Суд над приват-доцентом Мариупольским, убившим свою гражданскую жену
Приветствие
Добрый вечер ещё раз, после небольшого перерыва мы все вернулись сюда, и теперь уже в компании – тут объявлено, что будет Минкин, это в самом начале надо говорить, что будет Минкин, которого там считают тра-та-та-та-та, и весь дисклеймер написан, и он будет в 21 час ровно без перерыва после программы Алексея Кузнецова.
Добрый вечер! Я тут – понимаешь, я сразу скажу.
Потому что я задал нашим зрителям загадку, одну из моих любимых, оказывается, её, вот, не помнят, а я её когда-то загадывал – какое место в Москве конкретно путём несложных вычислений можно определить как Рим пятый?
Ну вот, видишь, а тут вот, смотрите – небольшие вычисления, Рим пятый, ну, совершенно точно получается Рим пятый. Я вот ещё подожду, и я в конце вот этой передачи, если вы – только вы не расслабляйтесь, пожалуйста, подумайте – нужны очень, я бы сказал, простые вычисления, простые вычисления, вот так. Подумайте хорошо, но при этом не ослабляйте внимание, и, пожалуйста, слушайте то вот, чем нас как-то так заинтриговал Алексей Валерьевич Кузнецов.
Но сначала коротко – должок по предыдущей передаче об убийстве в железнодорожном вагоне, потому что довольно много людей, мне кажется, больше дюжины, написали, что они так и не поняли, а какой был мотив: значит, мотив был банальный, мотив был грабёж. Почему он не взял бумажник, спрашивают – у него не было времени, ему нужно, у него было три с половиной минуты от станции до станции.
А ему нужно было сбросить тело не на подъезде к станции, а на середине перегона, поэтому он убил, сразу же открыл дверь купе, выбросил тело, и с чем он остался, что успел сорвать, – вот кольцо и часы – с тем и остался.
Какой-то очень старина Мюллер такой, поспешный был.
Внимательные люди, два разных человека, значит, заметили вот что – так сказать, не осветил я два вопроса, на которые вроде бы намекнул: один – я сказал, что, когда извозчик рассказывал, что ему пассажир кэба рассказал об этом деле, он наврал. Да, действительно, потом выяснится, он, в конце концов, признается, что он узнал об этом происшествии из объявления о награде, которое висело на бирже кэбов, ну то есть на стоянке кэбов: сам он был человек, видимо, неграмотный, но ему кто-то из грамотных товарищей прочитал. Он не хотел, чтобы знали, что он знает о награде, он хотел себя, зачем уж ему – я не знаю, выставить человеком, который ради правды пришёл, ради принципа. Но деньги получить рассчитывал, естественно, ему пришлось в этом признаться. И второе – помнишь, было упоминание о портновских ножницах, которые Мюллер с собой носил всегда, не оставлял их в мастерской? Дело в том, что на процессе его адвокат будет говорить: ну и смотрите, если бы это был мой подзащитный, зачем ему было убивать тростью, трость же неудобно, у него было с собой гораздо более подходящее орудие убийства – портновские ножницы. Ну, я не могу согласиться, что портновские ножницы для человека нетренированного – это более подходящее…
Почему – а фильм, фильм Хичкока?
Да, вы знаете, как фильм Хичкока, да.
Ну, тем не менее вот была предпринята такая попытка защиты, но на присяжных она не произвела внимания. А теперь к нашей передаче, которая называется «Пятый сон Веры Павловны».
Бум! И тут пятый, да. Передача начинается с того, точнее, подготовка к передаче началась с того, что умный человек серьёзно читал умный сайт. Умный сайт был «Арзамас», а умный человек – Леонид Давыдович Аснин, преподаватель химии одного из пермских вузов, многолетний друг и активный, так сказать, помощник нашей передачи, я не раз к нему обращался за всякими консультациями, справками, связанными с химией и около того. И вот он в нашей группе в «Фейсбуке» поделился своим открытием, а читал он – Вань, дайте нам, пожалуйста, первую картинку, это будет фотография одной из любимых женщин Сергея Александровича Бунтмана.
О да, Алиса Георгиевна Коонен.
Алиса Георгиевна Коонен, и читал он на «Арзамасе» отрывки из её недавно вышедших дневников и, в частности, обратил внимание на запись от 19 мая 1915 года – она уже замужем за Таировым.
С Василием Ивановичем Качаловым!
Василием Ивановичем Качаловым, совершенно верно, да, и она, тем не менее, много по этому поводу переживает – и вот что, значит, вылилось на бумагу: «Последние дни после суда (дело Мариупольского)», – суд закончился за четыре дня до этого, запись 19 мая, а последнее судебное заседание 15 мая, – «я очень задумалась о себе, о своей протекшей жизни. На суде оглашали дневник убитой и так много грязного, недостойного вылили на её несчастную жизнь. Даже прокурор, охраняя её "светлую память", не отрицал того, что она развратна. А пишет она: "Мне нравится Х – предвижу своё грядущее паденье", "дурман в голову от N" и т. д., и т. д. И её осуждали все, весь суд, вот за это, а вообще она "идейная", стремилась к науке, любила и помогала родным, не блистала нарядами. И вот я задумалась о себе. Я так легко отношусь к своим прошлым грехам, я всегда так легко грешила, иногда безо всякого удовольствия, так как-то просто, не умея, не сопротивлялась. И вот в один прекрасный день меня убьёт какой-нибудь близкий человек, возьмут мои тетрадки и объявят "развратной"». У, думаю, интересное дело, ну наверняка на почве ревности, что-нибудь такое – дай-ка, думаю, я поищу, тем более что в сносках к дневникам есть ссылка на газету «Новое Время», которая публиковала судебный отчёт, и есть дата опубликования, то есть есть дата суда. Газеты «Новое Время» мне так в сети найти и не удалось, я заказал фрагмент в Российской государственной библиотеке, но праздничные дни были, они мне его ещё не прислали, я его получу, видимо, на следующей неделе. Но я полез рыться в другие московские газеты, и я всё нашёл.
