Суд над супругами Мейкин, серийными убийцами детей (Австралия, 1893 г.)
Приветствие
Добрый вечер! И действительно – Alex пишет нам: «Здравствуйте! С почином на новом месте!» Ну что ж, неплохое место, вот, в общем-то, как-то это у нас так хорошо может получиться. Вот, «преступления, расследования, мера наказания», ВиталийМарков, уже все, ещё нет звука – а в чём у нас дело, да? Нет, это у вас где-то, Земфира, нет звука! Так. «Всё, что я и многие любили на "Дилетанте", теперь на "Живом Гвозде"» – класс! Так, вот здесь молодец gorlinka говорит – как у нас распределяются наши, собственно говоря, вечера.
Вечера на, на – нет, это нельзя!
Это да. Да, понедельник мой, вторник Родионова, среда Аникина, четверг Венедиктов, теперь так, пока так.
В пятницу у нас нет сплошного вечера, да? Пока нет.
Пока ещё, вот, пока ещё мы будем, мы будем, собственно говоря, мы будем вот так вот, будем прикидывать. Так же как и кто жалел о потере «Трифектов» – она временная, сейчас в процессе обсуждения всё это проходит, так что, так что, друзья мои, всё, всё будет в порядке. Всё, есть звук, всё нормально – ну, так что же вы нам заготовили на новое место-то?
Я вспомнил, что в период нашего благополучного существования, когда у нас были голосования, всё прочее, мы старались следить за тем, чтобы разброс был не только по эпохам, не только по типам преступлений, не только по, там, скажем, типам различных судебных процедур и всего прочего, но старались ещё следить и за географией: ну, понятно, что невозможно обеспечить равное представительство стран, тут как на Олимпиаде – есть, безусловно, свои многочисленные команды, как это бывало в те благополучные времена, когда нас пускали на Олимпиаду, продолжая мои наблюдения.
Да, да, а потом помнишь, мы все шли – вон офшоры идут, Каймановы острова и все эти, да, на Олимпиаде.
Да-да-да, вот! Но всё-таки мы старались не забывать и об отдалённых от нас, так сказать, землях, где тоже случались всякие интересные вещи: мы регулярно заглядывали в Японию, мы регулярно заглядывали – хотя, возможно, и реже, чем хотелось бы – но мы заглядывали в Китай, с Латинской Америкой всегда было безумно трудно, сплошные наркокартели, а это, в общем, на мой взгляд, неинтересно.
Ну это, это всегда – помнишь, как в анекдоте про Василия Ивановича? Да, это самое, белые вошли в лес, да, дневник.
Потом пришёл лесник и разогнал всех.
Либо наркокартели, либо какие-нибудь политические репрессии – ну, прямо скажем, не самая это интересная вещь, и вот несколько у нас было дел, мне кажется, в районе пяти в совокупности: Австралия, Новая Зеландия, и тут я подумал – что-то давно мы в Австралию и Новую Зеландию не бывали.
У антиподов-то не бывали, да!
Захоронения
Что же там? Поэтому мы приглашаем вас перенестись в конец XIX века в Сидней, а точнее в его пригороды, потому что во вторник, как сейчас помню…
11 октября 1892 года – покажите нам, Ваня, пожалуйста, карту, первую картинку – это Макдональдтаун, один из пригородов Сиднея, юго-западный пригород Сиднея в то время, и вот два молодых рабочих, Джеймс Махони, Фрэнк Куней, копали траншею на заднем дворе дома номер 25 по Бёррен-стрит, эта Бёррен-стрит вот на этой карте с самого севера идёт на юг и упирается в железнодорожную станцию: вот где-то примерно посередине этой Бёррен-стрит находится дом 25. Копали они траншею с совершенно прозаической целью: в дом заехали новые жильцы, по сравнению со старыми у них более был высокий уровень требований к комфорту, гигиене, санитарии и так далее, и они захотели сделать цивилизованный туалет – канун ХХ века, девяносто второй год, поэтому нужно было присоединить, врезаться трубой в трубу канализации, которая, так сказать, городская была. И вот всего-навсего под шестьюдюймовым, то есть пятнадцатисантиметровым слоем земли они обнаружили какие-то останки – Махони, который на них наткнулся, даже подумал, что это кошку кто-то похоронил: ну обычное дело, похоронили кошку на, так сказать, на участке, но на следующий день, когда – а у них работы было не на один день – на следующий день, когда они продолжили работу и наткнулись вторично на более свежие останки, стало понятно, что это не кошка. Покажите нам, пожалуйста, Андрей, второй рисунок – вот изображение дома (не заднего двора, задний двор будет чуть позже), вот изображение дома, в котором, собственно, всё это будет происходить. Это типичное строение для…
Классический совершенно английский небогатый домик, значит, то есть входите – я не раз бывал в таких домах, планировка…
Планировка одна и та же, что в терресд-хаус, что в семидетейджд-хаус, то есть из таких вот блоков может быть составлен целый длинный, длинный дом, один на целую улицу, а может такой вот стоять одиночный, но планировка будет одна: вот вы открыли переднюю дверь, совершенно верно – сразу лестница на второй этаж, на втором этаже, там, сколько-то спален, две, три, там, в зависимости от этой самой, лестница справа.
А прямо проход на кухню, она же, значит, место, где семья в повседневной обстановке завтракает-ужинает, там же дверь во внутренний дворик, ну и какие-то кладовки там, бытовые и вспомогательные помещения.
Всё правильно, Ольга, всё правильно, да, Алексей спрашивает.
Находка следующего дня заставила задуматься о находке первого дня, на второй день было достаточно чётко понятно, что обнаружено тело совсем маленького ребёнка, врачи определили, что женского пола. Всего-навсего в двадцати примерно пяти метрах в том же самом внутреннем дворике одни останки находились от других, Андрей – то есть Андрей, извините – Ваня, извините, нам надо, нам надо привыкать, что…
Не всякий видеорежиссёр Андрей.
Вот день сменился, и сразу всё пошло кувырком, да, так сказать: был Андрей, теперь он Ваня.
Я-то всё помню – у нас же, кстати говоря, реформатора мы найдём местного.
Вам легче, Сергей Александрович.
А мы что с «Не таком», что с Кацвой – я всё время на Андрея по старой схеме выпадал, извините, это наша внутренняя кухня. Дайте, пожалуйста, третий рисунок – это как раз схема, которую нарисуют полицейские, схема вот этого самого внутреннего дворика, вот вы видите: первые находки будут сделаны вдоль вот этой вот копаемой траншеи, вот она запланирована слева, вот эта канавка, вот номер один.
А вот это, а дом, собственно, слева, да?
