Дело инженера Гилевича, убившего студента Подлуцкого
Приветствие
Добрый вечер! Продолжаем мы вечерний эфир – вот сейчас бы было бы радио, да, было бы радио, возможны были заставки, сейчас бы любимая моя вечная заставка была бы из «Индианы Джонса» Джона Уильямса, великолепная музыка, да? Так, ну ладно, во-первых, с Днём защиты детей!
Ты ведь защищал детей всё время и продолжаешь их защищать?
Но я и от детей тоже защищал, ведь то, что мы их полдня хотя бы удерживали в четырёх стенах, мне кажется – я вот по этому поводу всегда говорил, когда меня с Днём защитника Отечества поздравляют 23-го, я говорю – к армии я, в общем, почти никакого отношения не имею, да, а вот 30 лет на посту!
Да, да, да, ну, всё-таки, всё-таки да.
Ну, защищали детей от родителей, детей от школы, школу от детей.
От самих себя, кстати говоря, тоже.
Очень много, это важнейшая функция педагога.
Детей от самих себя, потому что их, бедных, надо от себя защищать, помогать им с собою справиться.
Ну защищать по-дружески – это самое главное ещё, и с доверием большим.
Конечно, а иначе не стоит и браться.
Вот, дети – это прекрасно. Я расскажу, что будет завтра, завтра не забудьте, что будет «Утренний разворот» и внимательно слушайте вечерний эфир, я как только поступят мне более подробные данные, что будет в «Развороте» у Марфы Смирновой и у Владимира Руминского, я вам тут же скажу. В 15 часов очень приятное событие, потому что Артемий Троицкий будет, будет у нас «Персонально вашим», и Антон Орех ведёт – ну вот сам бог велел, такое сочетание – это прекрасно. «Курс Потапенко» в 18, и этим начинается Евгения Родионова и вечерний эфир, по вторникам он на час раньше, Дмитрий Потапенко. В «Особом мнении» у Евгении Родионовой будет – ну тоже замечательно, ну посмотри – ты выпил без меня[1] называется: Нина Хрущёва будет, любимица моя Нина Хрущёва, а в «Ищем выход» в 20:05 – Александр Исавнин, IT-эксперт, и Евгения Родионова, всем – смотрите.
Да, это очень интересный спикер, он регулярно бывает в «Новой Газете» на стримах, откуда я его, собственно говоря, и знаю – человек очень компетентный, большой, так сказать, багаж конкретных примеров, а не общие рассуждения.
Так что свои вопросы готовьте!
Послушайте, да – ну и мы с Лёней Кацвой, как обычно, на канале «Дилетант» в 18, записанная программа, да, мы…
В 18, да, а вот вы мне ответьте, вот вы мне ответьте, вот пока думайте параллельно, внимательно, конечно, слушайте дело – очень интересное дело, и как ты меня напугал вообще вчера, наверно, Алексей Кузнецов – когда написал, что за дело.
Ну я сейчас всех напугаю, просто Сергей Бунтман имеет привилегию быть напуганным на сутки раньше.
Да-да-да, меня пугает, я успею, успеваю отойти, отойти чуть-чуть!
Пожалуйста, скажите, пожалуйста, вот в «Параграфе 43», часть вторая Молчаливого будет – кто такой Молчаливый? Быстро расскажите мне, чтобы вы были готовы, да.
Тем более что в первой части мы не называли этого человека, точнее, прозвище не называли.
Ну-ну-ну, прозвище, и вот здесь – Молчаливый.
Человека называли, прозвище нет, кто такой Молчаливый, конечно.
Молчаливый – кто такой Молчаливый? В исторической передаче «Параграф 43», историко-педагогической передаче, образовательной. Так, ну, вроде бы я пока всё сказал, а теперь мы можем начинать…
Два предупреждения нашей аудитории: предупреждение первое, стандартное – я понимаю, что нас, как правило, не слушают дети и подростки, но и впечатлительным людям сегодня может быть неприятно в паре моментов, к сожалению, без этих моментов нельзя, они очень существенны для понимания дела, я и так не стал демонстрировать картинки, есть картинки, пресса того времени гораздо менее думала о, так сказать, чувствах, наоборот – ну, то есть, думала, но, наоборот, старалась эти чувства будоражить, да, другой подход.
Да. Ну, фотографию того, что я буду сегодня описывать, сегодня, я думаю, ни одно издание не опубликует, а вот тогда – совершенно нормально. Ну и второе – у нас так периодически бывает, вдруг народ начинает писать – да у вас это дело уже было, вы халтурщики, по второму кругу: значит, не было у нас дел по второму кругу, за исключением одного объявленного про Гаврилу Принципа, мы тогда это сразу сказали, что мы делаем ещё одну передачу, а дело в том, что, например, вот про это дело есть несколько youtube-роликов, есть подкасты: «Закат империи», «Преступление в стиле модерн», так что о деле вы, конечно, могли слышать, но мы с Сергеем Бунтманом рассказываем о нём в первый раз.
Да, сразу скажу, дорогие друзья, вечный вопрос понедельников, новых понедельников – у нас вот эта, простите меня, чёртова табличка с непочётными званиями, присвоенными российским государством Александру Викторовичу Минкину, она появляется – и она должна появиться в самом начале непрерывной передачи у нас, а так как непрерывность начинается в 20 часов 5 минут, так что вот здесь вот.
