Случайная суррогатная мать для Альфы. Глава 279.
Наверху раздаётся грохот. Уже второй за сегодня. Я стону и обхватываю голову рукой: честно говоря, мне даже знать не хочется, что там случилось.
— Доминик? — слышу я зов своей истинной пары: ей нужна помощь. Я зажмуриваюсь, игнорируя её... хотя бы одну минуту. — Доминик!
— Серьезно? — бормочет Роджер, глядя на дверь. — О чем ты думал, когда позволил ей воплотить в жизнь этот безумный план?
Я опускаю руку и бросаю на брата сердитый взгляд.
— Спроси меня об этом снова, когда сам найдёшь истинную пару, — бормочу я, собираясь с духом и выходя из комнаты. Роджер молчит, пока я ухожу, хотя я чувствую его взгляд на себе. Я не обращаю на это внимания.
— Элла? — зову я, стоя у подножия лестницы. Сиденье подъёмника находится наверху, значит, она там.
— Доминик! — доносится до меня её слабый, полный облегчения голос. — Можешь помочь? Я... застряла.
Я вздыхаю и поднимаюсь по лестнице.
Три дня у неё есть инвалидные коляски и подъёмник, и хотя я рад, что настроение у неё улучшилось, для меня эти дни превратились в кошмар. Три дня я наблюдаю, как она носится по дому, врезаясь во всё, что мне принадлежит. Я уже представил себе шесть тысяч вариантов того, как всё может пойти не так: Элла соскальзывает с подъёмника и кубарем летит вниз по лестнице; Элла каким-то чудом умудряется переехать саму себя коляской; Элла пробивает перила и летит по воздуху, словно каскадёр Ивел Книвел*...
И можно подумать, что я шучу или преувеличиваю, но...
Поднявшись наверх, я вижу, что она каким-то образом застряла за горшком с папоротником в углу.
— Как ты вообще... умудрилась это сделать? — спрашиваю я, теряя терпение, и подхожу к ней.
Она одаривает меня сияющей, хоть и смущённой улыбкой.
— Не знаю, — пожимает она плечами. — Я просто... поехала вперед, а он оказался там...
Я снова вздыхаю — уже в трёхсотый раз за день — и поднимаю растение, освобождая её. Она резко сдаёт назад в инвалидном кресле, втирая по пути землю из цветочного горшка в мой ковёр. Я снова вздыхаю.
— Да что ты вообще... — начинаю я, но она уже уезжает по коридору в сторону нашей спальни, маша мне рукой на ходу.
— Дела! — кричит она, обернувшись через плечо. — Возвращайся к работе, увидимся позже!
Я качаю головой и иду за ней в спальню, твердо намереваясь положить этому конец.
— Элла, — требую я, входя следом. — Это должно прекратиться — я схожу с ума от беспокойства...
— Что?! — возмущенно восклицает она, разворачивая кресло полукругом так, чтобы оказаться лицом ко мне. — Почему ты волнуешься?
Я замираю, глядя на неё; от изумления у меня даже рот приоткрылся.
— Что? — спрашивает она, недовольно поджимая губы. — Говори!
— Элла, только за последние три дня ты перебила керамики на сотни долларов...
— Керамика, — бормочет она, пренебрежительно махнув рукой. — Купим новые горшки, кому какое дело...
— Элла! — настаиваю я, и она резко вскидывает на меня взгляд. Я снова стону и провожу ладонью по лицу, пытаясь подобрать слова. — Милая, ты же знаешь, как я тебя люблю... — Она склоняет голову набок и прищуривается, чувствуя, что сейчас прозвучит «но». Я не заставляю ее ждать. — Но, — продолжаю я, — малыш, ты... ты худший водитель инвалидного кресла, какого я только видел. Я серьезно не понимаю, как ты вообще получила водительские права, у тебя так плохо получается...
— Что?! — визжит она. — Да я просто мастерски это делаю! О чем ты вообще?!
— Детка, — умоляю я, прижимая руку к сердцу. — Пожалуйста, поверь мне, я ведь люблю тебя, но у тебя это получается просто... ужасно...
Она смеётся, и я не могу не рассмеяться вместе с ней. Это так нелепо. Но я так благодарен, что она наконец-то поняла мою точку зрения. Теперь я смогу убедить её бросить это дело…
— Ты просто ревнуешь, — заявляет она, одаривая меня хитрой, волчьей ухмылкой.
У меня отвисает челюсть, и я даже не знаю, что сказать.
Ревность… о ней и речи не шло.
— Элла, серьёзно, — начинаю я, но она перебивает:
— Серьёзно! — подхватывает она. — Если бы у меня плохо получалось, разве я смогла бы сделать вот так?