Слева – это въездные, это ворота, в которые кому-то или что-то, можно войти прямо в сад.
Видимо, да, это, это в сад, слева дом, собственно говоря, к дому сбоку должна была подойти вот эта канализационная труба, ну и, соответственно, видимо, они копали, судя по всему, да, по тому, как обнаруживались тела, они копали от дома, то есть они шли от туалета к основной трубе канализации, двигались вот в этом направлении, вон номер один в первом кружочке, вон номер два во втором кружочке, если вам хорошо видно, те, кому хорошо видно – посмотрев направо, вы увидите, что есть ещё кружочки 2А и 1А. Дело в том, что…
Это фрагменты тех же тел, тела – мало того что они были, принадлежали очень маленьким детям, они ещё были и разделены. Позже, когда уже копать будут не рабочие службы канализации, а когда копать будет полиция и её помощники, будет обнаружен ещё номер 3 и номер 4. Врачи достаточно быстро, по уже обнаруженным двум останкам, дали такой разброс: значит, останки, как потом выяснится, принадлежавшие мальчику нескольких месяцев, не менее трёхмесячного срока, были захоронены; останки девочки не менее шести недель. А новые жильцы…
Полтора месяца. А новые жильцы, которые заказали прокладку канализации, въехали всего три недели назад. Значит, это не их рук дело, ну и дальше это было делом техники – а кто у нас прежние жильцы. И вот таким вот образом, полиция довольно быстро вышла на супружескую пару. Вань, покажите нам, пожалуйста, главных – ну язык их не поворачивается назвать героями сегодняшней передачи.
А что вы хотите, Сергей Александрович, у обоих... Они ровесники, супруги Мейкин, Джон и Сара Мейкин. Если не всем хорошо видно – Сара слева. Всё-таки.
Ну, скорее всего. А Джон легко опознаётся по усам.
Как в этом анекдоте про Никиту Сергеевича который на сельхозпредприятии там – третий слева товарищ Хрущёв, да.
Ну да, третий слева – товарищ Хрущёв. Это один из моих любимых анекдотов, совершенно верно. Значит – подержите, пожалуйста, этот портрет, насладимся видом супругов Мейкин. На твою реплику, что о боже мой – что ты хочешь, у обоих отцы каторжники, присланные из Британии.
То есть они второе поколение, да?
Они второе поколение, они родились уже на территории Нового Уэльса то есть, крупнейшим городом которого является Сидней, да, вот этого сейчас штата, тогда провинции. Они ровесники, она на полгода его моложе, оба из многодетных семей, то есть были там четвёртыми-пятыми-шестыми детьми, оба, естественно, из бедных семей, оба знали в детстве нужду, оба знали в детстве семейное насилие – всё, полная классика. Она была уже до него замужем, от этого замужества у неё была старшая дочь, ребёнок. Но она развелась со своим мужем. Притом что со вторым мужем тоже жизнь будет не райская, первый, видимо, ну вообще ни в какие ворота, что называется, не лез. Она развелась с первым мужем для того, чтобы выйти замуж за вот этого самого Джона Мейкина. Что про него можно сказать? Он всю жизнь эпизодически работал, но никогда это дело не любил. Вот все, кто – а довольно много свидетелей будут…
Без фанатизма – это не то слово. Любимое его занятие, которому он предавался последние пару лет жизни, когда он уже не работал – вот он с утра высаживался на стульчик перед домом, перед домом такой маленький садик положен в приличном английском доме.
Палисадничек такой, основное на заднем дворе. Когда солнышко перемещалось на задний двор, он перемещался на задний двор. Если было жаркое, так сказать, время года, то наоборот: он сначала на задний двор, в тенёк, а потом пересаживался в палисадничек. И вот он сидел, курил, вот, периодически вставал, что-то ходил. Но вот порыва что-то сделать, там, починить, покрасить, подстричь газон – никогда за ним замечено не было. В молодые годы он отсидел, как говорил Остап Бендер, по мелкому делу, за какую-то кражонку на пару-тройку лет он присел на харчи, так сказать, её величества британской королевы. У них было очень большое количество детей, то ли семь, то ли восемь. Плюс ещё вот эта девочка от первого брака, которая к этому времени уже была взрослой, жила отдельно, так сказать, со своей семьёй. В девяносто втором году, когда будет сделана вот эта страшная находка в октябре в их бывшем дворе, ему уже исполнилось 47, ей ещё 46. Он работал, в основном, переводя на русский язык того времени, ломовиком, то есть он был грузовым извозчиком. Ну, например, какое-то время он работал на пивную компанию, развозил по клиентам бочки с пивом. Потом там, то ли его выгнали, то ли он сам ушёл, устав ежедневно заниматься довольно тяжёлым физическим трудом, старался быть поближе к лошадям, старался быть поближе к извозу, видимо это всё-таки попроще, чем кайлом махать. В какой-то момент совершил наезд лошадью, трудно сказать, кто был виноват, судя по тому, что в тюрьму его не посадили, может, и виноват был мальчишка, который попал под эту лошадь, но мальчишка остался инвалидом, был и такой эпизод в его биографии. Последнее время соседи как-то так периодически интересовались, правда, больше друг у друга, чем у него – ну вы лицо-то видели, да, напоминаю.
Ну я бы не стал, честно говоря.
Напоминаю – он был справа и с усами, да.
Но он всем выдавал одну и ту же складную историю: дескать, у него в Англии умерла какая-то родственница, оставила ему какой-то капитал, поэтому еженедельно с этого капитала ему приходит фунт стерлингов. По тем временам, ну, шикарно – не шикарно, ну так они и не жили шикарно, а чтобы оправдать его, так сказать, отсутствие деловой активности было более или менее нормально.
Хозяйство жена вела всё, здесь спрашивали?
Да, вела жена хозяйство, но она вела домашнее хозяйство: конечно, никакого огорода, ни скота, они явно совершенно никакой тяги к земле не имели.
И сад запущенный такой, да? Ничего, пустырь.
Сад – ничего не знаю, у меня такое ощущение, что он пустырь, да, что там не было никакого.
Да, во всяком случае мы, я думаю, что не для удобства следствия они ликвидировали деревья какие-нибудь или кусты.
Ну нет, конечно, нет, конечно. Более того – будет фигурировать в одном из их адресов, они довольно часто, несколько раз в год меняли адреса, и вот в одном из адресов, одна из страшных находок будет фигурировать рядом с их домом, но на соседнем участке: вот там прямо пустырь, то есть это, видимо, довольно обычное дело, то есть, видимо, в тех краях, для того чтобы была зелень, надо приложить усилие, надо за этим ухаживать, надо что-то сажать.