Убийство
Довольно часто интересные дела приходят как бы случайно: вот ищешь информацию по одному делу, и вдруг бенц – и что-то такое где-то замаячило, начал копать, распутывать – и вот оно тебе. Месяца два назад по совершенно другому поводу, к другой теме готовясь, я набрёл на издание, о котором никогда раньше не слышал – выходил в начале века, закончилось его издание в ноябре семнадцатого года, естественно, как и очень много изданий, некий «Синий журнал»: это иллюстрированный журнал, который издавал тот же человек, который выпускал журнал «Сатирикон», Михаил Германович Корнфельд. И в этом «Синем журнале», между прочим, бывали и Аверченко, и Грин, и Куприн, то есть это не какая-нибудь клюква болотная развесистая, это вполне себе один из, так сказать, популярных журналов того времени.
Ну он – он отличался, например, он хотя бы…
От «Сатирикона»? Да, конечно, но там перекрёстной рекламы куча, материалов.
Это «Живой Гвоздь» – «Дилетант», да.
«Живой Гвоздь» – «Дилетант», «Дилетант» – «Живой Гвоздь», да, где заканчивается Беня Крик, где начинается полиция[2], вот. И вот, собственно говоря, значит, редакционной статье в «Синем журнале» предпослан такой абзац: «Наш век особенно богат исключительными преступлениями, исключительными по жестокости, по своему замыслу, по обстановке», – это написано в шестнадцатом году, знали бы они, что впереди будет, да? «Преступления год от года совершенствуются, становятся изощрённее, загадочнее, и вместе с тем всё более и более утончёнными и жестокими. Люди с психологией зверя или безумца уже не знают границ в изобретательности и жестокости при достижении целей, влекущих их к крови. Ни один романист, ни один художник не создадут в своей фантазии и сотой доли того, что едва ли не ежедневно создаёт жизнь. Преступления, вызывающие мировые процессы», – имеется в виду – судебные, – «представляют интерес не только для уголовных дам», – дамы–поклонницы, да?
Тру-крайма, да. «Они не только будят жадное любопытство обывателя, не только щекотят нервы и дразнят тайной загадкой – они принимают перед нами завесу над неприкрашенной – над неприкрашенной действительностью!»
У меня здесь скан не очень хороший, прошу прощения. «Над той страшной и вместе с тем яркой её стороной, которой отведено в нашей жизни слишком просторное место». Давайте поговорим о месте – Вань, дайте нам, пожалуйста, первую, значит, картинку – как это нередко бывает, это у нас карта – вот там, внизу карты, красным кружочком обведён комплекс зданий по Лештукову переулку. Серёж, тебе очень легко будет представить, где это, тебе как театралу: ты выходишь из БДТ.
На набережную руки Фонтанки, перед тобой Лештуков мост через эту самую набережную, а дальше он продолжается, сейчас это называется переулок Джалиля, пробовали переименовать в начале девяностых обратно в Лештуков, но тогда, значит, диаспора, так сказать, не одобрила, и не стали связываться.
Ну не надо сталкиваться, и вообще.
Да, и не стали связываться. Значит, знаешь, в честь кого назван, почему он Лештуков? Я был уверен, что это распространённая практика XVIII–XIX века, в Москве более распространённая, в Петербурге менее распространённая, по имени крупнейшего домовладельца в переулке, да, как в Москве, там – Мансуровский, например, или ещё там, множество переулков, да, я думал – был какой-то Лештуков. Я угадал с первой частью, но не угадал с фамилией. Оказывается, во времена кроткия Елисавет, то есть Елизаветы Петровны, её лейб-медику, Лестоку, которого звали в том числе и Лештуком.
Лестоков переулок! Ему выделили там большой участок земли под застройку, он там построился, надо сказать, в стиле типа дворец, ну а потом в его жизни начались перемены, он вышел из фавора, попал в опалу, ссылка, там, и всё прочее, вот, но строение его там до сих пор стоит – покажите, Вань, пожалуйста, нам следующую фотографию: значит, вот мы видим верхний план, нас интересует не дом, который здесь 80 дробь 2 и который смотрит на Фонтанку – это, собственно, вот этот дворец Лестока, да? А во дворе более поздней постройки флигель, и вот в этом-то флигеле вот эта страшная история будет проходить.
Да, красным кругом обведённый – он адрес имеет сегодня: набережная Фонтанки, дом 80 дробь 2…
А эти – не Джалиля, а Джамбула всё-таки?
Джамбула. Казахская диаспора, конечно, Джамбула!