Она резко разворачивает кресло, да так, что одно из колес отрывается от пола. У меня сердце уходит в пятки и я подаюсь вперёд, отчаянно пытаясь не дать ей опрокинуться, но она лишь смеётся надо мной, пока кресло выравнивается и отъезжает в сторону, вне пределов моей досягаемости.
— Не делай так! — выдыхаю я, сердито глядя на неё.
— Что такого? — парирует она. — Со мной всё в порядке — это кресло невозможно опрокинуть, такая у него конструкция.
— Если кто и способен это устроить, — предостерегаю я, — так это ты. Элла, пожалуйста.
— Доминик, — вздыхает она, качая головой. — Тебе не кажется, что ты проявляешь излишнюю опеку? В смысле, да, бывает, я застреваю где-нибудь за горшком с растением. — Она пожимает плечами. — И что? Со мной всё хорошо.
Она озаряет меня счастливой улыбкой, и, должен признать, это трогает меня до глубины души. Приятно снова видеть её весёлой и увлечённой делом. Именно поэтому я так долго позволял этому продолжаться, но, честно говоря? С меня хватит.
Она думает, что я не заметил, как тяжело ей было на душе всю последнюю неделю. Она думает, что сумела скрыть это от меня, чтобы я мог спокойно заниматься своей работой. Но я заметил — конечно, заметил: я чувствовал запах её страданий, ощущал их каждой клеточкой своего существа. Но я также чувствовал, как она гордится собой каждое утро, когда провожала меня начинать новый день. Во многом именно эта мысль помогала ей держаться: она делала это ради ребёнка и отпускала меня ради нашего народа. Что её страдания были своего рода служением высшему благу.
Поэтому я уходил, уделяя работе ровно столько времени, сколько позволяла совесть, а остальное проводил, свернувшись калачиком рядом с ней — моей беспокойной маленькой парой с волосами цвета розового золота.
Я слегка качаю головой, глядя на неё сейчас, когда она улыбается мне в ответ. Моя милая, умная девочка. Как мне быть? Как помочь ей найти баланс между страданиями и собственной безопасностью?
— Значит, на сегодня хватит, Элла, — спокойно говорю я, протягивая к ней руку. — Довольно сидеть в этом кресле... у меня нервы на пределе. Пожалуйста. Ради меня. Я приду в спальню — мы посмотрим фильм...
Она делает вид, что раздумывает, постукивая пальцем по подбородку, пока я подхожу ближе, собираясь подхватить её на руки и отнести в постель. Но в последнюю секунду в её глазах вспыхивает озорной огонёк.
— А вот и нет! — бросает она, щёлкая пальцами по панели управления и проносясь мимо меня, ускользая из моих рук.
— Элла! — восклицаю я, рыча и разворачиваясь вслед за ней, когда она вылетает из комнаты.
— Если хочешь меня остановить, — кричит она через плечо, — попробуй догони!
Что-то внутри меня — вопреки здравому смыслу — откликается на этот вызов. Глухое рычание нарастает в груди, пока я бросаюсь за ней в коридор, к вершине лестницы, где она уже устроилась в подъёмнике и пристёгивает ремень.
Увидев, что я приближаюсь, Элла издаёт звук, средний между испуганным вскриком и радостным смехом, и лихорадочно жмёт на кнопку, пытаясь заставить подъёмник двигаться быстрее. К счастью, поскольку устройство создавалось для пожилых людей, у него всего одна скорость: черепашья. Я без труда её настигаю.
— Ну уж нет, — выпалил я, спустившись на две ступеньки, чтобы поравняться с ней, и нажал кнопку аварийной остановки лифта. Элла снова тихонько вскрикнула, заливаясь смехом и игриво колотя меня кулачками, пока я расстёгивал ремень безопасности и подхватывал её на руки.
Краем глаза я заметил внизу Роджера: он выглядывал из кабинета и смотрел на нас так, словно мы сошли с ума. Но я не обратил на него внимания и решительно понёс свою пару в спальню, где уложил её на кровать. Устроив её поудобнее, я забрался следом и навис сверху, опираясь на локти и колени, словно заключая её в клетку своим телом.
— Грубый Альфа, — надула она губки, тыча меня пальцем в грудь и с досадой ёжась под одеялом. — Не даёшь мне повеселиться.
Я не мог сдержаться. Глядя на свою великолепную пару — на её пухлые губы, сложенные в обидчивой гримасе, на вздымающуюся грудь и рассыпанные по подушке волосы цвета розового золота, — я мгновенно возбудился.
