Случайная суррогатная мать для Альфы. Глава 62.
— Это самое странное, что я когда-либо делала! — восклицает Элла, беспокойно ёрзая рядом со мной. Мы только что приехали на фестиваль, и хотя на ней только шелковый халат, она выглядит потрясающе. Она также почти вне себя от тревоги и становится все более раздражительной по мере приближения к главному событию.
— Бедняжка, ты дрожишь, — мурлычу я, обнимая Эллу и поглаживая её по спине. Она вся такая резкая, напряжённая и недовольно ворчит мне в грудь, но, несмотря на своё ворчливое настроение, прижимается ко мне.
— Конечно, я дрожу, ведь так холодно. На мне почти ничего нет, и зима!! — восклицает она, указывая на падающий вокруг нас снег. — Как мы вообще должны выполнять этот нелепый ритуал, не получив переохлаждения!
— Во-первых, потому что волки гораздо сильнее нагреваются, чем люди. — Я отвечаю, беря её за руки и прижимая их к себе, чтобы они тоже согрелись. — Во-вторых, потому что каменный круг окружен термальными бассейнами, а основание нагревается снизу горячими источниками. Обещаю, тебе будет очень тепло. А если нет, то всегда есть тепло тел.
Я многозначительно поднимаю брови, но Элла не смеётся. Она надувает губы, поглядывая на меня снизу вверх:
— Я думала, ты будешь уважать мои желания.
— Я стараюсь изо всех сил, — говорю я, — но это нелегко. Особенно когда ты так прекрасно реагируешь.
Это правда, мне было бы легче уважать границы Эллы, если бы она не реагировала так открыто и страстно на мои ухаживания. Но реальность такова, что я явно на неё влияю, и трудно не почувствовать себя воодушевлённым, когда она тает в моих объятиях, словно горячий мёд.
— Это просто мои гормоны, — настаивает Элла. — Ты должен обращать внимание на то, что я говорю, а не на то, что я делаю.
— Ах, значит, «дела говорят громче слов» в твоих глазах не в счёт, — поддразниваю я.
— Верно, — сухо отвечает Элла. — Сейчас моё тело не моё, оно принадлежит ребёнку. Это значит, что ты должен верить моим словам, а не моим реакциям.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но я надеюсь, ты будешь снисходительна ко мне, когда я оступлюсь.
— Я думала, что быть Альфой — значит всегда всё контролировать, — возражает Элла.
— Может быть, — признаю я, поглаживая её замёрзшие конечности тёплыми руками. — Но мой волк главный, когда дело доходит до спаривания, и он далеко не так терпелив, как я.
— Но здесь никакого спаривания нет! — возражает Элла. — На всякий случай, если ты забыл, я человек! Её шёпот едва слышен даже мне, но я всё равно оглядываюсь, чтобы убедиться, что нас никто не подслушал.
— Я не забыл, — отвечаю я. Как бы мне хотелось. Кажется, если я не думаю о романе с Эллой, то думаю о том, насколько она уязвима, живя среди оборотней. Даже сейчас я мучительно осознаю, насколько она хрупка по сравнению с ними, окружённая со всех сторон свирепыми хищниками. Бедняжка всё ещё дрожит, и я боюсь, что она, возможно, была права: без волчьей устойчивости к стихии ей может быть слишком холодно, чтобы участвовать. Хотя, по правде говоря, я думаю, что это лишь отчасти из-за погоды. Подозреваю, что она дрожит от страха так же сильно, как и от холода.
Меня охватывает чувство вины, и на мгновение я задумываюсь, не делаю ли я ужасный поступок, подвергая Эллу всему этому. Не только эти события, которые выбивают её из зоны комфорта и бросают в мир, который она ещё не понимает, или даже заставляют её терпеть холод и дискомфорт, но и заставляют её лгать так много раз. Заставляют её совершить сложную аферу, пойти против своей честной натуры, чтобы обмануть и ввести людей в заблуждение. Я не верю, что Эллу можно совратить, иначе её жизнь уже сделала бы это, но мне очень трудно простить себя за то, что я заставил её оказаться в этой ситуации. Оглядываясь назад, я ясно вижу, что именно это я и сделал — возможно, это была её идея, но она чувствовала, что у неё нет другого выбора, потому что я сказал ей, что заберу её ребёнка.
Я знаю все оправдания нашего плана — предотвращение гражданской войны, предотвращение захвата трона деспотом, спасение бесчисленных жизней. И нет никакого оправдания тому, чтобы положить конец всему этому только ради того, чтобы избавить одного человека от страданий — и всё же я хочу этого. Я хочу вернуться в прошлое и сказать Элле, что сохраню её и ребёнка в секрете, чтобы им никогда не угрожала опасность со стороны моих врагов, и чтобы им никогда не приходилось притворяться. Я хочу разорвать наши договорённости, чтобы она больше не дрожала от страха. Теперь я не только думаю, что мой волк сломлен, я ещё и схожу с ума.
— Что? — угрюмо спрашивает меня Элла. — Почему ты так на меня смотришь?
— Я думал, что когда всё это закончится, мы пойдём домой, посидим у тёплого камина, а я помассирую тебе ноги и покормлю горячим шоколадом, — отвечаю я.