Джамбула, я, извините, оговорился. Дом 80 дробь 2, литера 3, вот этот вот, так сказать, такой флигель, достаточно многоэтажный, как вы видите, там четыре этажа. И вот 3 октября незнакомец, назвавшийся Адрианом Фёдоровым, снял у владелицы части этого, этих помещений, дворянки по фамилии Котович, три меблированные комнаты. Паспорт не предоставил, сказал – завтра, завтра, завтра, у меня с собой сейчас нет, но поскольку он ей вперёд заплатил за два месяца, а к такому галантному поведению она была не очень привычная, то она сказала – да, конечно, голубчик, разумеется, я сразу вижу – вы честный человек. На следующий день, 4 октября – да, и он заехал вместе с молодым человеком, которого представил как своего секретаря. Как звали молодого человека – это ни служанка, ни хозяйка не знали, ну вот, вот, так сказать, со мной будет жить ещё один. На следующее утро он служанку отправил куда-то в Павловск за мебелью, привезите мне, вот, значит, мои вещи, я переезжаю надолго, и надо сказать, чем тоже усыпил её как бы бдительность – он ей выдал щедрое финансирование под этот проект, он ей дал целых пять рублей, на это можно было не только ломового извозчика из Павловска, но и, там, грузчиков, если надо погрузить-разгрузить, и ей бы самой тоже что-то осталось, поэтому она довольная кабанчиком метнулась в Павловск, но в Павловске странная история: по указанному адресу никто ничего знать не знает, слыхать не слыхивал, вроде бы там, значит, он оставил вещи в камере хранения на вокзале в Павловске – там перерыли все квитанции, да нет у нас, и по описанию такого человека вот вроде как не припомним. Одним словом, она решила, что какая-нибудь путаница, ну что, не получилось с первого раза, вернулась к вечеру в Петербург, стучится – ничего, а хозяйка съехала куда-то, хозяйки под рукой нет, ну, в общем, нашла дворника и вместе с дворником, у которого были запасные ключи, как у всех тогдашних дворников, они открыли комнату. Ну а дальше я процитирую отчёт: «В спальне, где произошло убийство, найден кинжал, большой кухонный нож, бритва и нож меньших размеров», – сейчас мы их увидим, через некоторое время. – «Убит неизвестный был, по-видимому, в темноте, после убийства преступник для удобства скальпирования зажёг свечу, затем, собрав все остатки от скальпировки», – Вань, покажите, пожалуйста, картину, как художник газетный, значит, изобразил вот то, что было обнаружено: значит, на кровати лежало обнажённое тело, там потом в некоторых отчётах будут писать – голова была отделена и обнаружена обгоревшей в печке: не так, печки, видимо, вообще не было в этом помещении, потому что если бы была печка, может, ей бы и воспользовались, но пришлось поступать по-другому. Значит, голова действительно была отделена, но лежала рядом тут же на кровати, голова действительно была скальпирована, то есть все, так сказать, кожа с волосами была с верхушки черепа снята, отрезан нос, отрезаны уши, веки, губы – то есть всё, что могло помочь визуально опознать жертву, было удалено, это, на это полиция сразу обратила внимание. «Затем, собрав все остатки от скальпировки, он сложил их в принесённую кастрюлю, бросил в неё волосы и части кожи, куски материи и метки от белья, затем подкладку, карманы пиджака, бросил ещё какую-то бумажку, облил всё денатурированным спиртом и поджёг». Когда опрашивали горничную, а затем и, так сказать, вызванную квартирную хозяйку, они описали вот этого самого Адриана Фёдорова как человека достаточно высокого, со светлыми редеющими волосами, а его спутник был моложе и темноволосый. Так вот, когда начали разбираться в жутком содержимом кастрюли, то выяснилось, что когда, значит, вот это спиртовое богатство было подожжено, то от резкой, резкого перепада температуры скальп вывернулся в горящем спирту волосами внутрь и часть волос, пригодная для идентификации, из-за этого сохранилась, образовался как бы такой кожаный мешок волосистой частью внутри, и волосы были тёмные, но это противоречило данным, значит, костюма, который висел рядом с кроватью, потому что молодой человек был одет, когда они заселялись, ну, обычно, так, неброско, достаточно бедно, а вот на этом самом Адриане Фёдорове (сразу скажу, это, конечно, вымышленное имя) – на нём был бросающийся в глаза своим изяществом, дороговизной костюм, и вот сейчас этот костюм висел рядом с кроватью, то есть не бьётся что? Волосы тёмные, как у молодого человека, костюм, видимо, принадлежащий жертве – похоже, костюм светловолосого вот этого вот Фёдорова. И дальше полиция проделала довольно тонкую и в конечном итоге результативную работу по осмотру места происшествия. Ну например, они обнаружили ещё одно несоответствие: висел костюм и стояли ботинки, и вот не бьются костюм и ботинки, ботинки дешёвые, поношенные – и вот этот дорогой элегантный костюм из очень хорошей ткани. Померили ботинки на ноги трупа – ботинки идеально по размеру подходят, а костюм великоват: похоже, что костюм одного и обувь другого – это пока предположение.
Значит, дальше – полицейские при внимательном осмотре подошв обнаружили, что к одной из подошв прилип небольшой кусочек воска: это сейчас было бы редкостью, а в те времена обычное дело.
Свечи ещё в полном ходу, конечно, далеко не везде есть электрическое или газовое освещение, и в церковь люди заходили, конечно, да, так что наткнуться на маленький катышек воска проблем не было, и в сильную лупу разглядели, что в этом катышке воска застряло несколько красных ворсинок. Что за красные ворсинки на подошве обуви – на дворе осень: это внутренняя обивка галош, вот эти красные галоши, внутренняя…
Конечно. Ага, галоши – вещь, которой в нашем детстве, по-моему, уже не было, а в то время, оказывается, была: поскольку галоши невероятно легко перепутать, они же все одинаковые, уход из гостей…
Ну, в моём детстве это уже почти умерло, но не совсем.
Нет-нет, я имею в виду – галоши-то и в моём детстве были, у меня были галоши с валенками.
Галоши на ботинки – нет, уже не носил никто, ну, по крайней мере я не помню. Но у нас галоши – по этой самой внутренней подкладке яркой подписывали инициалы химическим карандашом, фломастеров ещё не было, да, химическим карандашом писали там, значит. У меня, наверняка, на моих галошках при валенках было там что-то «А.К.», или что-то в этом роде.
А тогда, оказывается, и я нашел этому подтверждение, в галоши вплавлялись металлические буквы. Вот прямо во внутреннюю эту самую, металлическая буковка, и ты сразу смотришь – латунная, да и сразу видишь – вот твои буквы, и галоши помечены. И они молодцы, разглядели на каблуке одного из ботинок лёгкий металлизированный след (видимо, буква была довольно новая, да, и, так сказать, оставила) буквы «П» – это потом пригодится, пока это лишь ещё одна из загадок, да.