И я всё нашёл, да. Итак, почему пятого <помехи> молодых людей бросилось следовать Вере Павловне и её первому мужу Лопахину, её второму мужу Кирсанову, ну а подавляющее большинство, конечно, героическому красавцу Рахметову.
Я только гвозди помню с Рахметовым, только…
Да, да, безусловно, и реплику его квартирной хозяйки «очень они до себя безжалостны», да?
Вот, я трижды прочитал в своё время «Что делать?», один раз по обязанности в девятом классе, второй раз по обязанности, готовясь к институту – и я писал сочинение в институт по Чернышевскому, нам достался социалистический идеал Чернышевского, и весь институт писал «Горе от ума», и я чуть ли не один вот эту вот тему, что мне, кстати говоря, оказалось моим эволюционным преимуществом. А третий раз я перечитывал лет в тридцать пять, мне было интересно, что ж там всё-таки такого, да, и, конечно, в тридцать пять это воспринимается совершенно иначе, нежели в пятнадцать: дело в том, что герои и сама ситуация вот этого уголовного дела, она как бы тоже сошла со страниц «Что делать?», ну вот судите те, кто хотя бы в общих чертах помнит роман. Главная героиня, Вера Павловна, она же поборница женского равноправия, она, там, за раскрепощённый женский труд, за свободные отношения и равноправные отношения в семье, и так далее, и так далее. Он – к сожалению, его… Да, давайте начнём вот с чего – дайте, пожалуйста, вторую картинку, Ваня, мне интересно, узнает ли Сергей Александрович Бунтман здание – а ведь ты…
Но ты почти наверняка был в этом здании под другой вывеской – Серёж, это ресторан «Арагви».
Это ресторан «Арагви», но он, он же, там, перестроен, там он, его достроили, да, да.
Участники дела
Да, там его достраивали, совершенно верно. То есть это Тверская площадь, угол со Столешниковым переулком, и вот в этой дорогой – дорогой гостинице, где останавливалось множество знаменитых постояльцев в разные времена, там, тот же Чехов, например, да – в номере этой гостиницы 8 мая 1914 года, до начала Великой войны меньше трёх месяцев, вечером происходит убийство: горничная прибежала на шум выстрелов, из соседнего номера женщина выскочила на шум выстрелов, в коридор выскочил обезумевший совершенно немолодой уже – ну, по тем временам немолодой, ему за сорок всего-навсего, но он выглядит старше, сейчас мы это узнаем – человек, значит, они вбежали в номер, там истекает кровью молодая женщина. Его портрета у нас нет: Леонтий Михайлович Мариупольский. Он из очень богатой еврейской семьи, его предка занесло в Сибирь ещё при государе, в начале правления государя императора Николая Павловича – то ли в двадцать восьмом, 1828 году, причём, похоже, его в ссылку сослали, но, видимо, не одного его, потому что целый клан Мариупольских переехал туда, в Сибирь, и там дальше они были записаны крестьянами, потому что на Сибирь не распространялось правило, что евреи не могут заниматься земледелием, они, видимо, действительно начали с крестьянского труда, но довольно быстро пошли в рост: занимались производством, продажей спирта, занимались, покупали хлеб, у них была своя мельница, в своё время очень здорово поднялись на торговле маслом, сливочным маслом – Сибирь в конце XIX века сделала огромный рывок, а когда появились на железной дороге вагоны-рефрижераторы, а Транссиб прошёл через всю Сибирь, прямо это масло потекло и в Россию, и в европейскую часть России, и в Европу. Немножко ударила по ним винная монополия Сергея Юльевича Витте, потому что теперь спирт стал продаваться дёшево, его скупало только государство, но они выкрутились: вместо спиртзавода они открыли очень современный, весь на немецком оборудовании, завод по производству пива и безалкогольных напитков – всякого ситро, минеральной воды в городе Омске, Омск в это время, опять-таки благодаря Транссибу, растёт как на дрожжах. И вот фирма, состоящая из трёх братьев – Михаила, Захария и Минея Яковлевичей, а на самом деле Янкелевичей, Мариупольских – вот они это дело образовали. Значит, дайте, пожалуйста, нам, следующая, по-моему, у нас, Вань, должна быть фотография – вот Миней Янкелевич Мариупольский на фоне всяких, значит, этикеток, дипломов, выставок.
Да, и золото Транссиба, и мюнхенское, и пильзенское!
Золотая медаль какой-то, да, какой-то выставки, и так далее, и так далее.
Короче, это очень богатая семья. Поэтому, значит, племянник Минея Яковлевича и сын Михаила Яковлевича, Леонтий Михайлович: наверняка его звали поначалу не так, он принял православие, то есть он Леонтий Михайлович в крещении, он закончил казанскую гимназию, Казань – один из главных образовательных центров России в то время, дальше учился в университете в Швейцарии – в Берне учился, в Базеле учился, защитил диссертацию по философии, стал доктором философии, вернулся – да, вернулся в Россию довольно кружным путём, преподавал в Гельсингфорском университете, потом в Риге редактировал какую-то газету. Что касается его научных занятий, я нашёл за ним только одну небольшую брошюру, тридцать страничек: «Борьба за существование и эволюция в первых стадиях своего развития в истории философии». То есть человек просвещённых взглядов, да, он в конце XIX века пишет про естественный отбор, про эволюцию и про всё такое. Ну, а в конце концов он доехал до Томска, недалеко от Омска, где находятся капиталы его семьи, и устроился приват-доцентом в Томский университет, первый университет в российской Сибири, и вообще Томск в это время такой вот…
Ну и вообще это прекрасный университет и до сих пор – там вообще.