— Веселиться можно, — проворчал я, опускаясь ниже, пока наши лица не сблизились; я провёл носом по её щеке, глубоко вдыхая её невероятный аромат. — Но только не устраивать в нашем доме игру в стиле Grand Theft Auto**.
— А у меня хорошо получается, — заныла она, скрестив руки на груди и делая вид, что злится сильнее, чем на самом деле.
— У тебя ужасно получается, — пробормотал я, передразнивая её голос. — И тебе запрещено садиться в это кресло, пока я не приведу отца, чтобы он дал тебе пару уроков.
— Запрещено? — она усмехнулась, скользнув по мне взглядом и тут же заметив твёрдость, упёршуюся в её округлившийся живот. — И что же ты со мной сделаешь, если я… нарушу правила?
— Наказание, — прорычал я, приблизив губы к её губам, — будет быстрым. И беспощадным. — Я поднял руку и медленно провёл ею вдоль её тела, остановившись лишь тогда, когда моя ладонь полностью накрыла её ягодицу. И вдруг её губы прижимаются к моим; она тяжело дышит, увлекая меня за собой вниз. Она вырывает из меня стон, и я валюсь на бок, не забывая о ребёнке и стараясь не придавить его, хотя всё, чего мне хочется — это прижаться к ней всем телом, пригвоздить её к постели, пока она не начнёт задыхаться от желания обладать мной.
Наш поцелуй становится глубже, моя пара притягивает меня к себе, обвивая ногами и проводя острыми зубками по моим губам, вытесняя из головы все мысли, кроме мыслей о ней — о ней, обнажённой, лежащей передо мной, о её мягких губах, обхвативших мой член; о ней самой...
— Синклер, — выдыхает она, отстраняясь, и я замираю, заметив страх на её лице. — Я... я думаю, нам стоит остановиться.
Тяжело дыша, я отстраняюсь и пытаюсь прийти в себя. Внезапно меня охватывает ужас от того, что я позволил ситуации зайти так далеко. Я тоже киваю.
— Нет, — говорит она, озаряя меня яркой улыбкой и качая головой. — Всё в порядке... это чудесно... просто... — она кусает губу. — Если мы зайдём дальше, я не знаю, смогу ли остановиться. А ребенок...
Я стону, перекатываясь на спину и закрывая лицо рукой, понимая, что она права. Медленно киваю, чувствуя вину. Черт возьми, она просто… меня так и тянет прикоснуться к ней, ощутить её — да что там, если уж быть честным, мне хочется раствориться в ней, когда она рядом. Её тело, её запах, всё её существо — всё это словно зовёт меня.
Элла прижимается ко мне всем телом, утыкается головой мне в грудь и тяжело вздыхает. Я чувствую, как она расслабляется, и изо всех сил стараюсь выровнять дыхание, заставляя мышцы перестать быть такими напряжёнными. Мы замираем так на несколько долгих мгновений: она легонько водит пальцами по моему животу, а я — вопреки собственному желанию, хотя и хотел бы не хотеть этого, — мечтаю, чтобы её рука скользнула чуть ниже…
— Нас ждут долгие три месяца… — бормочет она, и я чувствую, как она медленно качает головой.
— Два с половиной, — выдыхаю я сквозь зубы. Я опускаю руку и приподнимаюсь, чтобы пристально взглянуть на её живот. — Два с половиной, малыш, договорились? А потом ты выберешься наружу. И тогда я верну себе свою пару.
Элла смеётся и целует меня в грудь, пока я снова откидываюсь на подушку.
Два с половиной месяца, думаю я.
И тогда все мои мечты сбудутся.
ПП: *Каскадёр Ивел Книвер (Evel Knievel), родился 17 октября 1938 года, умер 30 ноября 2007 года в возрасте 69 лет. Настоящее имя — Роберт Крейг Книвел (Robert Crage Knievel). Американский исполнитель трюков, получивший мировую известность благодаря своим рискованным трюкам на мотоцикле. Попал в Книгу рекордов Гиннеса как человек, переломавший себе наибольшее количество костей в мире.
**Grand Theft Auto (GTA)— серия компьютерных игр в жанре экшен с открытым миром, а так же юридический термин в США, обозначающий угон автомобилей в крупных размерах (юридический термин является дословным переводом, где Grand Theft — кража в крупном размере, а Auto — автомобиль) без водителя внутри, то есть без применения насилия. Что же касается известной игры, выпущенной под этим названием, то, как знают большинство людей, которые даже не играли в неё, игра заключается в том, чтобы выполнять миссии, исследовать города, водить машины и взаимодействовать с виртуальным миром.