Но в любом случае, не «Ф», не Фёдоров. Тем временем гораздо большее внимание, ещё большее внимание, было уделено костюму: и, значит, на костюме, на нижнем белье, в котором, так сказать, труп находился на кровати, никаких меток, они срезаны, бельевые метки, а вот на костюме, на вполне себе видном месте, находится метка ателье, которая принадлежит знаменитой московской фирме «Жак». Сейчас нам Ваня покажет фотографию орудия убийства – значит, вот, нож кухонный, внизу ножны, и чуть выше сам черкесский кинжал, который, как потом выяснится, был куплен…
Это, по-моему, Золингена.
Это бритва. Вот вторая сверху – это бритва.
А. Внизу – не могу сказать, может быть, не знаю, может быть, Серёж, не знаю, правда, честно. Фирму Золинген я знаю, но какой у них логотип – не могу сказать. Вот, значит, этими орудиями были произведены вот эти все жуткие манипуляции. А теперь покажите нам, пожалуйста, один московский пейзаж.
Угол Петровки и Столешникова. Вот, внизу, в левом углу, видно: «Жак».
«Жак». Это очень известная в начале XX века, очень дорогая фирма, торгующая одеждой. Причём специалитет этой фирмы – одежда для спортсменов. Охотников, велосипедистов и даже автомобилистов: я хочу напомнить, что охотники из высшего общества в то время одевались не как нынешние охотники, там, камуфляж и всё, да? А это специальные приталенные такие вот фраки, и всё прочее.
Ну да, да. Ну смотря на что охотимся.
Какая-нибудь шляпа может, там, полсостояния стоить, и так далее. И вот, покажите, Вань, пожалуйста, нам каталог, страничка из сохранившегося каталога одежды фирмы «Жак», как раз вот этого времени.
Жакетный костюм, сюртучный костюм. Дело в том, что владелец фирмы был членом правления общества автомобилистов. И поэтому естественным образом такая специализация фирмы – это вот спортивная одежда для людей из высшего общества.
Ну да, как в «Не горюй»: только мы переоденем спортивные костюмы, да. Помнишь, когда это?
Андрей Гилевич
Руководитель сыскной полиции Петербурга, знаменитый Владимир Гаврилович Филиппов, которого мы сегодня ещё не раз помянем, звонит в Москву, есть междугородняя связь уже, не менее знаменитому руководителю московской сыскной полиции, которого мы тоже сегодня не раз помянем, Аркадию Францевичу Кошко. Вот так и так, у нас жуткое убийство, нужно провести – сейчас это называется отдельное требование, когда полиция одного города даёт поручение, ну или следователь, да, даёт поручение в другой город кого-то допросить, кому-то предъявить что-то для опознания, да, что-то ещё проверить. Приехал специальный полицейский из Петербурга, который привёз кусочки ткани от обнаруженного костюма. Когда костюм потрошили эксперты, то обнаружили: внутри, на подкладке, написана фамилия – так в дорогих ателье помечают то, что для, так сказать, клиента по отдельному заказу, когда шьётся на заказ, это потом не будет видно, это внутренняя сторона подкладки, которая не видна даже хозяину, а тут-то полезли изучать, как следует, и вот обнаружена фамилия – Гилевич, А. Гилевич. Вот, соответственно, поручено – спросите у Жака в его магазине на Петровке, покупал ли такой у вас? Да, покупал. Покупал костюм, 95 рублей. Это очень дорогой костюм. Это дорогой костюм, это месячное жалование невысокого ранга чиновника, это месячное жалование офицера субалтерна ротного, там, какого-нибудь там поручика или подпоручика, то есть это, в общем, человек, который может себе позволить себе такой костюм, он явно совершенно живёт на гораздо большие доходы, чем вот это всё. Да, покупал такой-то, описали его как-то. Становится постепенно понятно, что человек, который снимал мебелированные комнаты – это, видимо Андрей Гилевич.
Андрей Гилевич, что про него известно? Значит, он выпускник, он москвич, поэтому все, кто, наверное, уже пишут комментарии в нашем чате: ну вот типичное питерское убийство, расчленёнка…
Тут дисциплинированная команда у нас.
Очень хорошо. Ну, на самом деле не важно. Так вот, ирония судьбы заключается в том, что убийство-то в Питере и питерская вроде расчленёнка, мы привыкли уже, но убийца-то москвич. Значит, он москвич, но учился он в Петербурге, в Техноложке знаменитой, в Технологическом институте, закончил химический факультет, получил квалификацию инженера, после чего – средства у него были, видимо – после чего он занялся в Москве мыловаренным производством. Вот на этом, наверное, прервёмся.
Да. Мыловаренным производством. Да, здесь говорит Дмитрий, написал, что это, да, что это «Цвиллинг», да, золингеновский «Цвиллинг», это вот эти человечки, это всё – у нас просто, у нас просто эта эмблема, необычайно привлекательная, со всякими ножами, ножницами и бритвами опасными, она в постперестроечное время была почти везде.
Ну хорошо. Я скажу, что молодец у нас, совершенно молодец Светлана из Петербурга. Практически сразу ответила, что Молчаливый – это Вильгельм Оранский.
Мы в передаче завтра вам довольно подробно расскажем, почему он Молчаливый.
Да-да-да. Ну это, это очень интересная история, я вам – я вам гарантирую, что это потрясающая история. Ых! Ах! Да, вес взят! Это Пушкин.
Это Пушкин. Это Пушкин – полное собрание сочинений в одном томе. Приятно напечатано. Это не Пушкин, это Вяземский.
Пётр Андреевич. Это замечательно. Конечно, его надо положить на стол и листать. Но только не покупать для того, чтобы это стояло в какой-нибудь шикарной обстановке.
Богатой, вот, мебель, библиотека. Не хотите ли ознакомится с моей библиóтекой – помнишь?
В «Школе злословия».