Детская ферма
А так, собственно, вот, если ничего не делать, то оно ничего и будет. И, значит, как потом выяснится, главным источником дохода всё-таки, видимо, была она. Вот ты говоришь про домашнее хозяйство: как уж у них там дома, хорошо ли всё было с первым, вторым, и компотом – я не знаю, а вот в том предприятии, которое на самом деле они пытались скрыть от властей и до поры до времени им удавалось это сделать, по крайней мере на стадии переговоров она выглядела наиболее привлекательным номером. О чём, собственно говоря, идёт речь? Довольно быстро стало понятно, что она предлагала свои услуги в качестве акушерки. А помимо этого, поскольку опытная акушерка – это как бы дополнительный бонус к ещё одной сцепленной с этим специальности, давались такие вот объявления. Вань, дайте нам, пожалуйста два примера, прям факсимильное, из газет того времени. «Wanted, kind Lady to Adopt Baby Boy. 2 months, for life, premium», – и дальше кто дал объявление: – «Mrs Terry, Fleet-st, Summer H.» Стереотипное, то же самое: «Wanted, kind Person take charge of Baby».
Ищем хорошего человека, чтобы в хорошие руки.
В хорошие руки ребёнка. В первом случае прямо и откровенно сказано for life.
Навсегда. За премию. Вот такие объявления в то время в английских газетах, и центральных и местных, появлялись регулярно. Социологи связывают это с двойственной характеристикой викторианской морали, которая распространялась не только на метрополию, но и в немалой степени на её колонии. Речь идёт о том, что с одной стороны, всё очень строго – посмотрите на фотографии викторианских семей, они как просто, как с одного, так сказать, трафарета напечатаны.
Ну, даже мы знаем, как этот трафарет называется.
Да. Папаша, мамаша, вот взрослые дети с совершенно постными физиономиями, вот на переднем плане что-то не разбери что, мальчик или девочка – потому что одевают одинаково. Платьице.
Чулочки, длинные локоны. Ангелочек такой – но тоже, правда, с недетским, серьёзным выражением лица. Ну а за фасадом – читайте «Женщину французского лейтенанта» Джона Фаулза, например да: самый грязный разврат, целые районы крупных городов, в первую очередь того же Лондона, фактически такие вот публичные дома. И – у нас была в своё время, в глубокие эховские времена одна из самых страшных, как мне кажется, наших передач: дело Амелии или Амалии Дайер, которая занималась тем вот, предлагала те услуги, которые были необычайно в этой атмосфере востребованы, так называемые baby farming – детские фермы, фермы формально по выращиванию детей. Но вот дети туда попадали по таким объявлениям, мамы, счастливые мамы новорожденных давали вот такие объявления: «Отдам своего ребёночка на усыновление, на всю жизнь, согласны за это заплатить, ищу добрые хорошие руки», ну разумеется, про котят же тоже так пишут – отдам в добрые хорошие руки.
Не все проверяют, к сожалению. Когда я в приюте брал своего среднего кота Тишу, эти хорошие люди – сейчас я употребляю слово «хорошие» без малейшей иронии – это замечательные люди, я им очень благодарен, они душу из меня вытрясли, Серёжа, я фотографии антикотовых сеток – ну, сеток, которые не дают коту вывалиться на улицу, да, в порыве.
Я фотографии из каждой комнаты прислал, и только после этого со мной продолжили разговор.
Ну всё правильно. И причём настоящих, потому что антимоскитные и антипылевые…
Да господи. Я бы сказал – с удовольствием, с улыбкой на лице.
Нет, конечно, настоящие антикотовые сетки. Ну ладно, сейчас чего – я не знаю, не надо было, наверно, уходить в эту сторону, да, это всё звучит, конечно, не очень хорошо, хотя понятно, что существо нам дорого, кот или ребенок. Оно дорогое существо да? А вот здесь явно редко кто проверял – хорошие руки, не хорошие, ну вот здесь они…
Здесь они нарвутся на исключение, на хорошее исключение и, и, собственно, поэтому-то дело во многом и завяжется, что будет такое хорошее исключение. В результате, в конечном итоге, следствие... Да, значит, представим одного из нормальных героев, без всяких кавычек – покажите, Андрей, пожалуйста, рисунок судебного художника – показания этого человека будут одними из важнейших во всей этой истории, на всех её стадиях: перед вами старший констебль Джойс, человек, который поставлен был проводить следствие.
В британской полицейской системе такого звания нет. Там есть констебль, дальше идёт сержант, дальше инспектор, старший инспектор и так далее. Я не знаю, вот я не успел посмотреть – судя по тому, как он здесь нарисован, это, видимо, не полицейский ефрейтор, старший констебль, то есть рядовой, но одна, так сказать, лычка. Судя по тому – в Австралии это констебль ещё в старом смысле слова: вот помнишь мы говорили это проявление профессиональной metropolitan police – это люди, которых избирали для того, чтобы они на постоянной основе в данном округе вели правоохранительную деятельность. Вот я думаю, что это такой, это, по сути, шериф, да, на американский как бы лад.
Ну если – да, ну, можно так сказать, ну да, это приличный человек
В любом случае, это не, не просто рядовой полицейский, который утюжит улицу.
Да, в галстуке и с крахмальным воротничком.
Да-да-да. Усы такие, наводящие на мысль о том, что в прошлом это военный человек, да.
Служил, и так далее, и так далее. Девятнадцатый век, тут всё-таки очень много говорящих вещей. Вот этот самый старший констебль Джойс нарыл более 10 мам, которые пользовались услугами этой семейки. При этом надо сказать, что их в их показаниях, этих мам, уже сразу складывается – вот когда их сложить вместе, сразу складывается понимание, что, в общем, видимо, нехорошее дело было с самого начала, тут никак не удастся списать на то, что нет, они хотели добра, но высокая детская смертность, эпидемия, там, какие-то неумелые действия: во-первых, каждой из них супруги представлялись разными именами, каждые два-три месяца они меняли адреса, они переезжали из одного пригорода Сиднея в другой пригород Сиднея. Чего же они из Сиднея не уезжали? Ну, во-первых – дальний переезд это всё-таки довольно затратная штука. А потом – где такой спрос, как в огромном городе? Практически вот везде, где мы знаем что-то о профессии юной мамы – всё это молодые женщины, конечно, очень молодые, от 17 до 25 лет. Home servant, home servant, home servant, домашняя прислуга. А кто уж там – хозяин ли, конюх ли, ещё какой-то ухажёр, вообще не имеющий отношения к этому домашнему хозяйству…
Это профессиональный риск в самом полном понимании этого слова.
