными — вот почему это чудо. Элла, у тебя будут лучшие врачи в стране. Обещаю, ты справишься на отлично.
— Тебе легко говорить, — ворчит она. — Тебе не нужно выталкивать арбуз из своих половых органов через пять месяцев! О боже, что ты в меня засунул?
— Ну, технически, я его туда не засовывал, — напоминаю я ей, пытаясь разрядить обстановку.
— Синклер, я серьёзно! — резко отвечает она. — Я не думаю, что смогу это сделать!
— Элла, посмотри на меня, — мягко говорю я. Она качает головой, категорически отказываясь, поэтому я перестаю ласкать её на мгновение, чтобы взять её за подбородок и поднять её прекрасное лицо к своему. — Я позабочусь о тебе. Обещаю. Если это означает, что нам придётся вызвать роды на пару недель раньше или сделать кесарево сечение, мы это сделаем. Мы не собираемся подвергать твой организм ничему, с чем он не справится.
Элла постепенно смиряется с моим мурлыканьем, хотя я вижу, что она всё ещё хочет сопротивляться. Я понимаю, что поддерживать спокойствие и расслабленность моего маленького человечка на протяжении этой беременности будет ещё сложнее, чем я ожидал, но я ничуть не расстроен, если это означает, что нам придётся проводить больше времени, обнимаясь и разговаривая таким образом. Мне нравится заботиться об Элле — это в моей природе как Альфы — заботиться о других, и я должен давать ей это утешение в той же мере, в какой оно нужно Элле — понимает она это или нет.
Элла угрюмо шмыгает носом, прижимаясь ко мне.
— Это действительно несправедливо, что ты можешь так влиять на мои эмоции.
— Я знаю, — сочувствую я, радуясь, что она не видит моей улыбки. Эта упрямая малышка явно не привыкла к тому, чтобы ей помогали решать проблемы, и я уверен, что ей неудобно отдавать такую власть кому-либо ещё. Однако я не говорю ей, насколько сильно она влияет на мои собственные чувства. Чем больше проходит времени, тем больше я понимаю, насколько моё собственное настроение зависит от того, довольна ли Элла — чего я не испытывала ни с кем, кроме своей пары.
С Лидией всё было совсем иначе: мой волк никогда не успокаивался, если не успокаивался её волк — и она полностью ожидала, что я буду управлять её эмоциями, громко и драматично выражая каждую свою жалобу. Элла — совсем другое существо, она большую часть времени скрывает свои переживания и никогда не ожидает и даже не хочет, чтобы я их решал, но мой волк, кажется, ещё более несчастен, когда она беспокойна, чем был с Лидией.
Мои мысли кружатся от последствий этого, и я думаю, что дело снова в ребёнке. Я так чутко отношусь к Элле и так за неё переживаю, потому что она носит моего наследника, что совершенно логично, что мой волк находится в таком обострённом состоянии, учитывая нашу ситуацию. Я уверен, что именно эта связь объясняет, почему Эллу успокаивает только моё мурлыканье, и никакое другое. Инструктор замолчал — явно опытный специалист по сопровождению пар во время родов и ожиданию панических атак, подобных тем, что были у Эллы.
Моя милая хозяйка — не единственная молодая мама в комнате, которая настаивает на том, что предстоящая задача невыполнима, и я не единственный, кто мурлычет. Тем не менее, когда я на мгновение останавливаюсь, чтобы проверить, успокаивает ли Эллу мурлыканье других мужчин, её пульс снова начинает учащаться, и я понимаю, что она реагирует только на моё.
— Это щенок, – говорю я своему волку, который расхаживает с мужской гордостью в моей голове. — Это точно щенок.
Той ночью я просыпаюсь один в постели.
Сначала я не понимаю, что меня разбудило и только когда я осознаю, что мои руки пусты, и тянусь к Элле, понимаю, что её нет. Я мгновенно сажусь. Её нет в комнате, а ванная тёмная и пустая. Я вскакиваю с постели, вдыхая воздух. Я не чувствую запаха постороннего и ничего подозрительного — да и не почувствовал бы. Если бы кто-то подошёл достаточно близко, чтобы вырвать её из моих объятий, он бы точно не оставил меня в живых.
Я иду навстречу пьянящему аромату Эллы, выхожу за дверь и спускаюсь по лестнице, мой волк постепенно успокаивается, когда мы приближаемся к кухне, и я собираю воедино все кусочки головоломки. Должно быть, она проснулась с сильным желанием и решила тайком перекусить поздно ночью.