Безусловно. Но я к тому, что в Томске ещё есть целое высшее учебное заведение – это политехнический институт. То есть Томск – это важный культурно-образовательный центр, и тоже довольно быстро растёт его население, опять же благодаря всё тому же Транссибу. И в это время в Томск заносит её. Вот её портрет у нас есть. Покажите, пожалуйста, Ваня, фотографию довольно симпатичной женщины, рядом с ней девочка и мальчик. Девочка, видимо, скоро умрёт, потому что они братья и сёстры – она выглядит их мамой, но на самом деле она их старшая сестра. Из очень бедной семьи – её отец, Василий Львович Крылов, в момент её рождения был даже ещё не священником, а дьячком в Нижегородской провинции, в городе Ардатов. Это юго-запад Нижегородской губернии, на полдороги из Мурома в Арзамас. Ну, город он – действительно, по названию он уездный город, но это большое село: практически все занимаются сельским хозяйством, практически никакого производства нет – что-то салотопенный завод какой-то, что-то вот такое, – три церкви. Ну вот в одной из них дьячком служит этот самый Василий Львович Крылов, она в девичестве Крылова. За шестнадцать лет родилось двенадцать детей в этой семье, но только пятеро дожили до взрослого состояния, причём четверо из них – ой, верните, Ваня, пожалуйста, фотографию, ещё минуточку её подержим – четверо из них мальчики, из чего я и делаю вывод, что девочка по центру, а по центру, всё-таки, видимо, девочка, да?
Вот, эта девочка – что, видимо, эта девочка в скорости от какой-то болезни.
Очень напряжённый взгляд у героини-то.
Он, это и не фотографически напряжённый, как обычно было при долгой выдержке.
При долгой выдержке, а в общем какой-то нервный.
А она вообще – сейчас мы увидим, она женщина…
Нервное, какое-то нервное лицо. Я не думаю, что я фантазирую.
С непростым характером. Обратите внимание на мальчика с балалайкой. Я надеюсь, останется пара минут в конце, у него тоже интересная и тоже страшная судьба. Но он вырастет, он, так сказать, один из тех четырёх её братьев, которых, которые с её помощью, так сказать, не просто вырастут, а закончат университеты. Она женщина явно совершенно неординарная: хотя в семье, я так понимаю, ни одной лишней копейки не было, но каким-то образом ей удалось закончить женскую гимназию, думаю, что нижегородскую. В Нижнем Новгороде знаменитая Мариинская женская гимназия была, наверное, удалось устроить её на казённый кошт. Она вернулась к отцу, отец попытался её привычным движением выдать замуж, а куда ещё женщине? Она сказала – нет, ничего подобного, не на такую напали. Была у неё какая-то небольшая сумма денег, где уж она её взяла – даже домысливать не буду, и она уехала в Москву. В 1900 году как раз вновь после полуторадесятилетного перерыва открылись курсы Герье, Высшие женские курсы. И вот она поступила на эти Высшие женские курсы на историко-философский факультет. Там было всего два: физико-математический, историко-философский. Вот она, значит, туда поступила. У неё был роман, о котором она в дневнике своём вспоминает, с неким человеком, о котором мы знаем только фамилию – Морковников. А он умер. И вот она в дневнике через много лет будет писать – это была моя единственная настоящая любовь. Но так или иначе, ещё будучи курсисткой, она встречает человека, который был братом её какого-то знакомого московского. Значит, его фамилия – Сергеев, он из города Томска, он томский нотариус, а также мелкий золотопромышленник. Это не значит, что он богатый человек, нет, кое-какие денежки у него есть, но дело в том, что золотые прииски вокруг Томска – они бедные. Там и золота немного, и добывается оно с большими затратами, поэтому они высокой рентабельностью не обладают. У него доли в каких-то приисках, но тем не менее для неё он, конечно, человек вполне зажиточный. Она выходит за него замуж, но он возвращается в Томск, она остаётся в Москве, она поставила условие, что пока она курсы не закончит – она к нему не переедет, она заканчивает курсы, переезжает и находит себе практически сразу же в Томске дело: она берётся за организацию высших курсов, частных высших курсов по философии. Они не назывались женскими, и они не были чисто женскими, но три четверти слушателей были женщины, то есть она видный деятель сибирского женского образования, я таком качестве о ней сегодня и пишут – я встретил упоминание её в нескольких научных работах, посвящённых истории образования в Сибири. Дама проявляет свой характер на каждом шагу: дело в том, что она просит разрешение, на открытие курсов нужно разрешение губернатора, но с губернатором ей не повезло, потому что в это время томским генерал-губернатором был барон Карл Станиславович фон Нолькен – довольно типичный дундук, большую часть своей жизни прослуживший по полицейской части: был петербургским полицмейстером, варшавским оберполицмейстером, в этом качестве его эсеры чуть не убили в девятьсот пятом году, он получил тяжёлое ранение, и он, услышав про высшие философские курсы, где явно совершенно будет много женщин, сказал – чего это? Держать, не пущать. И не разрешил. Другая бы на её месте сказала бы – ну, видите, против лома нет приёма: нет, она пишет в Москву, в министерство народного просвещения, и оттуда приходит разрешение. Губернатор сделать ничего не может, но хамство он, естественно, затаил. И вот профессура Томского университета, значит, скидывается, открывают эти курсы, они там бесплатно преподают, успех огромный, на курсы записывается вся интеллигентная молодёжь, которая не может получить высшее образование в университете и в политехе, но через два года курсы закрываются: я встретил очень разные объяснения – кто-то говорит, по личному делу, так сказать, по личным обстоятельствам Прасковьи Васильевны, кто-то говорит, нет, это вот власти закрыли курсы, потому что там среди преподавательского состава были люди с их точки зрения неблагонадёжные, а только-только революция прошла, и всё прочее, поэтому они воспользовались первой возможностью, тёмная история, почему курсы закрылись.