Да, и самое главное здесь не в том, что только легкомысленные женщины идут – ни в коем случае.
Просто домашняя прислуга абсолютно беззащитное существо, в глазах хозяйки и хозяина она должна быть безупречна: мы ей платим 2 шиллинга в неделю за то, чтобы она не просто тщательно вытирала пыль, там, всегда была в накрахмаленном передничке и так далее, но чтобы и в нравственном отношении – это же вот та самая викторианская мораль! И поэтому малейшее подозрение, что что-то где-то неблагополучно, любая связь с любым неженатым, а ещё хуже женатым мужчиной – это сразу не только крест на данной работе, везде же рекомендации требуются.
Волчий билет, как только становится заметно или что-нибудь ещё – вот это сразу бубум, всё.
И дальше понятно куда. А вот дальше на панель.
Прорекламируем что-нибудь после такого?
Ты знаешь – да. Хотя у нас сегодня спешить некуда, потому что у нас сегодня вместо ещё... Саша Минкин, дело в том, что он ещё в отпуске, и поэтому будет, естественно, разговорное представление будет, потом буду отвечать на вопросы. Так что мы и залезть можем, если, если вдруг захотим. Но вот говорят об искренности, вот я тут, о грубости нынешних политиков, так называемой новой искренности, грубости нынешних политиков. В этом Трампа все вспоминают, вспоминают, там, инаугурационную фразу «мочить в сортире» сами знаете кого. Я удивился что Макрон – и тут же мне Алексеич прислал, прислал в личку, в «Телеграм» прислал: «Макрон грубиян», вот, – текст грубый, действительно.
Текст Макрона где putain – это самое лояльное выражение, да?
Нет, ну там просто – да она такая вот… И вот смотрите, вот мы же, нас же учили в своё время на занятиях по латыни первой фразе, первой фразе первой фразе первой речи Цицерона, которого мы в diletant.shop продаём, три тома, тут, но это…
Да, да. Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra, и так далее. А как это звучит-то дальше? «Доколе ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго ещё ты в своём бешенстве», – интеллигенты перевели его, – «будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды».
Да-да, причём я уверен, что мы всегда облагораживаем, облагораживаем – ну как же, ну как же, античность и так далее? Сурово там. Неужели тебя не встревожили? Тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине? Ну и так далее, и тому подобное. Друзья мои, красноречие Цицерона – он, конечно, мастер был большой, человек был так себе, если вы прочтёте его биографию.
Сложный был человек, но и время было сложное.
Ну да, конечно. Неоднозначный.
Неоднозначный, вот. Друзья мои, речи – издательства Академии наук СССР, речи Цицерона аж в трёх, нет, в двух, в двух томах. Это помнишь, когда роняет это самое? Здесь у меня 20 заповедей – бум, разбивается!
Десять – простите, 10 заповедей, скрижали. У меня примерно так же здесь получается, вот. Ну, diletant.shop, там много всего, я сегодня очередной раз смотрел.
А как есть там подшивки «Мурзилки»!
Я сегодня, друзья мои, я даже сегодня записывал с наслаждением, я записывал «Мурзилочку», я там обнаружил потрясающую вещь. Я обнаружил, что кто-то, смотрю – на обложке какие-то линии, кто-то обводил. Знаешь для чего? Переводил рисунок.
Переводил, конечно, тогда же, да.
Переводил рисунок, причём так как здесь сделано чернилами или химическим карандашом плотно – значит через копирку. Тоже!
О! сюжет. Тоже расследование у меня было. Хорошо, дальше.
Ну, здесь, к сожалению, следы были гораздо более печальные. Вот, собственно говоря, когда дело было передано в коронерский суд, как это положено в системе британского права, несколько дней будет заседать коронер с присяжными. Напомню, не всегда в коронерском расследовании есть присяжные, но здесь они были с самого начала. Давали показания: вот эти двое рабочих, которые обнаружили первые тела, естественно, врачи, которые работали с останками, естественно, старший констебль Джонс и ещё несколько полицейских, несколько соседей. И вот какая в результате у коронера сложилась разбивка по адресам – за примерно два года деятельности они сменили по меньшей мере пять адресов. Основной пригород, в котором они, куда они постоянно возвращались, – это Редферн, но они из него и обратно, из него и обратно. Ну и вот смотрите, не в хронологической последовательности, это неважно, нам сейчас важно количество: та самая улица Бёррен, с которой мы, значит, начали, Макдональдтаун – шесть групп останков обнаружено, принадлежащие четырём младенцам, как выяснилось; Редферн, Замия-стрит – не их участок, а соседний с ними вот этот пустующий участок
Кусочек пустыря – найдено одно тело. А тело это почему начали искать – потому что старший констебль послал людей осмотреть их участок, и на их участке обнаружили потревоженную землю, как раз небольшое пятно взрыхлённой, свежевзрыхлённой земли, по размерам как раз – полицейские уже были уверены, что они сейчас выкопают останки, а останки не выкопали, ничего там не было, пусто, просто потревоженная земля. И полицейские сообразили, молодцы, они подумали, ведь уже к этому времени в газетах сообщения про находки на улице Бёррен-то были, а ну как они перепрятали – и точно, на соседнем пустующем участке они обнаружили останки одного ребёнка. Джордж-стрит, 109, Редферн, тела четырёх младенцев, одна из находок будет особенно важна для этого дела – тело было идентифицировано как останки нескольких месяцев от роду мальчика Хораса Эмбера Мюррея. Олдерсон-стрит, 11, Редферн. Тело младенца найдено во дворе, захоронен на глубине двух футов, завёрнуто в чёрную ткань, предполагаемый возраст на момент смерти от двух до шести недель, пол установить невозможно. Чиппендейл, Леви-стрит, 28. Останки двух младенцев, найденные полицией, похоронены вместе. Находка была сделана более чем через год после того, как они там проживали. В полицейском рапорте было написано: «мало что осталось, кроме костей». Мы говорили, у нас довольно много же было рассказов о коронерских расследованиях.
Коронерское расследование и суд
И мы знаем, что коронерское расследование может сказать, что да, мы подозреваем, что смерть насильственная, а может сказать – мы считаем, что смерть ненасильственная, в этом случае следствие прекращается. Коронерское исследование может сказать: да, мы считаем, что смерть насильственная, но в результате действий неустановленного лица или лиц, а может сказать коронерское расследование: и мы считаем, что, скорее всего, убийцей, или убийцами, являются эти, эти. То есть степень определённости коронерского вердикта может быть очень разной. В любом случае всё равно (если только не первый вариант и вердикт, не что смерть носила естественные причины) в этом случае будет суд, настоящий суд по полной программе, вот он будет уже решать. Для него решение коронерского инквеста не является обязательным – там будут другие присяжные, они будут заслушивать другие, ну, те же плюс ещё какие-то доказательства, и будут приходить к самостоятельным выводам. Но вот определённость коронерского вердикта, конечно, нельзя полностью отрицать. Это, конечно, действует людям на мозги, это тут же попадает в газеты, это тут же.
