Случайная суррогатная мать для Альфы. Глава 288.
Это настоящая пытка для меня и, я уверен, ещё более тяжкая для моей истинной пары, но видеть, как она проходит через это испытание, невыносимо больно меня словно разрывает на части.
Я пытаюсь вырваться из хватки Роджера (он не должен быть сильнее меня, он никогда не был сильнее, я обязан суметь освободиться), но всё происходящее лишило меня сил. Я слаб сейчас: вид того, как моя пара борется за жизнь, как мой сын делает свои первые вдохи, — всё это высасывает из меня энергию. Я судорожно хватаю ртом воздух, охваченный паникой, и мечусь взглядом между моей Эллой и младенцем в руках врача.
— Расслабься, — командует Роджер и его голос звучит низко у меня за спиной, пока он удерживает меня, положив руки мне на плечи. — Дай им делать свою работу. Ты сейчас ничем не можешь помочь. Тебя позовут, когда ты понадобишься.
Я знаю, что он прав, но этот порыв — мне нужно что-то сделать...
И всё же я стою рядом с братом, позволяя ему взять ситуацию под контроль, и наблюдаю за действиями Хэнка и Коры, мысленно благословляя их с каждым тяжёлым выдохом. Элла откинулась на подушки, она бледна, дышит слабо, пребывая в полузабытьи и не понятно в сознании она или нет.
Врачи действуют быстро. Хэнк бегло осматривает плачущего ребёнка, тут же передаёт его Коре и тянется к медицинской сумке, лежащей на кровати между ними. Кора проводит быстрый осмотр младенца и поспешно перерезает пуповину. Затем она встречается со мной взглядом.
— Подойди и возьми своего ребёнка, Доминик, — требует она, наскоро заворачивая малыша в лоскут наволочки, которую я недавно разорвал на части. — С ним всё в порядке, но Элле сейчас нужны мы оба — и я, и Хэнк. Роджер отпускает меня, и я делаю шаг вперёд, не сводя глаз со своей прекрасной Эллы. Я принимаю ребенка из рук Коры. Я не могу... как я могу приветствовать сына, когда его мать...
— Ребёнок, — говорит Кора, на мгновение задержав на мне взгляд, прежде чем снова повернуться к Элле. — Сосредоточься на малыше, Синклер. Эллой мы пока займёмся сами.
И я так и делаю. Я смотрю на своего новорожденного сына: он плачет во весь голос, отчаянно размахивая крошечными кулачками. Во мне просыпается нечто неведомое — я даже не подозревал, что это чувство во мне живёт, — и я начинаю успокаивать ребёнка, баюкать его, пытаясь вернуть ему покой в этом пугающем новом мире. Медленно, осторожно я поднимаю руку, чтобы стереть влагу с его личика, и поражаюсь тому, насколько крошечной кажется его головка по сравнению с моей ладонью.
А затем, повинуясь совершенно новому для меня порыву, я наклоняюсь и приближаю своё лицо к лицу сына, целую его в макушку и глубоко вдыхаю его младенческий запах — совершенно новый и, каким-то образом, уже сугубо его собственный.
— Добро пожаловать, малыш, — шепчу я.
Краем глаза я вижу, как Кора и Хэнк ловко орудуют медицинскими инструментами: Хэнк быстро накладывает швы, а Кора, присев у изголовья Эллы, проверяет пульс и слегка похлопывает её по щекам.
Услышав, как Кора зовёт Эллу, я мгновенно переключаю внимание с Рэйфа на сестёр, лежащих на кровати.
— Элла, — говорит Кора, и я вижу, как моя пара — о, слава богу! — моргает и фокусирует взгляд на сестре, а её лицо пепельно-бледное. Я невольно подхожу к Элле, твердо решив быть рядом — отдать ей всё, что в моих силах.
Кора не обращает на меня внимания, пока я беру свою пару за руку, а малыш при этом уютно устроился в сгибе моей другой руки.
— Элла, — твёрдо говорит Кора. — Пора воспользоваться даром. Он тебе нужен. Попроси её исцелить тебя.
Элла медленно кивает и закрывает глаза. Но я не знаю: это потому, что... потому, что она обращается к дару? Или дело в чём-то другом... В чём-то гораздо, гораздо худшем.
В панике я открываю рот, чтобы позвать её, но Кора резко переводит взгляд на меня и качает головой. И я закрываю рот, сжимаю руку своей пары и позволяю ей делать своё дело.