Совместная жизнь
Но они своё главное дело для нынешнего уголовного дела уже сделали – не по её, видимо, решению, а по решению других организаторов, вот эти самых профессоров, директором курсов стал приват-доцент Мариупольский. Приват-доцент – это, я напомню, сейчас мы бы назвали такого человека почасовиком: то есть это преподаватель университетский, находящийся вне штата, то есть он получает не жалование профессора, а он получает за фактически проведённые часы занятий, но он так же читает лекции, ведёт семинары, другую несёт учебную нагрузку, и вот Леонтий Михайлович Мариупольский становится этим самым директором, имеет с ней, естественно, теснейший деловой контакт, и теснейший деловой переходит в теснейший неделовой: она Вера Павловна, напоминаю, она женщина честная, она мужа своего нелюбимого сразу ставит в известность – люблю другого, и тот оказывается как первый муж настоящей Веры Павловны из романа Чернышевского, как Лопухин, он отходит в сторону, как благородный человек, он не хочет мешать её счастью, между ними, кстати, сохранятся замечательные отношения, она будет у него деньги просить, но у него не будет уже к этому моменту. Она начинает открыто жить с Мариупольским – он не женат, с этой точки зрения, но всё равно, понимаете, это же начало всё-таки ещё ХХ века, да: она замужем формально, он старше её лет на пятнадцать, она, видимо, такая, довольно демонстративная дама, она не хочет скрываться, ну какого лешего, да, пусть все знают – ну, Томск маленький город, тогда там чуть более ста тысяч населения, естественно…
Ты ж не случайно обратил внимание на фотографии, конечно.
Да, не то что спокойное решение быть открыто такой, как она есть.
Нет-нет, нет-нет, и вот еще одна версия, почему курсы-то они прикрыли – дело в том, что Мариупольский решил заняться коммерцией: ну, раньше он занимался, там, газету он издавал, но это всё-таки не совсем коммерция с целью заработать, да, а тут он решил заняться коммерцией-коммерцией – я уж не знаю, какие у них там отношения были в семье Мариупольских, может, ему застил глаза пример дяди и (отца уже не было в живых), дяди и двоюродных братьев, вот, дескать, они деньги делают, а чего же я, может, они его упрекали, сколько можно свою философию нудеть, да, займись-ка ты делом. В общем, он занялся делом, которое в это время обещало неплохие барыши, а именно спекуляцией земельными участками в Акмолинской области. Ну а что это такое – видимо, после короткой рекламы.
Да, после короткой – а вот теперь протяни левую руку и покажи эту книжку, просто покажи эту книжку: это здесь все слова важны в названии этой книги – «Историки – дети Великой войны», это действительно историки, среди которых историки очень известные, Александр Оганович Чубарьян.
Здесь Ада Анатольевна Сванидзе, воспоминания об их действительно военном детстве, военном отрочестве, у кого-то военная юность есть, это – то есть это воспоминания людей, которые стали, действительно, историками, окончили – здесь очень много истфаковцев МГУ, здесь есть люди, которые окончили Институт международных отношений, тогда образовавшийся после, после войны, здесь и… в чём ценность воспоминаний – это всегда такая вещь по сравнению с дневниками, как мы прекрасно знаем, по сравнению с дневниками есть определённые и неизбежные искажения всегда в воспоминаниях, но это историки, которые привыкли, причём очень хорошей школы, вот есть здесь групповая фотография, где Ада Анатольевна Сванидзе – это вот все медиевисты, медиевисты, и кафедра Средних веков МГУ, и Институт всеобщей истории РАН, Сергей Данилович Сказкин очень попросил, чтоб все сфотографировались в проезде Художественного театра в фотоателье, чтоб все-все-все они: там и Неусыхин, там потрясающие люди, так вот, это, это очень хорошая школа, то есть они к своим воспоминаниям относятся так, что это должно стать документом.
Историческим источником, конечно.
Конечно, это должно стать историческим источником, это книжка замечательная совершенно, причём к каждому автору здесь, вот если вы видите – разница есть в цвете, если обрез книги: покажи обрез книги тогда, вот обрез книги покажи.
Да видно, видно – что это разное, разного несколько цвета: это всё, вот вся центральная часть, это изумительные фотографии.
Из архивов, вот, людей. Книжка неожиданно замечательная, её нам передали, её нам подарили, для того чтоб мы могли её вам предложить купить, diletant.shop, обязательно это сделайте – она для такого объёма и для такого интересного чтения, она недорогая, она недорогая, так что, пожалуйста, мы очень бы хотели, чтоб пошли на сайт наш diletant.shop и там купили эту книгу «Историки – дети Великой войны», очень интересно.