Но с другой стороны, это – почему это важно, почему коронеры разные вердикты выносят вместе с присяжными, если они есть? Потому что от этого зависит более быстрая или более медленная процедура передачи в суд: если коронерский вердикт вынес решение с конкретными именами как предполагаемых преступников, то это сокращает работу следствия. Вот какие истории всплывут, просто парочка для примера, они все практически типичные: 12 февраля 1892 года девятнадцатилетняя мисс Агнес Уорд, домашняя прислуга, родила ребёночка – ребёночка назвали Чарльз Уорд. 27 апреля, то есть через два с половиной месяца, поместила в «Evening News» объявление о том, что добрая леди, что она ищет добрую леди, готовую усыновить её мальчика. На следующий день Джон и Сара Мейкин, и их дочь Дейзи, такой старший подросток по возрасту, встретились с мисс Агнес в доме, который они снимали, они согласились усыновить младенца за 5 фунтов стерлингов, пообещали быть очень добрыми к нему. Вот они всем разные имена называли свои, но практически всем скармливали одну и ту же историю, явно совершенно у них были расписаны роли, потому что она хлопотала, гукала вокруг младенчика, значит, всячески там его за щёчку теребила, кружавчики поправляла, а он стоял с лицом (ну, лицо вы видели) и говорил: малыш восполнит нам нашу потерю, у нас собственный маленький сын умер. Ну и какое женское сердце, опять же, если оно уже готово заплатить 5 фунтов за то, чтобы с ребёночком расстаться…
И при этом её спасают, и она тут нашла все оправдания.
И хорошие добрые руки, и женские, и мужчина, видимо, хотя и выглядит жутковатым, но у него горе, всё понятно, да.
Опять же, несколько раз за уже долгое время существования нашей передачи мы встречались с ситуациями, когда обвинение предпочитает взять один наиболее доказанный эпизод, выдвинуть обвинение по нему и, может быть, ещё одним подпереться на случай, если вдруг что-то посыпется в первом эпизоде. Вот таким вот ударным делом будет следующий случай: 30 мая 1892 года восемнадцатилетняя мисс Эмбер Мюррей – домашняя прислуга, естественно – родила мальчика, которого назвали Хорас Эмбер Мюррей. 24 июня, то есть месяца не прошло, в газете «Sidney Morning Herald» она разместила объявление, искала заботливую мать, которая готова была бы усыновить мальчика за небольшую премию. Откликнулись вот эти самые люди, которые, значит – письмо было подписано от женщины Е. Хилл. Когда эти супруги увидали ребёнка, они сказали мисс Мюррей, что он именно такой, каким его бы им хотелось видеть, они сами недавно потеряли маленького мальчика. Вот эта молодая женщина оказалась, пожалуй, единственной недоверчивой мамой, которая, отдав ребёнка, всё равно хотела продолжать с ним видеться. То, что нашли именно – первыми обнаружили останки именно её сына, видимо, жуткое совпадение. Она отвезла ребёнка, они договорились на три фунта стерлингов, подписали документы об усыновлении. Мейкин, видимо, всё-таки был не очень большого ума и тренировки, он расписался не той фамилией, ну запутался он в фамилиях, он...
Все не упомнишь, да – он же не кадровый, так сказать, офицер службы внешней разведки. Он расписался Джон Лесли. Она на него посмотрела очень странно – а, да, зачеркнул и подписался Хилл. Она отдала ребёнка, и после этого она несколько раз с интервалом в несколько дней будет туда приходить и пытаться его увидеть. Ой, он только что уснул, ой, а вот наши девочки, значит, старшие его теперь сестрёнки с ним гулять куда-то ушли, вот они часа два-три прогуляют, раньше не вернутся.
Хм, интересно, сколько раз так можно повторить?
Они потом взяли и уехали. Она так походила, всё это вместе заняло 2–3 недели, а потом в один прекрасный день она просто пришла – а всё закрыто. В конечном итоге конорес… конорс… коронерский, да что ж такое? Ну я знаю, что такое, да – почти девять вечера. Коронерский инквест постановил: «умышленное причинение смерти ребёнку мужского пола Хорасу Эмберу Мюррею, происшедшее примерно 27 июня». То есть получается, что примерная дата – это дата передачи ребёнка, вот они считали, что его сразу убили, судя по тому, что через несколько дней она уже не могла с ним увидеться, видимо, его убили либо сразу, либо день-два. Ну а что там? День-два, зачем тянуть? На всякий случай подпёрлись ещё одним обвинением в причинении смерти незаконнорожденной девочке по фамилии Дэвис, и коронерские присяжные возложили вину за это убийство на Джона и Сару Мейкин. Дело было передано в Центральный уголовный суд. В понедельник 6 марта 1893 года они предстали перед судьёй сэром Мэтью Генри Стивеном. Видимо, этот человек не сделал ни какой-то выдающейся судебной, ни какой-либо политической карьеры – а в Австралии, точно так же, как и в Великобритании, точно так же, как и в США, профессии юриста и политика очень часто идут рука об руку, переплетаются, да, среди политиков много адвокатов, судей бывших. Ну вот, видимо, Мэтью Генри Стивен такой карьеры не сделал, потому что никаких изображений его найти не удалось. Но тем не менее судья, видимо, был такой, так сказать, своё дело, что называется, знал. Двойное обвинение, вот позаимствованное у коронера, они не признали себя виновными, разумеется, у них был адвокат, в отличие от судьи и прокурора, на этом процессе у нас есть изображение адвоката. Покажите, Вань, пожалуйста. Вот он, сэр Томас Уильямсон.
Он сделает кое-какую политическую карьеру, сделал до этого, будет стараться политическую делать после своей адвокатской практики, но получаться у него будет плохо. Карьеру он пытался сделать в органах городского самоуправления, но оба раза, и до, и после, нарывался на то, что его ловили на коррупции, бедняга, да? Адвокатом он тоже оказался, ну, по меньшей мере из одного, так сказать, эпизода, о котором сейчас речь пойдёт, тоже неудачным. Судебный процесс продолжался несколько дней. Самое жуткое – дело в том, что адвокат настаивал на том, что а вот вы смогли доказать, что это именно останки именно этого мальчика? Ну и что, что мальчика до сих пор никто не видел живым! Это не значит, что он умер. Ну и что, что мальчика точно совершенно передали?