Я останавливаюсь, чтобы прислушаться к двери на всякий случай, знакомый аромат бекона наполняет мои чувства. Через мгновение я захожу внутрь и нахожу Эллу, стоящую у плиты в тусклом свете. Я включаю свет, и она подпрыгивает наполовину. Подняв ногу в воздух и вскрикнув от неожиданности.
— Всё в порядке, милая, здесь только я, — говорю я, подходя ближе и обнимая её.
Она инстинктивно отстраняется, явно не понимая, что я хочу лишь почувствовать её тело рядом с собой, но я ловлю её руку, прежде чем она успевает вырваться, и крепко прижимаю к себе.
Я смотрю на неё строгим взглядом.
— Я хочу, чтобы ты будила меня, когда встаёшь посреди ночи, — говорю я, — будь то чтобы утолить голод или покормить малыша, когда он родится.
Элла моргает, и я думаю, не ожидала ли она, что мы будем спать раздельно после родов.
— Но ты же не сможешь помочь мне с кормлением грудью. Зачем тебе тоже вставать?
— Потому что мы в этом вместе. Если тебе придётся просыпаться десять раз за ночь, то и мне тоже.
— Ты так говоришь сейчас, — фыркает Элла, — посмотрим, будешь ли ты так же петь через несколько месяцев.
— Я серьёзно, Элла, я не хочу упустить ни мгновения этого события. Я ждал этого очень долго. К тому же, я, может быть, и не смогу кормить ребёнка молоком, но я могу поддержать тебя, пока ты это делаешь, — рассуждаю я, не уступая ей ни пяди в прямом, ни в переносном смысле.
— Все ли мужчины-оборотни такие, как ты? Или все Альфы? Гарантирую, что мужчины-люди — нет.
Я хмурюсь, на мгновение задумываясь.
— Я не знаю — честно. И мне совершенно всё равно, что делают другие. Мы это сделаем именно так.
— А что, если я не хочу, чтобы ты вставал со мной? — спрашивает Элла с хитрым блеском в глазах. — Что, если я хочу дать тебе поспать или побыть наедине с ребёнком?
Я усмехаюсь, довольный тем, что она чувствует себя достаточно комфортно рядом со мной, чтобы потакать своим шалостям.
— Просто попробуй, и посмотри, что будет, — поддразниваю я в ответ. — А теперь, — продолжаю я, глядя поверх её головы на жарящийся бекон. — Что у нас сегодня на ужин?
— Бекон, — отвечает она, не встречая моего взгляда.
— И? — настаиваю я, зная, что её пристрастия никогда не бывают такими однообразными.
— Покрытый шоколадом, — бормочет она, краснея. Я жду, чувствуя, что за этим кроется нечто большее. Элла не разочаровывает. — Обмакнутый в гуакамоле и острый соус.
Я не могу сдержать смех, и Элла смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты думаешь, я противная, да?
О, если бы она только знала, насколько противоположны мои чувства.
— Конечно, нет — я думаю, ты беременна, — отвечаю я, подталкивая её к одному из высоких барных стульев. — А теперь сядь и расслабься, красавица. Я позабочусь о еде. — Я рад видеть, что Элла больше не вздрагивает, когда я говорю о её красоте. Очевидно, ей всё ещё не нравится, когда это делают другие, но теперь, вместо того чтобы выглядеть неловко или раздражённо, она краснеет, когда я делаю ей комплимент.
Я с лёгкостью заканчиваю готовить её перекус. Бекон почти готов, а шоколад уже растоплен. Я просушиваю бекон бумажным полотенцем и даю ему немного остыть, прежде чем разрезать полоски пополам и обмакнуть их в густой ганаш. Я выкладываю их на тарелку и достаю из холодильника упаковку гуакамоле, кладу полную ложку в центр тарелки и поливаю её острым соусом. Я ставлю тарелку перед Эллой, которая смотрит на неё с изумлением.
— Я бы просто съела это прямо из контейнера, как язычница.
Я запрокидываю голову и смеюсь:
— Я бы, наверное, сделал то же самое. Я наблюдаю, как она делает первый укус, стонет от удовольствия, а ресницы закрываются в наслаждении. Как бы странно это ни казалось мне, это то, чего хочет малыш, и Элле это нравится.
Я начинаю мыть посуду, пока Элла наслаждается едой, лишь изредка останавливаясь, чтобы попробовать кусочек самому. Это не так противно, как я думал, — но определённо не доставляет мне такого удовольствия, как моему маленькому человечку. Поставив последнюю тарелку на сушилку, я поворачиваюсь к Элле и вижу, что она жалобно шмыгает носом.
— Элла, что случилось? — восклицаю я, потрясённый её сильными эмоциями.
— Скажи мне прямо сейчас, Элла, — приказываю я.