Значит, мы сегодня воспринимаем Акмолинскую область как северо-восточный Казахстан.
А тогда это не только северо-восточный Казахстан, но это хороший кусок Западной Сибири, потому что на самом севере начиналась она от Омска, и именно Омск был её столицей. А что там случилось с земельными участками? А с участками там случилась столыпинская аграрная реформа, туда поехали переселенцы – цена на участки выросла.
Да-да-да, цена на участки выросла, и вот на это, видимо, строя расчёт, он начинает дело, Мариупольский, я обещал его описание: «Подсудимый Мариупольский находится под стражей. Это среднего роста, плотный, плешивый, бритый субъект с довольно развитым подбородком, маленькими глазками, придавленными надбровными дугами, короткой шеей, несколько растерянным, нервическим взглядом и слабым, едва слышным жидковатым голоском – вообще в облике его ничего профессорского, это скорее типичный маклер, мелкий биржевик». Надо иметь в виду, что это заметка из «Московских ведомостей», а там евреев, даже крещёных, ох как не любили. И сначала у них идут хорошо дела, почему у них – он питает к ней огромное доверие, у неё денег на момент образования их брачного союза, назовём это так, у неё денег нет вообще. Всё, что приобретается, приобретается на его деньги: приобретаются участки земли, приобретаются два дома, они переезжают в Омск, один дом в Омске записан на неё, другой дом в Новониколаевске, будущем Новосибирске, записан на него, земельные участки – частично на него, частично на неё. Один земельный участок, с которым – будет большой сыр-бор из-за него, купили три немецких колониста из Акмолинской области. Совершенно поразительно, что фамилии этих колонистов самые обычные, но одну я хорошо знаю, у меня есть близкая знакомая, носительница этой фамилии, родившаяся в северном Казахстане, она из вот этого немецкого клана Киршей, Kirsch по-немецки вишня, да? То есть вот кто-то из её…
Да-да-да, слушай, а там, значит – там были колонисты просто так, не переселённые как-то, ещё до того как, до того?
Нет, нет, это люди, да, переехавшие из Саратовской губернии, не, из немецких вот этих вот краёв, вот они…
Возможно, вот это я не знаю, надо…
То есть решили и там поискать счастья – интересно, интересно просто.
Надо будет у Ани, у Ани спросить. Но они покупали землю – но они покупали землю, рассчитывая, что им под неё дадут ссуду в банке, и они землю купили, но они выдали на неё векселя, и вот эти векселя, собственно говоря, тоже на неё.
А ведь банк был – он входил в реформу, ссуды, да?
Конечно, конечно. Возможно, они докупали землю или ещё как-то – в любом случае вот этот вот участок на неё. А дальше дела начинают идти плохо: он, видимо, не очень умеет, его будет кое-кто из свидетелей описывать как человека не очень энергичного, не очень активного, такого, да, вот он целыми днями пасьянсы раскладывал, один из свидетелей в суде скажет – а она щучка, я хочу сказать, как показывают дальнейшие события, ей, в общем, это всё не нравится. То он уедет, то она поедет, и у неё роман за романом, роман за романом, причём тоже не скрываясь практически.
То есть она вот жизнь моя – железная дорога, да?
Вот, вот то, на что обратила внимание…
Вечное движение вперёд! На что обратила внимание Алиса Георгиевна-то, да – плюс она это ещё всё это в дневник записывает, ну например: один из любовников, который у неё в дневнике значился под именем Прокурор – вот она описывает, как, значит, она с ним встретилась в театре, а муж в это время был в Петрограде – в Петербурге ещё, ещё не Петрограде, и он пошёл её провожать домой, несмотря на позднее время она его пригласила выпить чаю – Серёж, ну это даже для нынешнего времени в первый вечер знакомства немножко смело со стороны замужней женщины, я так скажу.
Но в тот вечер ничего не произошло, но вот она пишет – я ни о чём другом думать не могла, вот, когда же наконец наша новая встреча, я уже чувствовала, что моё падение неизбежно: вот эта фраза и поразила Алису Георгиевну, да, про неизбежное падение. Не знаю, почему она его называла прокурором – как потом выяснилось на суде, это был некто Михаил Михайлович Медведский, начальник омского сыскного отделения, то есть начальник омского уголовного розыска.
Заметная фигура, согласись, в городе – а ещё будет какой-то офицер, про которого она пишет в дневнике: он скотина, я болела, а он вместо того чтобы приехать навестить меня больную (он в другом городе) пишет мне – выписывайся из больницы, приезжай ко мне, значит, в Петербург. Ну и вообще дневник её – его зачитывали во второй день процесса – произвёл на всех, конечно, сногсшибательное впечатление. Опять же, Коонен пишет о том, что даже прокурор, который полностью на её стороне, в речи прокурора она жертва, а он жестокий, хладнокровный убийца – прокурор вынужден был сказать, что ну да, ну конечно, несколько её, так сказать, моральный облик, как мы сегодня бы сказали, чуть-чуть эдак, да. Но самое главное – это деньги, потому что денег всё меньше и меньше, у Мариупольского уже семьдесят тысяч долгу, а она явно считает, что то, что моё – моё, а то, что долг – это его.
