Конец Хитаги 006
Я немного побродил по аэропорту — и у меня не заняло много времени найти клиента. Не то чтобы я впервые оказался в Окинаве, да и кофейни аэропорта Наха я знал довольно неплохо, однако лёгкость задачи объяснялась скорее тем, что «очки» Сэнсёгахары в итоге действительно оказались чрезвычайно эффективным «опознавательным знаком».
Лучшего и придумать было нельзя.
Я узнал её сразу же, даже не заходя в кафе.
Мгновенная стопроцентная идентификация — потому что под «очками» подразумевались, как оказалось, бутафорские очки с носом.
Что может быть заметнее старшеклассницы в школьной форме и очках Граучо Маркса[1] в кафе? Да какое там «заметнее» — это выглядело просто нелепо. Даже меня это застало врасплох.
Подобные вещи в аэропортовых магазинчиках не продаются, так что она явно приготовила их заранее, ещё до того, как у нас вообще зашла речь про опознавательные знаки и всё прочее… Нет, серьёзно, чёрт побери, ну что за идиотка!
Но в то же время, снимаю шляпу…
Меня охватило чувство поражения.
Я почувствовал себя побитой собакой.
Критерии победы и поражения в подобных состязаниях чрезвычайно тонки и деликатны, так что объяснить это непросто, но если говорить коротко — проигрываешь в тот самый момент, когда сам решаешь, что проиграл.
Сэндзёгахара она или Сэнсёгахара, но, обнаружив её, я совершенно расхотел заходить в кафе.
Если бы я вошёл и сел напротив неё в таком настроении, я бы сразу утратил инициативу. Весь разговор пошёл бы по её сценарию — а это не тот способ вести дела, который мне нравится.
Скорее, тот, который я ненавижу.
Я тихо отошёл в сторону от кафе и направился к сувенирному магазину аэропорта, чтобы приобрести два надёжных столпа окинавской торговли: солнцезащитные очки и гавайскую рубашку.
Для меня до сих пор загадка, почему на Окинаве продают гавайские рубашки… Впрочем, говорят, что их классический дизайн изначально был основан на японских кимоно, так что, если считать это обратным импортом, всё уже не кажется таким странным.
В кабинке туалета я снял пиджак и рубашку, натянул гавайку и солнцезащитные очки, после чего посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на меня глядел какой-то жизнерадостный тип — кто ты вообще такой, чёрт побери? Ему бы ещё укулеле для завершённости образа — но стремиться к идеалу, вообще говоря, не продуктивно. Если не оставить немного люфта, немного свободы движения, потом не сможешь среагировать в действительно важный момент — как с рулём автомобиля.
Убедившись, что в карманах ничего не осталось, я выбросил пиджак, рубашку и галстук в мусорный бак возле туалета и снова направился в кафе, где меня ждала клиентка.
С предельно невозмутимым выражением лица, идеально подходившим к моему новому облику, я подошёл прямо к столику и уселся напротив неё.
— Пф-ф-ф! — женщина в очках с носом выплюнула апельсиновый сок, который пила.
То, что она пила именно апельсиновый сок, а не кофе или чай, как я ей рекомендовал, возможно, было своего рода демонстративным жестом с её стороны.
Но что бы это ни был за напиток, после этой сцены она оказалась у меня в руках.
Мысленно я победно вскинул кулак — хотя, разумеется, моё лицо не дрогнуло ни на секунду.
Я спокойно устроился на месте, словно всё происходящее было совершенно нормально, и сказал подошедшей официантке с полотенцем:
— Горячий кофе. И ещё один стакан апельсинового сока для юной леди.
Мужчина в гавайской рубашке и солнечных очках в аэропорту Окинавы, видимо, зрелище совершенно заурядное, потому что официантка просто приняла заказ и ушла. Впрочем, уходя, она всё же бросила слегка подозрительный взгляд на сидящую напротив меня старшеклассницу, которая, казалось, задыхалась от смеха, держась за живот.
— Г-где… — наконец сумев выдавить из себя слова, произнесла девушка в очках Граучо между короткими вдохами, — где тот похоронный костюм, из которого ты не вылезаешь…? Неужели даже такого человека, как ты, Окинава делает… ну… жизнерадостным?
— Это не похоронный костюм. Не каждый чёрный костюм предназначен для похорон.
Как я и ожидал, вся моя учтивость исчезла в тот же момент, как мы оказались лицом к лицу.
Часть меня хотела ещё немного продолжить спектакль, но, когда я ловлю себя на подобном настроении, я сознательно ставлю этому конец.
Я упрямец и прирождённый лжец.
Я придерживаюсь принципов, обманывая даже самого себя.
— И вообще, иногда я ношу гавайские рубашки. Почему бы и нет?
— Ага, конечно. Только брюки у тебя всё те же… и туфли кожаные. Весь образ портят. Смех да и только…
Она определённо смеялась надо мной, а не вместе со мной.
— А ты, смотрю, отрезала свою роскошную гриву? Вот уж неожиданность. Тебе идёт.
Какой бы мелочной ни была моя натура, комментировать очки я не стал. Иначе говоря, демонстративно их проигнорировал и вместо этого перевёл разговор на её волосы, которые она без всяких колебаний коротко остригла.
Хотя на самом деле это вовсе не стало для меня неожиданностью — прошлым летом Арараги Коёми показывал мне её фотографию с короткими волосами. Впрочем, сейчас они, кажется, были немного длиннее, чем на том снимке — наверное.
Она вытерла салфеткой апельсиновый сок, который расплескала по столу, после чего повернулась ко мне — и я, наконец, снова столкнулся с её фирменной железной маской, которую весь этот маскарадный аксессуар лишь незначительно ослаблял.
Похоже, момент снять его она упустила.
— Давно не виделись, Сэнсёгахара.
Наша встреча спустя полгода — кажется, прошло именно столько времени.
Хотя я могу и ошибаться. Мне плевать.
Я вновь встретился с женщиной, которую рассчитывал больше никогда не увидеть и которая, как мне казалось, убила бы меня на месте, попадись я ей на глаза — с дочерью семьи, которую я когда-то обманул.
[1] Граучо Маркс — американский актёр и комик, чей образ (очки, большой нос, усы и пышные брови) послужили прототипом для тех самых комичных очков.