Вот, чтобы это стояло. И вот такой «Евгений Онегин»: если б я был жулик, я даже, я даже не буду подшучивать над Александром Яковлевичем Минкиным, не буду его раздражать, но, если бы я был жулик, я бы, что вот этот вот «Онегин», все 28 глав, включая неизвестные 18, потому что это очень богатое издание, тут всё с прекрасными иллюстрациями, я даже сейчас пока вскрывать не буду, с прекрасными иллюстрациями, вот такой «Евгений Онегин», который навсегда запомнится, и – или наоборот будет вам напоминать, когда вы читали первый раз «Евгения Онегина», а его надо перечитывать периодически, Минкин мне в свидетели. Вот, друзья мои, diletant.shop. Я уже и не говорю – ты эту серию, конечно, знаешь.
И мы её в завтрашней передаче с Лёней рекламируем. Как раз вот эти книжки, так что...
Да-да-да, это книжки потрясающие, хорошие грамотные воспоминания: как всегда, мы долго говорили, что к воспоминаниям надо относится с большим…
Вот сегодня, сейчас об этом тоже будет речь в нашей передаче, в связи с воспоминаниями Аркадия Францевича.
Так что вот. Да-да-да, вот так что, друзья мои, вот сейчас мы возвращаемся, а вообще у вас, вообще, я бы сказал, есть diletant.shop, на который вы заходите и листайте, много чего для себя – свой путеводитель, свою рекламу вы там откроете.
Свой путь между книжными полками.
Покажите, пожалуйста, Ваня, нам фотографию. Она, к сожалению, плохого качества, но ничего не поделаешь – это вот как раз из этого самого «Синего журнала»: это совсем молодой, ещё студентом Техноложки, вот этот самый Андрей Гилевич. В период описываемых событий он лет на 10 постарше, как я уже сказал, он уже значительно облысел: здесь, на этой фотографии, кажется, что у него тёмные волосы, но это особенность дешёвой фотографической техники того времени. На самом деле все его описывают как человека либо светло-русого, либо просто светловолосого. Что? Где? Где искать? Пока не понятно. А тем временем, как это описывает Аркадий Францевич Кошко, и у меня это, надо сказать, вызывает довольно серьёзные подозрения, потому что вообще Аркадий Францевич присочинял в своих воспоминаниях, не раз и не два проверяемо ловится.
Лебедев
Думаю, что вольно, но понимаешь как: он писал эти воспоминания в эмиграции, с деньгами у него было плохо, как у большинства эмигрантов в Париже – он рассчитывал на них заработать, и он, кстати, на них заработал, не сказать, что состояние, но его это поддержало. И конечно, ему нужна была литературная обработка ради интереса, захвата, и вот он рассказывает там историю, как ещё до убийства к нему в кабинет является абсолютно пьяный студент, пытается у него там «Gaudeamus igitur» петь, и так далее – я думаю, что это он присочинил – и рассказывает, путаясь, запинаясь, забывая, какую-то очень странную историю, что его нанял богатый человек себе в секретари, значит, представился управляющим киевскими имениями графа Моркова (богатейшая была семья, графы Морковы, да?) вот, значит, взял его себе секретарём, вместе они поехали в Киев. А там дальше он столкнулся с таким, что у него поджилки затряслись, и вот он сам еле, значит, оттуда унёс ноги, и фамилия этого студента Лебедев. Я прочитал довольно много газет того времени – нигде не упоминается история о том, что Лебедев пришёл к Кошко вот в таком вот виде, похоже, что это Аркадий Францевич досочинил. Но Лебедев действительно оказался – это реальный человек – действительно оказался очень важным свидетелем. Потому что история была такая: за несколько месяцев до убийства он пришёл по объявлению. Его встретил хорошо одетый, интеллигентный, респектабельный человек, десять минут с ним побеседовал, говорит – вы мне подходите, значит, нам надо ехать на Украину в Умань. Поедем через Киев. А дальше начинаются странности. Сначала якобы случайно в поезде он на пиджак Лебедева опрокинул чернильницу. Какой ужас, какой ужас, ну ничего, у меня есть…
А что там за чернильница в поезде?
Ничего, у меня с собой есть мои запасные костюмы, вот этот совсем не ношенный, я вам его дарю. То есть всучил ему свою одежду. Только прибыли в Киев – пойдёмте, голубчик, в баню, и в бане вроде бы внимательно на него смотрел и приговаривал себе под нос: ой, как хорошо, никаких родимых пятен. Ну, то есть никаких особых примет.
Ну как-то да, это, вообще большой привет.
А вроде потом он даже спросил, как бы в шутку: а вы, дескать, голубчик, не боитесь, что мы с вами в одном номере в гостинице живём, что я ночью вас зарежу? А потом Лебедев якобы ночью просыпается и видит: тот стоит, что-то на него оценивающе смотрит, потом подходит к какому-то, значит, своему саквояжику, достаёт оттуда нож. И я, говорит, вскочил с криком, схватился за живот с криком, что мне надо срочно в туалет, так сказать, минуя стадию исподнего, там, что-то на себя набросил, даже, представляете – забыл, значит, сигаретницу серебряную на столе: она, правда, не моя была, я её у друга взял, забыл вернуть. Ну, короче, вот, она там осталась, единственная более или менее стоящая вещь, которая у меня там была. Эту сигаретницу потом обнаружат. В общем, вот такая вот история. И становится понятно, что некто, трудно предположить, но с какими-то явно не очень хорошими целями уже шел этим путём: приискивал человека какой-то более или менее определённой внешности, потому что потом, когда найдут газетное объявление, которое давал убийца: он давал объявления, в которых описывался примерный возраст, описания внешности не было, было написано «православный». Ага, сразу отметаются, так сказать, люди с татарскими, там, корнями.