Какого, собственно, этого самого, он её просит – пожалуйста, дорогая, вот нужно, нужно-нужно, вот кредиторы, давай мы сейчас из этих денег заплатим, вот давай продадим вот эту вот, вот эти векселя вот этих немцев, она говорит – нет, ничего продавать не будем, а с немцев вообще надо взять ещё и пени, потому что они уже просрочивают, и вот я, так сказать, займусь этим, у меня есть знакомый присяжный поверенный – тоже, видимо, близкий знакомый. Ну вот чтобы не быть голословным, вот он в Петрограде, ну, не в Петрограде, всё ещё в Петербурге, февраль четырнадцатого года, до убийства три месяца, он ей пишет, она, значит, в Омске: «Дорогой Пан!» Она Прасковья, семейное Паня, но, видимо, Паней она себя называть не давала, он её называет Пан. «Дорогой Пан! Ночами не сплю, днем хожу как помешанный. Как всё это случилось?» – имеется в виду его приближающееся банкротство. – «За себя я не боюсь, а за тебя». «За себя я не боюсь, а за тебя: несмотря на твой ум и способности, ты не знаешь жизни, не знаешь людей, не знаешь коммерческого дела, у тебя нет хороших советников. Послушай меня – быть может, я прав, верь в то, что у меня громадное состояние, отдай кредиторам немецкие деньги, а остальное ликвидируем постепенно с хорошим остатком, в противном случае всё потеряешь. Если ликвидируешь дела, прошу тебя верить, что я вновь составлю себе состояние, это моё глубокое убеждение. Прошу тебя ради всего прошлого писать мне ежедневно, я измучился, это будет мне утешением». Надо сказать, что их жизнь уже знала небезоблачные периоды, она уже давала ему понять, что всё, мы расстаёмся, причём потребовала подписать договор, и договор был подписан, составленный знакомым присяжным поверенным, о том, что он обязуется ей ежемесячно выплачивать сто рублей.
В течение десяти лет или до замужества – если она выйдет замуж, то эти алименты, выплаты прекратятся, понятно, она переходит… При этом он полностью содержал всех четырёх её братьев: они учились за казённый счёт, они дети бедного священника, они учились в духовной семинарии, она всех их уговорила бросить семинарию и перевестись в университет, они получали от него деньги на обучение и на проживание, но вот тем не менее она от него уже уходила, он её уговорил остаться, и всё прочее, и всё прочее. Она уезжает в Москву, уезжает в Москву вот по какому поводу – значит, немцы наконец получили ссуду из банка, и часть этой ссуды можно теперь получить по векселям.
Речь идёт о 32 тысячах рублей – большие деньги, а записано на неё, и операция проводится через московский банк, через московское отделение Волжско-Камского или Сибирско-Волжского банка, по-моему. Нужно ехать ей в Москву, для того чтобы эти деньги из банка получить. Она приезжает в Москву, заболевает там малярией – ну, это она потом заболеет малярией, уж где она её в Москве взяла – не знаю, ну, видимо, была в начале ХХ века, одним словом, перед этим она приходит в банк, ей выдают деньги, 32 тысячи, а через два часа в банк приходит его истерическая телеграмма: не выдавайте ей деньги, это мои деньги – а всё, а деньги уже выданы, а она об этой телеграмме узнаёт. Он приезжает в Москву, уже сам понимаешь в каком нервном состоянии.
К ней не пускают, она в инфекционном отделении, но швейцар, узнав, что это её муж, говорит – а вот она мне письмо для брата передала, он говорит: я знаю, это неправда, это любовник под видом брата, отдайте это письмо мне, заклинаю – ну, сунул ему, наверно, что-нибудь, этому привратнику, тот ему отдал письмо. А письмо брату, действительно брату, не любовнику, письмо абсолютно деловое: так, из Омска пришли мне, пожалуйста, это, это, это, мои платья, то-сё, пятое-десятое, я в Омск больше не вернусь, значит, я с этим мерзавцем больше жить не хочу, он мне не поверил, он послал в банк телеграмму, чтоб мне не выдали мои деньги. Он читает – да, и я с ним развожусь, всё, всё, я от него ухожу.
Но это даже хуже, если бы просто было уже какому-нибудь любовнику письмо, а не брату.
Это эксплицитней, я бы так сказал.
Ну наверно, наверно, наверно. Наверно. Вот что напишет в «Русском слове» автор судебного отчёта, известный журналист Яблоновский – интересно, что процесс закончится, а я ещё следующий номер посмотрел одной из московских газет: в этом же московском окружном суде на следующий день будут судить самого Яблоновского за…
Суд
За диффамацию в печати, он по поводу Казанской женской гимназии, вот, так сказать – нет, Казанской женской гимназии, он там допустил некорректные высказывания, ему там штраф присудили. Вот что он пишет: «Оглашённые документы: дневники Сергеевой, письма, телеграммы – говорят и о необыкновенной её практичности, и ещё кое о чём не совсем в её пользу. Они пестрят именами, в которых сначала трудно разобраться, благодаря чему три-четыре героя увлечений покойной Сергеевой множатся и представляются в таком изобилии, как три-четыре человека, отражённые в находящихся под известным углом зеркалах». Они съезжаются, съезжаются в той самой гостинице «Дрезден», сходили в театр, вечером вернулись из театра, и у них произошёл разговор, о котором можно судить только по его показаниям: он утверждал, что она с ним говорила холодно, насмешливо, говорила, что нет, она больше его слушать не будет, что деньги это её, что между – всё кончено, между нами связи нет, он якобы воскликнул – мне тогда останется только застрелиться, на что она насмешливо сказала – ну и глупо сделаешь. Он выстрелил в неё два раза, пытался выстрелить в себя – не получилось, он потом на суде будет объяснять: у меня руки тряслись, значит, пистолет – у него был браунинг, подаренный ему приятелем – он всё соскальзывал, соскальзывал, тогда я выпил морфий, он действительно выпил морфий, и на суде будет врач-эксперт, который будет давать показания в том смысле, что он выпил смертельную дозу морфия, и то, что дело закончилось всего несколькими днями в больнице, а не летальным исходом, связано с тем, что персонал гостиницы очень расторопно и разумно себя повёл, его, значит, ему спровоцировали рвоту, ему напоили каким-то безумным количеством кофе, продолжая провоцировать рвоту, и вроде как вот это, и всё равно несколько дней он пролежал в больнице после этого. Судебный процесс – вот представь себе, Серёж: 13 мая 1915 года, всего три дня как Италия вступила в войну на стороне Антанты.