Ну вообще правильные вопросы-то совершенно.
Правильные вопросы, правильные, сейчас мы это дело проанализируем. В связи с этим было много допросов медиков, и вот медиков допрашивают: способ убийства можете указать – не можем. На свидетельскую трибуну поднимается старший констебль Джойс, ему тоже задают вопрос – вот вы обнаружили останки, что можете сказать? Его не спрашивали про способ – а, нет, его спросили: не возникло ли у вас какого-нибудь суждения по поводу того, он говорит – ну, тела уже к этому времени были не в том состоянии, чтобы я мог визуально определить, значит, способ убийства, но знаете, одежонка же была, остатки одежонки, и вот я обратил внимание, что у нескольких останков в разных местах, в разных дворах, одна и та же история – пятно крови находится на одном и том же месте, слева под мышкой, ровное пятно растекшееся. Что это значит, спросил судья – он говорит: ваша честь, я думаю, что их убивали шляпной булавкой, такая вот заколка.
Такая вот заколка специальная.
То есть это длинная игла с набалдашником.
Строго говоря, как доказательство это, видимо, нельзя было, но, рассматривать, но тем не менее. Три дня продолжался судебный процесс, вот почему я думаю, что Уильямсон не очень, что называется, квалифицированно организовал защиту: любой опытный адвокат прекрасно знает, что суд – штука непредсказуемая (за исключением Российской Федерации, тут он вполне предсказуем, и мы считаем это нашим большим достоинством), а вот во всяких там англосаксонских странах, суд он, возьмёт судья, попадёт ему шлея под хвост, а англосаксонский судья – он бог и воинский начальник в своей судебной комнате.
Да, и не примет он какое-нибудь действительно очень важное возражение. Objection, Your Honour! Objection overruled. А почему overruled, почему, так сказать, возражение не принято – это он не обязан.
Это они должны мотивировать, по каким основаниям objection.
Ну да. А ихняя честь может говорить, чего им вздумается.
А ихняя честь да – чихать хотела, поскольку пыли много в кодексах, вот. Поэтому обязательно нужно несколько линий защиты! Вот здесь у нас не получилось – мы отошли на следующую, вот здесь у нас не получилось – а у нас фланговый манёвр, вот здесь у нас не получилось – а здесь у нас туз в рукаве. У него была одна линия, ему казалось, что это линия Мажино, что она непреодолима – ну, как и в случае с настоящей линией Мажино, оказалось, что преодолима-непреодолима, а обойти можно, да? Его линия защиты заключалась в том, что вы можете утверждать, что это покойный мальчик Хорас Мюррей? А на основании чего? А что, вот, есть какие-то особенности скелета? Ну и что, что мальчик был передан этим людям, и его с тех пор никто не видел, ну и что, что по времени захоронения и по возрасту тела – косвенные, косвенные, косвенные, косвенные. Серёж, мы за второй десяток лет нашей передачи, в общем, наверное, впитали что-то такое вот юридически-теоретическое.
Ну, в общем-то, наблатыкались, конечно, да, да.
Наблатыкались, да, как говорят интеллигентные люди. Заявы прокурору пишем чисто твой адвокат, да?
Но дело в том, что адвокат, конечно, должен был учитывать, что вердикт-то выносят присяжные, вот это вот рассуждение о соотношение прямых и косвенных улик, о нету тела – нету дела и прочих вещах, на коронных судей – на юристов, на крючкотворов в хорошем – и в хорошем тоже смысле слова, может быть, и подействовало бы, не знаю, но может быть. Но тут сидели присяжные, которые говорили – ну, то есть не говорили, присяжные молчат, но понятно, что крутилось у них под шляпами-то в головах: что этот пустомеля несёт – мама приносит беспомощного младенчика, передаёт этим людям, точно этим людям, есть свидетели, и всё прочее.
Да! И куда он девается-то, если не на тот свет, куда он делся, да?
Она пытается с ним – увидеть, она пытается его увидеть, да, у неё не получается.
Всё, да, нет, ничего не доказано.
Значит, они, поняв, что она их просто так не оставит, отсюда съезжают, а потом во дворе этого дома обнаружен трупик, и врачи дают, значит, по костям возраст соответствует ему, пол соответствует ему, время смерти приблизительно – тому времени, когда она им отдала – ну и что вы нам про всё вот это вот?
В пользу обвиняемого. Одним словом, присяжные, посовещавшись, добросовестно посовещавшись: поступают лояльнее, для них бронируется отель, там отдельный этаж или отдельный сектор, который охраняет, значит, судебный пристав – тогда они заночевали как бог послал в здании суда, я думаю, что там была какая-то комнатушка для ночлега присяжных, а когда на следующий день суд возобновился, старшина сказал, сэр, мы пришли к мнению, ну, то есть очевидно, что они и там вечером продолжали обсуждение, мы пришли к мнению, они признали обоих виновными в убийстве Хораса Мюррея, в дальнейших эпизодах, ещё раз напомню, необходимости не было, потому что одного умышленного убийства в этом времени…
После суда
В это время хватало для виселицы. Правда, старшина сказал – в английском суде того времени, в отличие от российского суда того времени, не было специального вердикта «виновен, но заслуживает снисхождения», но у присяжных было право, если у них есть такое намерение – просить о снисхождении, об этом заявить, и старшина присяжных добавил, что они просят проявить милосердие к Саре Мейкин. Поскольку защита представила серьёзные возражения о допустимости некоторых доказательств, то судья сказал – всё, спасибо, коллегия присяжных распущена, ваш вердикт у меня, но вынесение конкретного приговора я считаю необходимым отложить, я хочу сначала обратиться в Верховный суд, чтобы они решили вопрос о допустимости вот этих, этих, этих доказательств, которые оспаривает защита. Если они сочтут, что доказательства допустимы, тогда я вынесу решение на основании вашего вердикта, и вот следующие два портрета, которые мы увидим – покажите, Вань, пожалуйста, сначала джентльмена в судейском парике: перед вами судья Верховного суда Нового Уэльса сэр Чарльз Уильям Уиндэйр, портреты судей Иноса и Фостера я не обнаружил, а вот обвинение возглавлял королевский адвокат сэр Джулиан Саломонс, он на следующем портрете, вот он. Верховный суд кое-какие сделал замечания по процедуре, но счёл, что доказательства являются допустимыми, правда, по части доказательств один из трёх судей написал особое мнение, dissenting opinion – но всё равно, по всем доказательствам два голоса и по остальным, примерно по половине все три голоса, то есть единогласно они признаны допустимыми. После этого решение с мотивировками, с особым мнением одного из судей отправилось, 27 страниц этого решения отправилось обратно к судье Стивену, который вынес приговор, вынося приговор, он в своей мотивировочной речи говорил – вы взяли деньги у матери Хораса Мюррея, хотя вы обманули её, вы не собирались выполнять эти обещания, вы уже приняли решение убить ребёнка, вы ввели её в заблуждение ложными заявлениями относительно, значит, вашего имени, и одним словом, он произнёс такую яркую разгромную речь, после чего приговорил их обоих к смерти, но он сказал, что у меня нет возможности выбирать, но я присоединю свой голос к петиции наверх с просьбой исполнительной власти о помиловании Сары Мейкин, о замене ей смертной казни на тюремное заключение. Действительно, тогда он не имел выбора, да: преднамеренное убийство – всё, виселица сразу.
