Случайная суррогатная мать для Альфы. Глава 61.
— Подожди, что?! — восклицаю я, уверенная, что мне мерещится. Синклер никак не мог сказать то, что я думаю.
Он улыбается, проводя кругами по нежной коже моего живота.
— Ты меня слышала, — дразнит он.
— Совершенно голая? — я разинула рот, краснея от одной только мысли об этом. — Все? Даже дети?
— Я же тебе говорил, оборотни не связывают наготу с сексом так, как это делают люди. Это наше естественное состояние, — мягко объясняет Синклер. — Никто не чувствует себя неловко, потому что стесняться нечего.
Я должна была догадаться, что что-то не так, когда он вошёл сегодня днём и разбудил меня ото сна, забрался в кровать позади меня и просунул руку под подол моей кофточки, чтобы пощупать ребёнка. Я хныкала от беспокойства, но всё равно прижалась к нему поближе, потягиваясь навстречу его нежным ласкам, словно сонный котёнок. Только когда я замурлыкала от удовольствия, он затронул тему, ради которой пришёл поговорить.
Четвёртая ночь фестиваля зимнего солнцестояния, по-видимому, посвящена так называемым лунным ваннам. Я колебалась, когда Эйлин впервые показала мне расписание, но была так отвлечена идеей дикой охоты и маскарадного бала, что не могла сосредоточиться на этом. Теперь же я не могу сосредоточиться ни на чём другом. Синклер только что объяснил, что ритуал лунных ванн включает в себя раздевание и помазание тела маслом, а затем лежание в свете полной луны. До этого момента меня всё устраивало, пока Синклер не уточнил, что это будет происходить в священном каменном круге — в окружении других оборотней.
— Но… ведь это естественно — интересоваться чужими телами, разве все не смотрят на нас? Тебя это не беспокоит? — пискнула я, вспоминая все те случаи, когда мне было некомфортно под мужским взглядом, когда я была полностью одета, и даже не хотела представлять, насколько хуже было бы, если бы я была голой.
— Меня не беспокоит, когда меня изучают или восхищаются мной, — пожал плечами Синклер, пристально глядя на меня. — Но я понимаю, что это могло бы быть иначе, если бы я был женщиной и привык к тому, что на меня смотрят как на объект. Ты должна понимать, что самцы волков не проявляют такого неуважения к самкам.
— Значит, когда вы были с Лидией, тебя не беспокоило, что твоя избранница была голой перед другими мужчинами? — Я не думаю, что была бы так великодушна, если бы ситуация была обратной, на самом деле я уже думаю обо всех самках волков, которые, несомненно, будут разглядывать Синклера, и мне это не нравится.
— Ни один оборотень не станет настолько глупым, чтобы взглянуть на пару Альфы так, как ты думаешь, — если они хотят сохранить связь между головой и телом, — уверяет меня Синклер. — А если они завидуют, это не представляет для меня угрозы. На самом деле, мне нравится иметь партнёра, которого другие желают, это просто показывает, что я выиграл в лотерею, и напоминает мне, что я должен быть лучшим партнёром, каким только могу быть, чтобы быть достойным её.
Я на мгновение задумываюсь. С одной стороны, я очень настороженно отношусь к любому мужчине, который хочет партнёра, которым можно хвастаться, как трофеем — именно так поступал Майк, и я знаю, что это далеко не то же самое, что быть по-настоящему ценным или уважаемым. В то же время, Синклер говорит о женщинах не так, как раньше говорил Майк. Он не хочет выставлять свою пару напоказ, чтобы вызвать зависть или чувство угрозы, если кто-то другой бросит на неё взгляд. Более того, он связывает зависть с её внутренней ценностью, а не с подпиткой собственного эго или мужественности.
— Теперь, — продолжает Синклер, в его голосе слышится резкость. — Если бы они проявили к ней неуважение, обнюхали её, несмотря на мои заявления, или тронули бы её хотя бы лапой… — Он беззвучно рычит, вызывая у меня мурашки по коже. — Вот это уже совсем другое дело.
Я фыркаю, увидев угрожающее выражение на его лице.
— Иногда я зацикливаюсь на мысли, что оборотни намного превосходят людей, а потом ты говоришь что-то подобное, и я вспоминаю, что вы всего лишь большие мохнатые звери, притворяющиеся вежливыми.
— У всех нас есть противоречия.
— У меня нет, — возражаю я, вызывающе поднимая подбородок.
— Я не согласен, — тепло отвечает Синклер, его пальцы всё более чувственно скользят по моей обнажённой коже. — Ты самый озорной маленький комочек шалости, которого я когда-либо встречал, но ты также и самое милое создание, которое я когда-либо видел, — мурлычет он, — или держал… — Его губы опускаются к моей шее, едва касаясь кожи. — Или пробовал на вкус.
— Эй, ничего подобного, — возражаю я, отталкивая его голову. — Мне не нужно, чтобы ты так меня взволновал прямо перед тем, как я разденусь догола перед сотней незнакомцев, — увещеваю я, голос мой затихает, когда я осознаю предстоящее событие.
— Всё будет хорошо, — обещает Синклер. — К тому же, все будут только пытаться понять, виден ли у тебя живот. Это же королевский ребёнок, помнишь? — говорит он, постукивая пальцем по моему пупку.
— Ну, они будут разочарованы. — Я вздыхаю, хотя, по правде говоря, прошло уже несколько дней с тех пор, как я стояла перед зеркалом и пристально смотрела на свой живот, пытаясь заставить его показать признаки растущей внутри жизни.