Уже несколько недель, как идёт немецкий горлицкий прорыв, ещё непонятно, что это начало великого отступления русской армии, но уже понятно, что дела не очень хорошо и армия Макензена немецкая напирает. Я прочитал четыре московские газеты – все три дня все четыре газеты: и либеральная, и консервативная, и вот «Московские ведомости», ультраконсервативная – все печатают подробные отчёты, про Италию на первой странице, тут судебная хроника на пятой, дело Мариупольского, дело Мариупольского, дело Мариупольского.
Мы преувеличиваем такую вот всеохватность военных новостей и исторических событий.
Да, но всеохватность – то, что люди больше ни о чём и не думают.
Думают, думают. Покажите, пожалуйста, Вань, следующую картинку – значит, это Митрофаниевский зал Большого кремлёвского дворца, зал, который московский окружной суд использовал для значимых судебных процессов, вот там – он набит публикой, он небольшой, на самом деле, он набит публикой, председательствует товарищ председателя московского окружного суда Сергей Фёдорович Салов, там должен быть дальше двойной портрет, диптих, да, вот совершенно верно, Салов слева, зачитали, привели к присяге присяжных, значит, зачитали обвинительный акт, и вдруг Салова вызывают домой, он объявляет двухчасовой перерыв, а после двухчасового перерыва на председательском кресле появляется второй человек с неприятным, прямо скажем, лицом.
Это какая-то пародия на Владимира Ильича такая.
Но на самом деле это очень светлый человек, Серёжа, это Дмитрий Иванович… Дмитрий Дмитриевич Иванов, сам председатель московского окружного суда, а в будущем директор Оружейной палаты, который всё пытался спасти ценности в первые годы советской власти от их продажи за границу и многое на этом пути успел сделать, он стал крупным искусствоведом, он начал как юрисконсульт в первые годы советской власти и превратился в искусствоведа.
Ну, он начиная с девятнадцатого года директором.
Да, да! С девятнадцатого. Совершенно верно.
С девятнадцатого, потому что до этого был изумительный учёный-геральдист Арсеньев.
Который умер в девятнадцатом году.
Но дело в том, что знаешь, кто его двигал?
Его двигала жена Троцкого, товарищ Седова.
Троцкого, которая тоже вот имела какое-то отношение к тогдашнему искусствоведению в штатском.
Потому что сестра Троцкого имела прямое отношение.
Нет, это Седова, Наталья Седова.
Ольга Давыдовна, Ольга Давыдовна Каменева.
Не-не-не, его двигала Наталья Седова, да.
Пришлось ещё раз читать – да, и он объявил, что сам он заболел, значит, пришлось ещё раз читать обвинительный акт, поэтому его все прослушали два раза: ну, председатель-то новый! Обвиняет товарищ прокурора московского окружного суда Зубилевич, защищают два известных адвоката, покажите, пожалуйста, ещё следующий портрет, это будет Сергей Иванович Варшавский, очень известный…
Красавец, да, ещё один крещёный еврей в этом деле, значит, очень известный цивилист, вот он специалист: долги, банкротство, поскольку этого всего будет очень много в разговорах вокруг этого в суде, значит, его пригласили, ну а второй просто звезда, покажите, пожалуйста, следующую, значит, фотографию – Михаил Львович Мандельштам, четвероюродный брат Осипа Эмилиевича, знаменитый адвокат, именно он возглавлял в Казани первый революционный кружок, в который пришёл Владимир Ильич Ульянов в качестве студента первого курса: Мандельштама это не спасёт, не станет для него охранной грамотой, в тридцать восьмом его бросят в Бутырку, обвинят в шпионаже, он умрёт своим ходом, от сердечного приступа, он был уже немолодым человеком. Защищал Гершуни, защищал Каляева, защищал Баумана, блестящий уголовный и политический адвокат. И вот дальше на суде чётко: прокурор – она жертва, он злодей, это он её сделал торгашкой, её тонкая нервная натура не могла с этим примириться, поэтому она протестовала, поэтому она от него всё пыталась уйти, а он, собственник, тиран, феодал, сволочь, в общем – убил её.
Адвокаты ровно наоборот: он рохля, он мямля, он, значит, а вот она щучка такая, вот она всё, так сказать, забрала в руки, хотя это не её, но она всё под себя гребла, всё под себя гребла. Присяжные посовещались, перед ними было поставлено три вопроса: ну, первый вопрос был вопрос факта, убил ли он – да, он, конечно, убил, спору нет, вопрос второй, было ли это предумышленное убийство, на чём настаивало обвинение – они ответили нет, вопрос третий – было ли это убийство, совершённое в состоянии запальчивости, было такое, была такая формулировка – они ответили да.
Да, они ответили да, и суд в соответствии с Уложением о наказаниях определил ему лишение всех прав состояния и шесть лет каторги, на этом дело закончилось, я уже думал – ну интересно, думаю я, вообще-то ведь ему сидеть недолго, ему сидеть-то два года максимум, потому что семнадцатый год, амнистия.