Да, какими-то – нет, ну православный вполне может быть чернявый, но в любом… И в конечном итоге жертва-то будет чернявая, но, одним словом, – похоже, что кто-то пробовал, что называется, лады, как говорят музыканты, но, вот, не получилось, да, этот Лебедев оказался очень осторожен. Я читал, значит, в «Петербургских ведомостях» три номера подряд аж по подвалу, такие хорошие качественные подвалы на четверть газетной страницы – это всё пересказ вот, вот этого рассказа Лебедева, который я сейчас вкратце вам привёл, а тем временем... Да, и Лебедев выдал очень важную, значит, такую подробность, он говорит: и полдороги этот человек говорил, как важно нам, голубчик, вам оформить срочно, придётся ездить за границу, у моего хозяина и там есть какие-то интересы – паспорт нужно оформлять заграничный, для выезда за границу, мы тогда не успели, я сбежал, да, ну вот паспорт. И вот эта мысль про паспорт навела полицейских на идею, которая блестяще, так сказать, реализовалась – посмотреть, кто из людей, более или менее подходящих по возрасту, просил в последнее время паспорт о выезде за границу, и обнаружили, что среди таких вот – заявлений было подано в последнее время от молодых людей где-то порядка сорока, ну вот буквально несколько обратили на себя внимание, и фамилия одного была Подлуцкий. Павел Подлуцкий. Вот она, буква «П».
Павел Подлуцкий
Которую полицейские обнаружили тогда.
Но там это может быть и фамилия, и имя.
Может быть и фамилия, и имя, а здесь и то, и другое, да?
Начали проверять, и в том числе когда Подлуцкого начали проверять, а он куда-то делся, исчез – совершенно непонятная история. Начали разговаривать с его квартирной хозяйкой: да, вот, при мне к нему пришёл какой-то человек по объявлению в газете, тот дал объявление – этот Подлуцкий, молодой человек из небогатой семьи в Смоленске, закончил гимназию, поступил в Петербург тоже в Техноложку, значит, и два года там проучился, а потом что-то взял, что называется, академический отпуск, попытался перевестись в московскую Петровскую академию, правда, она уже называлась к этому времени по-другому, Московский сельскохозяйственный институт, там, на Петровско-Разумовской, да, значит – что-то не получилось у него, в общем, он находился без средств, без того-сего. И он дал объявление в газету, что он ищет работу секретаря или что-то в этом роде – к нему пришёл человек, они о чём-то с ним разговаривали, а потом, собственно говоря, этот человек тоже исчез. Но вроде как квартирной хозяйке, значит, Подлуцкий говорил, что а вот мы с ним в баню ходили, то есть опять вот эта вот баня.
Вероятно, осмотр. А тем временем, значит, в газете, в Петербурге сообщение: вот, найден обезображенный труп. Вообще газетчики как мухи, естественно, вокруг таких дел вились, и не только жёлтая пресса, но и вполне респектабельная.
Терять, конечно, нельзя терять, а то одни напечатают, другие нет. К кому пойдёт читатель? Выставлен труп для опознания, любой желающий, заявивший, что он что-то подозревает, может попробовать опознать. В морге Обуховской больницы дежурят, естественно, полицейские при этом. И на третий день после того…
Это там, где Герман сидел, да?
Да, конечно. И Левша где умирал, по-моему, тоже. По-моему, тоже в Обуховской. Значит, и приходит человек, который оказывается младшим братом, значит, вот этого нашего Гилевича, Константин Гилевич. Он тоже студент Техноложки, учится, соответственно. И он так как-то слегка посмотрев на это жуткое зрелище, говорит: о! Боже! Мой бедный брат! При этом проявил такие актёрские дарования, что покраснел бы актёр второго состава провинциального театра, то есть у полицейских сразу было ощущение, что перед ними плохо разыгранная заранее, так сказать, придуманная сцена.
Ну, его препроводили в участок для дальнейших объяснений, а он там понёс какую-то такую пургу, что его вообще сначала выпроводили, решив, что у него не всё дома. Ну, он был, я думаю, не первый сумасшедший, который, значит, приходил на опознание. Полицейские-то – следователь знал, что фамилия Гилевич уже крутится, а полицейские-то и дежурный пристав в участке, они фамилию Гилевич не знали как фамилию возможной то ли жертвы, то ли убийцы, ну и в результате его выставили, потом, естественно, его придётся брать. В общем, рано или поздно, у следователей, и у Владимира Гавриловича Филиппова, и у человека, который возглавлял следствие, это следователь третьего следственного участка города Петербурга, Владимир Юрьевич Ставровский, он потом дорастёт до следователя по особо важным делам, а их в Петербурге было всего восемь человек, то есть это такая, очень узкая каста профессионалов – следователей высокого класса, у них возникло подозрение, что, видимо, Гилевич очень хотел бы, чтобы опознали в убитом его, а для чего это может быть нужно? Начали проверять – и точно, покажите, пожалуйста, Андрей, страховой полис: знаменитое страховое общество «Россия», располагающееся на Лубянской площади в известном здании.
Да, сейчас застроено это здание, но внутри оно есть!
Это не тот, конечно, полис, не полис Гилевича, но это тоже полис, видите – страхования на случай смерти. Знаешь, на какую сумму он за несколько месяцев до описываемых событий застраховал свою жизнь? На 100 тысяч рублей пятью полисами: четыре по 15 тысяч, один полис 40 тысяч, и вот эти полисы его родня пытается предъявить в, значит, страховое общество, а те говорят: подождите, подождите, пока, собственно, страховой случай не наступил, где какое-нибудь, так сказать, материальное удостоверение, что ваш дорогой брат погиб? Ну нету, действительно, пока, пришлось им, так сказать, эти полисы забирать обратно, пока – они надеялись. Ну и, в общем, картинка складывается: чтобы получить вот эту колоссальную совершенно сумму, он убил другого человека, отдалённо его напоминавшего, постарался всячески подтолкнуть к тому, что тело его, но сделал это, в общем, таким очевидным способом, как вот с этой самой головой – уж не знаю, почему он её не унёс вообще, тогда хоть что-то можно было, какие-то другие версии строить, а тут так настойчиво все идентификационные…
Не помогайте преступнику, Алексей Валерьевич!