— Ты уверена в этом? — Синклер Клэр приподнимает бровь. — Мне кажется, это живот беременной.
Я тут же приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть на свой живот, хотя, сидя, я снова опасно приближаю свою шею к губам Синклера. Я почти чувствую, как он думает о том, чтобы украсть ещё несколько поцелуев, пока я отвлечена. С тех пор, как мы признались друг другу в взаимном влечении, он стал более открыто проявлять ко мне нежность, что только усложняет сопротивление моим чувствам. Если бы только мне не так нравились его прикосновения, может быть, тогда я могла бы более решительно отвергать его ухаживания.
Его огромная рука лежит на моем животе, удерживая мою рубашку скомканной под грудью. Из-за его ладони трудно что-либо разглядеть, поэтому он лёгким, как пёрышко, прикосновением обводит контур моей матки.
И, конечно же, я с удивлением обнаруживаю крошечную припухлость чуть выше таза. Полагаю, отчасти короткий период беременности оборотней связан с тем, что эти изменения происходят гораздо раньше, чем ожидалось, но меня это тоже пугает. Что, если моему телу не хватит времени адаптироваться, пройти через все изменения, которые человеческие матери вкладывают в процесс развития на протяжении девяти месяцев?
Думаю, Синклер чувствует моё беспокойство, потому что в следующий миг он уже целует мой живот — раз, два, три.
— Я же сказала никаких поцелуев, — ругаю я его, вызывая у Синклера тихое урчание в груди, а его зёленые глаза сверкают в ответ на мой вызов.
— Я целую ребёнка, — настаивает он, с хитрой, волчьей ухмылкой на лице. — Ему это нравится.
— Ну да, — резко отвечаю я, — вини во всем ребёнка.
— Ему нравится, — повторяет Синклер, снова целуя меня, а затем хитро добавляет, — Но ему это нравится, потому что это делает тебя счастливой.
— Ты неисправим. — Я закатываю глаза, но при этом краснею. И более того, меня поражает мысль о том, что крошечная жизнь, растущая внутри меня, знает, что я чувствую. Врачи не сочли странным, когда сказали, что он чувствует мой стресс, но я, видимо, списала это на то, что он реагирует на физические симптомы стресса, а не на мои эмоции. Моё сердце одновременно наполняется радостью и сжимается в груди, когда я думаю об этом: что у нас такая же крепкая связь, как у Синклера, просто я её не чувствую.
Внезапно я начинаю плакать, и Синклер прекращает свои поддразнивания и снова прижимается ко мне, сочувственно кудахтая.
— Ничего, просто глупость, — икаю я, качая головой. Это гормоны, вот и всё.
— Почему бы тебе не рассказать мне, а потом мы вместе решим, глупость это или нет. Он отвечает, нежно поглаживая мои щеки подушечками больших пальцев, вытирая слезы.
— Я просто хотела бы иметь с ним такую же связь, как у тебя, — признаюсь я. — Я бы хотела чувствовать, что он чувствует. Конечно, я хочу, чтобы ты был близок с ним. Я просто… завидую, наверное. Ты всегда будешь лучшим родителем, ты всегда будешь знать, что ему нужно, не спрашивая, а я буду бродить вслепую по сравнению с тобой.
— Это совсем не глупо, — уверяет меня Синклер. — Это вполне естественно, что ты так чувствуешь. Но ты ошибаешься в одном, Элла. К тому времени, как ты приведёшь его в этот мир, у тебя будет такая же сильная связь с ребёнком, как и у меня. У матерей есть связь со своими детьми, которой большинство отцов — даже отцов-оборотней — никогда не смогут обладать, потому что мы не вынашиваем и не рожаем их. Мы не можем кормить их своими телами, мы не те, кто оберегал и защищал их в первые и самые уязвимые месяцы их существования.
— Ты обещаешь, что она будет такой же сильной, как твоя? — спрашиваю я, всхлипывая.
— Мне кажется, ты слишком зацикливаешься на идее связи, — размышляет Синклер. — Ты должна помнить, что связь — это не то же самое, что отношения, Элла. Все родители связаны со своими детьми, но у некоторых все равно бывают ужасные отношения, так же как все связаны со своим возлюбленным, но некоторые пары гораздо счастливее других.
— Мне кажется, это сложно, потому что это такая абстрактная идея. — Я делюсь своими мыслями, чувствуя, что мне уже не так грустно. — То есть, если ты говоришь мне, что что-то волшебное, я автоматически предполагаю, что это могущественнее, чем природные явления.
— Но магия — это часть природы, — поправляет меня Синклер. — Богиня создала всё это одновременно. Разница лишь в том, что ты об этом не знала.
— Верно, — медленно киваю я, напоминая себе, что это напоминание должно постоянно быть в моих мыслях.
— Лучше? — спрашивает Синклер, поглаживая меня по волосам.
— Да, спасибо, что заставил меня об этом поговорить, — признаюсь я, чувствуя сильное желание обнять большого Альфу.
— Всегда, — соглашается он. — А теперь приготовься, нам нужно понежиться под луной.
— Подожди, я поторопилась, мне совсем не лучше, думаю, мне нужно остаться дома и осмыслить это.
— Хорошая попытка, проказница. Мы уезжаем через полчаса. — Он наклонился и поцеловал меня в кончик носа, прежде чем соскользнуть с кровати, оставив меня с тихим мурлыканьем. — А я, например, с нетерпением жду.