Ну а дальше будет полностью соблюдена процедура всех апелляций: в Великобританию, в Тайный совет, Privy Council отправится апелляция, Privy Council.
В метрополию, коллегия из девяти судей её рассмотрит, сочтёт, что процесс был проведён корректно, после этого всё, решение принято, возможности для апелляции исчерпаны, целая инициативная группа во главе с двумя депутатами парламента Нового Уэллса – покажите, Андрей, пожалуйста, последнюю – ой, Ваня!
Новый Южный, по-моему, называется, да?
Новый Южный он, да! Вот последний портрет на сегодня – этот человек, его звали Генри Паркс, он долгое время возглавлял правительство Нового Южного Уэллса, вот, и такой вот ветеран, и он в конечном итоге, как и было попрошено, он, значит, заменил ей смертную казнь двадцатью годами тюремного заключения, а он – я имею в виду Джон Мейкин – был, соответственно, казнён. Она отсидит всё, что ей полагалось, выйдет на свободу и с какой-то из своих уже совсем уже взрослых дочерей будет доживать тихо-спокойно свою жизнь, ничего об этом больше не известно.
Вопрос, и вопрос здесь всё время, он ходит у нас по чату – это вопрос, насколько в курсе были, были дети их? Совсем ничего не знали, или знали?
Трём девочкам, по-моему, так, по-моему, 18, 16 и 14 лет, вот что-то в этом роде, или 17, или, там, 15 и 13, трём девочкам было сначала предъявлено обвинение, потому что – обвинение в том, что они соучастники – потому что мелькали эти девочки, когда некоторые мамы приходили, то и девочки тоже были рядом: это ж всегда производит хорошее впечатление – а вот наши родные девочки, да?
Ну не могут же быть такие изверги рода человеческого, вот их собственные дети!
Но как-то в результате – вот это характерная черта английской юстиции: не можем доказать – лучше не лезть, вот, ну, если против них развалится дело, это не дай бог, бросит отсвет ещё и на, значит…
А тут сочувствие – вот, маленькие девочки, давайте их оправдаем: одним словом, команда обвинителей решила на процесс их не выставлять. Да, их, конечно, пытались обвинить, но отказались от этого.
То есть и выбрали среди множества дел, выбрали самое главное.
Самое убойное, там, где мама была активна, сотрудничала со следствием.
Не пыталась скрыть этот позорный факт её биографии – извините, пожалуйста! – наоборот, горячо рассказывала: вот, я…
Ну а, ну а если – ну, не, не говорили, ну, пресса – я понимаю, но во время процесса не говорили про, что есть другие случаи?
Нет, ну говорили, на самом деле более десятка обсуждалось, но там действительно кроме вот места жительства, которое – понимаете, когда там три месяца – это ещё можно достаточно точно датировать: год прошёл, остались, действительно, косвенные останки.
Ну да, но их упоминали! Упоминали, да, то есть это?
Упоминали, особенно на коронерском расследовании.
Но тут-то можно привязать точно к периоду их проживания в несколько недель в одном доме, а там – то ли год, то ли год и два месяца, то ли год и четыре месяца, а они прожили там тоже сравнительно недолго, там уже не докажешь даже присяжным.
Да! Ну это тягчайшее какое-то совершенно дело, жуткое!
Это baby farming. На самом деле я наткнулся на целые списки литературы по этому чудовищному, чудовищной практике – я не помню, то ли Оливер Твист, то ли Дэвид Копперфилд несколько лет своей жизни вот на такой: нет, не все эти детские фермы были лагерями смерти – нет, конечно.
Нет, конечно – но во многих из них детей заставляли работать на приусадебном участке, детей плохо кормили, детей плохо содержали, то есть на них всё равно зарабатывали, стараясь им всучить еду подешевле и пореже.
Вот здесь под ником Софийское небо, интересно – на эту тему, на эту тему фильм 2024 года «The Girl with the Needle», сильный и страшный. Сильный и страшный!
В первый раз слышу. «Girl with the Needle»?
Окей, гляну обязательно, спасибо!
Да, обязательно надо будет посмотреть, кстати! Ну, друзья, огромное вам спасибо, и спасибо Алексею Валерьевичу, я остаюсь с вами, с вами один, а сейчас надо уже к вашим вопросам.
А я анонсирую нашу встречу в субботу!
У нас же три «Не така» в девять дней, у нас такого не было…
За стеной! Три «Не така» в девять дней, да?
Вот-вот-вот, и пожалуйста, у меня большая просьба: в комментариях кроме обычных ваших благодарностей, за которые мы вам очень признательны, понакидайте, пожалуйста, идей: бесплатно пока, о чём бы вы хотели услышать в субботу, но проблема в чём – Венедиктов хочет, чтобы это был известный процесс, или, скажем так – процесс над известным человеком, или по поводу убийства или, там, ещё чего-то с известным человеком. Мы, честно говоря, наши ресурсы и запасы известных дел, как нам кажется, подисчерпали, но вполне возможно, что у нас глаз замылился, как у разведчиков на фронте – понакидайте нам, пожалуйста!
Начало «Одина»
Может, давайте, давайте! Скажите, а я хочу ещё – пока ты не ушёл, вот в твоём присутствии я хочу вас навести на один фильм замечательный, который называется «Тройной агент». Это фильм.
Да, но он – это французский фильм.
Да, «Triple agent», там всё очень просто – это фильм Эрика Ромера, замечательного совершенно режиссёра новой волны, но фильм!
То есть это шестидесятые годы где-то, если это новая волна?
Ну, это, по-моему, это – нет, это попозже.
Это восемьдесят первый, по-моему, год. Ну они долго, и Трюффо же долго работал.
Я понимаю, что это начало, конец в восьмидесятых.