Ой, да если б это… Одним словом, начинают уже целенаправленно искать Гилевича, и выясняется, что какое-то время вроде он был в Петербурге, потом выяснится, что нет, но несколько его знакомых говорили – ой, да мы его в трамвае видели, ой, да он, там, убежал, а вот я на извозчике ехал, а он, значит, по другой стороне улицы шёл, он меня увидел, а, а вот я хотел, значит, на извозчике за ним погнаться, трамвай помешал. Потом выяснилось, что он пересёк границу меньше чем через сутки после убийства, пересёк границу в западном направлении: значит, паспорт-то был на Подлуцкого, и вот с этим паспортом (в тогдашних паспортах фотографий не было ещё) с этим паспортом он выехал за границу через Германию в Париж. Каким образом это было обнаружено: значит, сразу по нескольким каналам, один из них, например, такой – двоюродный брат Подлуцкого, обеспокоенный тем, что происходит, пришёл в полицию, говорит: знаете, какая-то странная история – мой брат вдруг мне прислал письмо из Парижа с просьбой, там, распорядиться, и у него был, были кое-какие деньги в банке оставлены ему отцом – чтоб эти деньги переслал в Париж, но только вы знаете, говорит, ну почерк вроде похож, а вроде и не очень похож, я не уверен, что это он писал, а самое главное – он всегда подписывался «Ваш Павел», а здесь подписано «П. Подлуцкий», он никогда так в письмах к родным не подписывался. Ну, в общем, специально обученный человек мчится в Париж – покажите, пожалуйста, фотографию двух людей: нет, это, это студент Подлуцкий, хорошо, Вань, это тоже нам пригодится.
Это студент Подлуцкий, вот единственная его фотография, ещё там был рисунок газетного художника, который я обнаружил – да, вот тут он брюнет, а вот слева от нас Владимир Гаврилович Филиппов, а справа одна из его правых рук, думаю, что не единственная, но одна из: Мечислав Николаевич Кунцевич, он успеет перед революцией даже поработать уже крупным чиновником, коллежским советником, то есть полковником на военный лад, успеет поработать в департаменте полиции, а до этого был личным помощником главы петербургской сыскной полиции, после революции ему эта командировка в Париж, видимо, пригодилась – присмотрелся к месту, после революции эмигрирует, и похоронен он на Сент-Женевьев-де-Буа в сорок третьем, во время войны умер. Значит, Кунцевич, очень опытный полицейский, уже двадцать лет примерно служащий в полиции, он очень расторопно там себя повёл, значит, пришёл к парижским коллегам – те что-то как-то не очень выразили радость от перспективы сотрудничества, пришлось надавить по дипломатическим каналам – русское посольство обратилось в министерство иностранных дел Франции, те, значит, пнули полицию, полиция сразу сделалась любезной, в общем, одним словом, в Москве было сделано так, чтобы банк осуществил перевод средств, вот тех, о которых он просил письмом, якобы Подлуцкий, да – перевод средств задержали, но, сообщили в его французский банк, мы пришлём, но вот через неделю: оказывается, якобы, лже-Подлуцкий уже был во французском банке, а не пришли мне деньги из Парижа – нет, мсье, пока не пришли. Потом сказали – мсье, вот нам сообщили, что придут, обязательно, но вот там у них какая-то задержка, вы же знаете этих русских, да, так сказать, вот, через два дня приходите. Ну к моменту, когда через два дня он пришёл, его уже ждал Кунцевич и, так сказать, французские полицейские с ордером, то есть его сгубила жадность: он затевает дело на сто тысяч, а охотится за восемью тысячами, значит, убитого им студента, ну вот – пять старушек уже рубль, что говорится, ну, восемь тысяч большие деньги, да, большие.
Ну, во-первых, большие деньги.
А во-вторых, он мог издержаться несколько в ожидании.
Одним словом, его схватили, привели в полицейский участок, привели утром, он утром, к открытию банка пришёл, в течение дня он признался: да, я убил, да, я хотел получить страховую выплату, а вечером он попросился в туалет, как-то за ним не очень там следили, да, он говорит – мне надо умыться, можно я возьму – а у него с собой был, значит, небольшой саквояж – у меня тут несессер, я умоюсь, он достаёт мыльницу, всё нормально, в мыльнице кусочек мыла, и вдруг он откусывает угол у кусочка мыла и буквально через несколько мгновений падает замертво, у него там цианистый калий в этот угол был вделан.
Он же мыловар! Профессиональный.