Сейчас невероятно трудно что-либо делать: думать, сосредоточиться, общаться, не говоря уже о том, чтобы погрузиться в спокойное медитативное состояние, необходимое для обращения к дару моей матери.
Моё тело терзает боль и я не знаю, от чего она: от потери крови из-за разреза, сделанного Хэнком, от какого-то внутреннего разрыва или... от чего-то ещё. Зрение то и дело подводит: я вижу то туманные очертания дворцовой спальни, то сплошную черноту.
И всё же в те краткие мгновения, когда мне удаётся сосредоточиться, я вижу рядом Синклера, чувствую его руку в своей и вижу нашего малыша, завёрнутого в простыню и лежащего у него на руках...
Точно так же, как в том видении.
И я обретаю новую решимость. Стараясь выровнять дыхание и не провалиться в небытие, я закрываю глаза и пытаюсь войти в нужное состояние.
Это даётся труднее, чем когда-либо, но в конце концов мне это удаётся. Я наблюдаю, как темнота и красные всполохи на внутренней стороне век сменяются прохладным лавандовым оттенком, и чувствую, как изнутри меня начинает окутывать целительный бальзам материнского дара. Краем сознания я гадаю, что видит моя семья...
Интересно, свечусь ли я так же, как Кора в тот день у ступеней храма?
Или, может быть, они вообще ничего не видят — если дар действует внутри меня, а они просто затаили дыхание, надеясь, что я не... не ухожу от них навсегда...
Я чувствую, как она охватывает меня, словно ласковые материнские объятия. Я ощущаю себя словно в колыбели, согретая этим теплом, и почти слышу её голос — голос Богини, моей матери, шепчущий, что она всё исправит, что я заслужила это всем тем, что отдала миру, и что она всё исправит.
Магия медленно струится сквозь меня, словно дождевая вода сквозь траву, пробираясь к самым моим корням: она стремится исцелить, но не спешит. Однако, проникая в каждую клеточку моего тела, она постепенно обновляет меня. Я чувствую, как возвращается лёгкость.
Когда я открываю глаза, все стоят вокруг и смотрят на меня с потрясением на лицах. Я глубоко вдыхаю и обвожу взглядом эту четвёрку. Но я не обращаю на них внимания, сосредоточившись лишь на свёртке из белой наволочки, покоящемся на руке моего истинного.
— Рэйф, — восклицаю я, с трудом пытаясь приподняться, но тело пронзает острая вспышка боли. Я морщусь: судя по всему, дар богини не исцелил меня до конца, но стараюсь не обращать на это внимания, тянусь к сыну.
— Всё хорошо, Элла, — говорит Синклер, быстро опускаясь на колени рядом со мной и протягивая мне сына. Слезы катятся по моим щекам, и я с удивлением понимаю, что навзрыд рыдаю, впервые принимая малыша на руки.
Вглядываясь в лицо своего ребенка.
— Малыш, — шепчу я сквозь слезы, и грудь мою сотрясают рыдания от нахлынувшего облегчения: он беспокоен и недоволен, но не страдает от боли и не плачет от горя — он просто... привыкает к новому миру. Он сердито дёргается, когда мои слёзы падают на его идеальное личико, и это заставляет меня рассмеяться. — Прости, малыш, — бормочу я, стирая их. — Прости. Мама не всегда такая.
— Всё хорошо, Элла, — тихо шепчет у меня за спиной Синклер. — Он в безопасности, и ты тоже... А несколько слезинок на его щеках — это далеко не самое страшное, что с ним сегодня случилось...
— Бедный мой малыш, — всхлипываю я, и сквозь слёзы на лице пробивается улыбка. Меня переполняет буря чувств — счастье, вина, тревога, радость, — всё это смешивается воедино и я уже не понимаю, кто я и что со мной.
И всё же я знаю одно: я — мать.
И теперь я точно знаю, что это правда.
— Давай дадим им минутку, — шепчет Роджер. — Ты не против?
Я слышу, как Хэнк тихо подтверждает, что с медицинской точки зрения всё в порядке, и вдруг поднимаю глаза: вижу, как они втроём отходят в сторону, а Кора слезает с кровати и сияет, глядя на меня.
— Мы скоро вернёмся, — шепчет она мне. — С тобой всё хорошо, Элла — дар сработал. Просто... удели ему минутку. Поздоровайся со своим ребёнком.
Я киваю, улыбаясь ей в ответ и вытирая слёзы. А затем они втроём выходят из комнаты.
И я остаюсь одна — со своей идеальной маленькой семьёй.