— Почему мы просто не можем пойти домой сейчас? Мы уже появились и поцеловались перед камерами! Нам просто нужно сказать, что я больна, и извиниться. — Её тон меняется с раздражённого и резкого на такой тихий, что я могу поверить, что он принадлежит ребёнку. — Я не хочу этого делать.
— Я знаю, детка. — Я шепчу, прижимая её голову к своей груди и поглаживая её длинные, шелковистые волосы, — Обещаю, мы уедем, как только сможем.
— …Но Доминик… — Элла повышает голос и пытается отстраниться от меня. Я знаю, что она срывается только потому, что испытывает сильное эмоциональное потрясение. Уверена, гормоны беременности не помогают, но ясно, что ей нужна моя помощь, чтобы успокоиться, потому что она сама себя успокоить не может.
Я крепче сжимаю её руки, начиная мурлыкать, даже когда ворчу.
— Это важный ритуал, — объясняю я тоном, от которого она заметно ёрзает. — Я знаю, тебе холодно и страшно, Элла. Честно говоря, я бы избавил тебя от этого, если бы мог, — но пропустить это не то же самое, что пропустить пир. Это будет расценено как неуважение к Богине.
Элла борется с внутренними противоречиями, её тело реагирует на моё мурлыканье и моё превосходство, но её разум, несомненно, поглощён борьбой с мыслями о долге и несчастье. Её глаза начинают блестеть, и я боюсь, что она может начать плакать.
Нет, я ненавижу, когда она плачет.
Мой волк жалуется, хотя ему и не нужно мне об этом напоминать. Он скулит, как щенок, всякий раз, когда Элла проливает хотя бы одну слезинку, даже по таким пустякам, как съедание всего своего лакомства. Я усиливаю своё мурлыканье, и Элла смотрит на меня с презрением.
— Это несправедливо, мне сейчас не нужно утешение.
— Может быть, ты и не хочешь, но тебе это нужно, — строго отвечаю я, и Элла начинает бунтовать. — Элла, я позабочусь о тебе. Всё закончится раньше, чем ты успеешь оглянуться. Я не заставлю нас остаться ни на минуту дольше, чем нужно.
Она всё ещё сверлит меня взглядом, но её пухлая нижняя губа тоже дрожит.
— Хорошо, — резко отвечает она, голос её дрожит от эмоций. — Но, к слову, сейчас ты мне совсем не нравишься.
— Знаю, — улыбаюсь я, целуя её приподнятые губы. Меня ничуть не удивляет её укус, когда она быстро впивается своими маленькими зубками в мою губу и отпускает их как раз в тот момент, когда я начинаю чувствовать жжение. Мой волк рычит глубоко в моей груди, любя её огонь, но не собираясь позволить ей сойти с рук. Элла снова дрожит, но на этот раз совсем по-другому. Её поведение — это в точности поведение наказанной волчицы, успокоенной и взволнованной силой своего партнёра.
— Веди себя хорошо, — приказываю я, не утруждая себя смягчением тона. Свет в её глазах теперь озорной, а не грустный или испуганный, и я рад видеть, как её щёки раскраснелись. — Сейчас всё начнётся.
Я веду Эллу через залитый лунным светом лес, следуя по тропинкам, знакомым мне, но совершенно новым для Эллы. Вскоре мы переходим мосты, перекинутые через дымящиеся термальные источники, и попадаем в священное пространство каменного круга.
Я снимаю свой халат, затем тянусь к поясу на её талии.
— Просто посмотри на меня, — советую я. — Не отрывай от меня своих прекрасных глаз и просто представь, что мы совсем одни.
Элла нервно кивает, и я осторожно расстёгиваю её халат, снимая с неё одежду и обнажая её перед всеми. Я не отвожу от неё глаз, даже когда служанка подаёт мне необходимые масла. Я капаю скользкую жидкость себе на пальцы, а затем наношу её на тело Эллы. Я наношу это сладко пахнущее вещество на её шею, виски, затем использую другой флакон для запястий и ладоней — и наконец, беру третье масло и рисую буквы своего имени на её сердце.
Мне бы хотелось посмотреть вниз и увидеть, как масло стекает между её пышными грудями, чтобы оценить красоту её фигуры, но ей нужен зрительный контакт больше, чем мне для удовлетворения моих похотливых желаний.
— У тебя так хорошо получается, милая. — Я хвалю её, протягивая ей бутылочки, чтобы она могла помазать мою кожу. Следуя моему примеру, она наносит масла, не отрывая от меня взгляда, вставая на цыпочки, чтобы достать до моих висков.
Когда всё закончено, мы растягиваемся на раскалённой каменной плите под ногами, и я притягиваю Эллу к себе, используя своё большое тело, чтобы заслонить её от глаз как можно большего числа людей. Она всё ещё не отводит от меня глаз и я продолжаю хвалить её, искренне гордясь её смелостью.
Мы лежим вместе под луной, пока её глаза не начинают слипаться, и я понимаю, что пора уходить.
Когда я просыпаюсь на следующее утро, меня не удивляют новые заголовки о нас, хотя они сильно отличаются от последних новостей, в которых мы фигурировали. Каждая статья — это настоящее торжество нашего союза, с энтузиазмом сообщающее о том, что мы так любим друг друга, что не можем оторвать глаз.
Я в восторге, но знаю, что нас ждёт ещё много трудностей. Сегодня вечером предстоит более серьёзное испытание — дикая охота наконец-то началась.