И Луи Маль долго работал, и вот о чём этот, этот фильм: этот фильм с другими фамилиями – специально изменили для того, чтоб история, история приобрела более общий характер, это конкретная вещь, генерала Скоблина, только там обошлись несколько без его жены, обошлись – это похищение генерала Миллера.
И вот это – и потрясающая совершенно история, там играют актёры явно совершенно с русскими корнями, не очень хорошо говорит по-русски, но об этом забываешь буквально, там, на десятой минуте, пятнадцатой, забываешь, это потрясающий фильм.
«Тройной агент», да, посмотри. Но при этом сейчас и том, там выбрасывают, выбрасывают все версии конца жизни Скоблина – с Миллером-то понятно всё, Миллер был расстрелян в Москве, а Скоблин – куда он делся?
Ну, была же версия, что его тоже выкрали, и он на пароходе, в трюме там, при транспортировке умер?
Всё гораздо проще – для этого нужно прочитать, в частности, уже закончившийся у нас номер «Urbi et Orbi», великолепная статья Никиты Петрова о Судоплатове и Эйтингоне. Больше всех!
Да, Орех совсем недавно его рекламировал, и он уже кончился!
Да-да-да. Да! Об Эйтингоне: дело в том, что одна из версий – что его, говорят, что он в Испании погиб, в это время, судя по всему, он прятался в советском полпредстве, когда он ушёл, провалился – он же провалился и ушёл, и ушёл, дело в том, что – ну конечно, да, Сергей Эфрон был замешан, но это, это такой второй эшелон похищения Миллера, и Родзевич тоже. Но здесь, судя по всему, было так: что он, провалившись, спрятался в советском полпредстве.
Жену не взял с собой!
Жену не взял себе, он быстро оттуда сбежал, жена – жена села, села, и села навсегда, в общем-то, практически – практически. Здесь у него, у Скоблина, которого зовут по-другому – здесь у него другая жена, потому что…
Нет, не певица. Жена – художница.
Нет, дело в том, что она ещё – она не русская, она гречанка.
И это очень правильно, потому что мы получаем, мы получаем взгляд и на русскую эмиграцию, и на агентуру советскую – взгляд со стороны, здесь получается остранение, взгляд со стороны, и она не знает ничего, она не сообщница, и вот она отсвечивает всё то, что творится с её мужем, молодым генералом, и действительно, план по замене, замене Миллера Скоблиным, как агентом НКВД: ну так вот, взяли его оттуда, команда существует, телеграмма, что согласовано с хозяином, согласовано с хозяином и что его тринадцатого надо ликвидировать, это кодовое имя Скоблина. Его ликвидируют, и, судя по всему, его – есть свидетельства, что его убили в самолёте и выбросили из самолёта. Ему сказали, что его везут в Испанию, его же там ждёт новая работа, под новым именем, там, и так далее, пригодится…
Что выглядело правдоподобно, да?
Абсолютно правдоподобно, вот, так что вот так, так что вот так. Здесь Галина говорит – ну, наверно, процесс – какой, над которой Руслановой процесс?
А, ну генерала Крючкова и его…
Лидии Руслановой – было, по-моему, да, я проверю, как приду сейчас.
Да, и прочитайте, достаньте эту статью сейчас про Эйтингона, и последнее, потом я тебя отпущу вместе с наганом.
Я, кстати, свидетельствую – я всего четыре часа назад был в редакции «Новой газеты», мы записывали очередной «Вечер с Генисом», я зашёл в их магазин – у них в магазине ещё есть этот номер «Urbi et Orbi».
Да, так что, так что друзья мои, вы обязательно его – а дальше написано, что когда Эйтингон после своей второй посадки в шестьдесят четвёртом году вышел на свободу, он работал редактором в издательстве «Международные отношения», и тут я похолодел, потому что издательство «Международные отношения», где бабушка печаталась со своим самоучителем испанского языка и так далее, находилось от нашего дома на Четвертой Мещанской в двух дворах, и с бабушкой – я бабушку провожал туда, бабушка со мной приходила туда, получала какие-то авторские экземпляры вместе со мной, так что я был в двух дворах от одного из самых главных убийц и отравителей НКВД.
А у меня до Наума Эйтингона одно очень тесное с обеих сторон рукопожатие, потому что я много лет дружил с моей соседкой по дому Зоей Васильевной Зарубиной, а Эйтингон её отчим, и она всегда с гордостью говорила – мой папа украл бомбу, мой отчим убил Троцкого.
Это заявление, сделанное громким голосом в крошечном магазинчике продуктовом у нас в доме, на продавцов и случайно случившихся посетителей неизменно производило сильное впечатление.
Да, это потрясающе вообще, интересный у нас получался тогда квартал, я так думаю, на Мещанской – здесь у нас работает Эйтингон, а наоборот, в другой стороне переулка Васнецова, живёт Джулиано Грамши, с которым приятель моего папы, это одна была молодая компания Джулиано Грамши, вот, так что вот в интересном – осторожно ходите по старым местам, а от Евгения Александровича Евтушенко, его мамы в основном, которая тогда там жила – это было в полутора дворах. Просто это зрелище.
Ходить бывает склизко по камушкам иным, как известно.
Да, да, это, это очень интересный было, вот, ну у нас и в доме был, на втором этаже жил из одной фамилии, братья – один был НГБУшник-нквдист был в своё время, а там был его брат глухонемой, который сидел в другом конце двора, на лавочке сидел, всё время сидел – ой, господи, пока, пока не умер. Ну вот.
Оставляю Сергея Александровича Бунтмана на растерзание зрителям.
Да, спасибо большое, спасибо. Да.
Вот, и спасибо, увидимся с вами – теперь в четверг не увидимся, но увидимся в субботу, прямо с девяти часов мы с Антоном Орехом работаем как всегда в «Утреннем развороте», а в 15.00, если вдруг не будет каких-то перемен там по графику – мы с Сергеем Александровичем в очередном «Не таке» надеемся на вашу помощь, подбросьте нам идею.
Ой, Земфира говорит, что я его знала, он в школу к моей дочери приходил, а его сын Антонио – естественно, в честь деда, да? – преподавал музыку моей дочери, вот. Прекрасно совершенно. Всё, всё теснота, а наша преподавательница, оказывается – не только мой отец дружил с Джулиано Грамши, но ещё вдруг я слышу, как наша любимая преподавательница Светлана Юрьевна Завадовская снимает трубку телефона и вдруг начинает своим чудесным голосом говорить: «Juliano, mi caro» – оказывается, ей звонил Джулиано Грамши тот же, и всё – моя преподавательница, приятель юности моего отца.
Вот говорят – нерезиновая, нерезиновая. Да крошечный город! Крошечный, невозможно по улице пройти, что говорится.