После арестов
Покажите, пожалуйста, рисунок, значит, там будет Аркадий Францевич… а ну вот окей, этот рисунок, потом мы вернёмся к предыдущей фотографии – значит, тело было забальзамировано, отправлено в Москву, в Военно-медицинской академии, прошу прощения – в Военно-медицинской академии, Петербург, разумеется, да? – проведено опознание, кто опознавал? Опознавали два человека, старший брат Василий и сестра, вон она под номером четыре, сейчас про эту сестру будет речь. Константин в это время уже сидел в узилище как соучастник по сути, да, потому что понятно, что его роль была заранее прописана – он должен опознать в теле своего несчастного брата и тем самым комбинация практически завершалась, и когда Константин узнаёт, что брат покончил с собой в Париже, а ему в перспективе светит суд за соучастие, он в камере повесился, то есть было три брата и сестра, вот остаётся старший брат и старшая сестра. В «Петербургских ведомостях» полстраницы посвящено этому делу, только в одном из номеров, а описание-то в нескольких номерах, и вот, в частности, там большое интервью с Владимиром Филипповым, где корреспондент журнала говорит – вот, вот, вот, а Филиппов говорит – ну, это не только я, называет следователя, называет, там, чинов прокурорского надзора, благодаря чему мы гораздо больше имён сегодня знаем, кто в деле участвовал, в том числе того же Ставровского, и, в частности, корреспондент спрашивает: а вот сестра, значит, сестра – да, имеется в виду, он спрашивает, имела ли она касательство к делу, является ли она соучастницей? Это трудно сказать, отвечает Филиппов, хотя страховые полисы были у неё и положены были ею в безопасный ящик в московской банкирской конторе Джамгарова, ну, братьев Джамгаровых, банкиров, мы хорошо знаем, да.
Полисов было пять, четыре по пятнадцать, один по 40 тысяч рублей, все на предъявителя. Следующий вопрос – искренне ли мать Гилевичей верила в невиновность её сыновей? На что, значит, Филиппов отвечает однозначно: она несомненно непричастна к этому делу, так как очень стара.
Ёлки-моталки, я не знаю, сколько ей, но её младший сын студент, вот этот самый повесившийся Костя, значит, ему слегка за двадцать, ну даже если она его родила на излёте тридцати, всё равно вряд ли ей может быть больше шестидесяти, ну, может, шестидесяти двух-трёх. Она ужасно стара и, быть может, действительно искренне верила, что её дети неспособны на такое зверское дело. В соседнем столбце той же газеты маленькая заметочка «Несчастная мать» – «По полученным вчера сведениям из Москвы известие об аресте и самоубийстве инженера Гилевича страшно повлияло на его мать и сестру, не успокоившихся ещё после смерти студента», – значит, видимо, я ошибся, видимо, Константин повесился, ещё не зная, что брата уже схватили. «Мать настолько нервно потрясена, что даже почти ничего не говорит, с сестрой делаются обмороки». У Аркадия Францевича Кошко в его воспоминаниях – там целая глава посвящена делу Гилевича – значит, в его воспоминаниях говорится о том, что ну вот этот, значит, покончил с собой, этот покончил с собой, ну а мать благодаря ловкости адвоката на суде отвертелась от обвинений в соучастии. Ну, тут я допускаю, что Аркадий Францевич в своём парижском далеко (через десяток лет после этого дела, даже больше, чем через десяток, он где-то в двадцать пятом – двадцать шестом писал свои воспоминания), что тут он просто перепутал. Дело вот в чём: я не нашёл в газетах заметки о суде, но, судя по всему, он был не над матерью, он был над сестрой, и вот что меня наводит на эти размышления – дело в том, что я нашёл маленькую заметочку, вот больших заметок не нашёл, а маленькая – нашёл, 3 апреля 1910 года, в гражданском отделении московского окружного суда брат и сестра Гилевич как единственные прямые наследники покойного Андрея Гилевича, отказываются от завещания. Если речь идёт о прямых наследниках, значит, речь идёт о наследовании по закону, а не по завещанию, в завещании нет прямых или непрямых, или, как мы сегодня говорим – первой или второй очереди наследников, да? Значит, речь идёт о наследовании по закону, а если о наследовании по закону, то если бы мать была жива, она бы тоже была прямым наследником – я думаю, что она умерла вскоре после этого от этих двух известий, когда у неё было три сына и буквально, там, с интервалом в неделю двоих из них не стало, да ещё в таком жутком, кошмарном совершенно деле: я думаю, что у неё просто не выдержало её здоровье.
И судили, видимо, сестру, против которой действительно были основания её отдать под суд, вот те, которые перечисляет Филиппов, в частности, в интервью, но, значит, в конечном итоге это, закончилось, видимо, её оправданием, деталей я не нашёл. Последнюю картинку, Вань, покажите нам, пожалуйста – сейчас Сергей Александрович полюбуется своим любимым Парижем: это l’hôtel des Postes, это почтамт, собственно говоря, благодаря этому учреждению, вот, и был этот человек изобличён. И одну картинку, которую мы проскочили – усатый человек, совершенно верно: это вот Аркадий Францевич Кошко, автор этих самых мемуаров. Эта история ещё не закончилась, но мы расскажем окончание через несколько передач в другом деле: дело в том, что некто Чеслав Чинский, о судебном процессе которого мы вскорости поговорим, член Верховного совета ордена мартинистов и генеральный делегат ордена «Для России», мистик, а на самом деле жулик, он потом напишет целую брошюру сорокастраничную о том, как, увидев в газете сообщение об этом деле, он послал в полицию сообщение, что настоящий убийца уже через Германию едет во Францию.
Вот мы перекидываем мостик, передачи через две-три…
О Чеславе Чинском – феерическом совершенно жулике и мистификаторе мы поговорим, поскольку в Германии – в Германии его таки судили за гипноз, точнее за использование гипноза в не совсем медицинских целях.
Потрясающе! Спасибо, Алексей Кузнецов, спасибо большое, вот.
Сдаю дежурство Александру Минкину.
Да, будет хорошо – я не буду огорошивать его, вы сейчас знаете уже, что тут, да, если можно будет узнать, что у нас в «Развороте», пусть мне принесут, Алексей Валерьевич.
Хорошо? Да. Пусть мне принесут.
[1] «Моцарт и Сальери», А. Пушкин.
[2] «Как это делалось в Одессе», И. Бабель.