Если не мартовская, то майская.
Точно его должна была освободить в числе тех 80 процентов уголовных, которые вышли тогда, спасибо Александру Ивановичу Керенскому, помогли революции, прямо скажем. Серёж, но жизнь сложнее оказалась – дай-ка, я думаю, проверю одну штучку, и опять полез в газеты, уже сегодня утром, и первое, на что я наткнулся, была маленькая заметочка, вот я тебе потом покажу, шесть строчечек в одном столбце газетном: «К делу Мариупольского. Прокурор отказался от подачи протеста по делу приват-доцента Мариупольского, таким образом, оправдательный приговор вошёл в законную силу, и дело ликвидировано». Ёлкин же трын, сказал я всем своим котам.
Ну и дальше полез в обратном отсчёте, естественно, листать, листать московские газеты.
Никаких шести лет, никакой тебе каторги.
К сожалению, сборник решений уголовного кассационного департамента Сената за пятнадцатый год не оцифрован, я бы сходил бы в Ленинку, но и в Ленинке его нет, надо идти в Президентскую библиотеку. Значит – а, ну и закрыто ж всё было на эти дни. Одним словом, из газетной статьи только я понял, что да, Сенат кассировал приговор, естественно, что Варшавский и Мандельштам подали кассационную жалобу по каким-то формальным основаниям, и дальше дело опять упало в московский окружной суд: те же адвокаты, тот же прокурор, ну, естественно, единственно, как положено, другой председательствующий, товарищ председателя московского окружного суда Антон Иванович Галиновский. И дальше шесть дней судебного процесса, один день суд в полном составе выезжает осматривать номера в «Дрездене», и так далее, но на этом процессе совершенно другая картина: свидетели в её защиту почти никто не явился, на первом процессе был старенький отец, был один из братьев, а в его защиту из Сибири целая команда приехала, дядя и племянники – эти самые, двоюродные братья.
Да, приехал преподаватель Томского университета, который его характеризовал самым наилучшим образом, приехал кто-то ещё из его служащих, говорил о нём как об отце родном, и присяжные – да, присяжные сказали: ну хорошо, а судебно-медицинскую экспертизу можно назначить? Им сказали – можно, но она займёт много времени, это ему ещё месяц, то есть год в тюремных условиях, в тюремном лазарете надо находиться, они сказали – ой, не-не-не-не, мы выносим оправдательный приговор.
Оправдательный приговор. Зубилевич промучился десять дней, судя по газетам, но решил кассационный протест не подавать, уж не знаю, из каких соображений, так что приват-доцент наш, думаю, что уедет за границу как-нибудь, хотя война уже идёт, шестнадцатый год, но думаю, что как-нибудь уедет за границу. Верните, пожалуйста, ещё раз, Вань, фотографию женщины, мальчика и девочки.
Крылов Илья
Илья Васильевич Крылов, мальчик с балалайкой, самый младший, закончил юридический факультет на деньги Мариупольского, она ему заменила мать, потому что мать умерла родами последнего, двенадцатого ребёнка, закончил юридический факультет – а, нет, вру, не закончил, отучился два курса, началась война, он ушёл в Киевское пехотное училище, полгода, ускоренный выпуск, прапорщиком на фронт и ещё до революции вступил в большевистскую партию.
И восемнадцатый год его встречает в Симбирске, и его, совсем молодого человека, он девяносто пятого года рождения, ему 23 года – его назначают председателем Симбирского губернского военно-революционного трибунала.
Вот я нашёл научную статью, где говорится о кадрах, судейских кадрах в первые годы советской власти в Симбирске, однако – да, пишут, что плохо было с кадрами, и работали спустя рукава, «однако далеко не все работники трибунала в первые месяцы его работы относились к делу без должного внимания. Исключение составлял И. В. Крылов», – Иван Васильевич, – «который был отправлен на работу губернским комитетом для того, чтобы исправить текущее положение дел и улучшить мнение простых граждан о "революционном правосудии". Наиболее резонансным должностным делом, рассмотренным весной восемнадцатого года при его участии, стало дело представителя царской армии, начальника Симбирского кадетского корпуса, генерал-майора Якубовича». Что должен был сделать председатель революционного большевистского трибунала с царским генерал-майором – а он его оправдал и отпустил.
И тем более жаль, что когда летом в город ворвался отряд Каппеля.
Его расстреляли. Гражданская война – это жуткая вещь.
Вот, так что на этой фотографии три молодых красивых лица, и всем троим…
Недолгая и, видимо, не такая уж счастливая жизнь.
Да, это поразительное дело – ну что ж, мне осталось только раскрыть великую тайну, которую я…
Насчёт пятого Рима. Здесь много писали, несколько человек, во всяком случае, писали об издательстве «Рим пятый», которое есть, там, недалеко от берегов великой реки Кровянки, в донских, в донских степях Москвы, вот, но здесь я не зря сказал о простом расчёте: дело в том, что если Москва третий Рим, да?
Да, Москва третий Рим, то Рим пятый – это железнодорожная платформа Москва третья по Ярославской – посчитайте – железной дороге, вот она может считаться совершенно спокойно Римом пятым.
Ну да, Москва третья, то есть…
Да, Москва вторая это четвёртый.
Да, Москва вторая это четвёртый, вот, Москва третья это пятый. Вот, спасибо большое.
Я уступаю место Александру Минкину.
Да, сейчас к нам подключится Александр Минкин, и спасибо – мы, мы ещё с вами будем встречаться на этой неделе, судя по всему, и в программе «Дилетантов» разберём тоже некоторые юридические вопросы.