Рассвет пост-грамотного общества

И закат цивилизации

Перевод сделан при поддержке
Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Оруэлл опасался тех, кто запретит книги. Хаксли опасался, что причин запрещать книги не будет, потому что не останется никого, кто хотел бы их читать. — Нил Постман, «Развлекаемся до смерти»

Эпоха печатного слова

Это была одна из важнейших революций в современной истории — и тем не менее, не было пролито ни капли крови, не взорвалась ни одна бомба, и ни один монарх не лишился головы.

Пожалуй, ни одна великая социальная трансформация не совершалась так тихо. Она происходила в уютных креслах, в библиотеках, в кофейнях и клубах.

Случилось следующее: в середине XVIII века огромное количество простых людей начало читать.

В течение первых пары столетий после изобретения печатного станка чтение оставалось преимущественно занятием элиты. Но к началу 1700-х годов расширение образования и взрывной рост доступности дешёвых книг привели к тому, что чтение начало стремительно распространяться среди среднего класса и даже проникать в низшие слои общества. Современники понимали: происходит нечто грандиозное. Внезапно показалось, что читают все и везде: мужчины, женщины, дети, богачи и бедняки. Чтение стали называть «лихорадкой», «эпидемией», «манией», «помешательством». Как пишет историк Тим Блэннинг, «консерваторы были в ужасе, а прогрессисты в восторге от того, что эта привычка не знала социальных границ».

Эту трансформацию иногда называют «революцией чтения». Это была беспрецедентная демократизация информации; величайшая в истории передача знаний в руки обычных мужчин и женщин.

В Британии в первом десятилетии XVIII века было издано всего 6 000 книг; в последнее же десятилетие того века количество новых наименований превысило 56 000. В Германии в течение 1700-х годов появилось более полумиллиона новых публикаций. Историк Саймон Шама зашёл так далеко, что написал: «уровень грамотности во Франции XVIII века был намного выше, чем в США конца XX века».

Там, где читатели когда-то читали «интенсивно», проводя жизнь за перечитыванием двух-трёх книг, революция популяризировала новый тип чтения — «экстенсивный». Люди читали всё, что попадало им в руки: газеты, журналы, труды по истории, философии, науке, теологии и художественную литературу. Книги, памфлеты и периодические издания потоком сходили с печатных станков.

Это был век монументальных трудов мысли и знаний: «Энциклопедия», «Словарь английского языка» Сэмюэла Джонсона, «История упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона, «Критика чистого разума» Иммануила Канта. Радикальные новые идеи о Боге, об истории, об обществе, о политике и даже о цели и смысле жизни затопили Европу.

Но, что ещё важнее, печать изменила сам способ мышления людей.

Мир печати упорядочен, логичен и рационален. В книгах знания классифицированы, осмыслены, взаимосвязаны и расставлены по местам. Книги выдвигают аргументы, предлагают тезисы, развивают идеи. «Взаимодействовать с написанным словом, — писал теоретик медиа Нил Постман, — значит следовать за ходом мысли, что требует значительных способностей к классификации, построению умозаключений и рассуждению».

Как отмечал Постман, вовсе не случайно рост культуры печати в XVIII веке совпал с ростом престижа разума, неприязнью к суевериям, рождением капитализма и стремительным развитием науки. Другие историки связывают взрыв грамотности в XVIII веке с Эпохой Просвещения, зарождением прав человека, приходом демократии и даже началом промышленной революции.

Мир, каким мы его знаем, был выкован в горниле революции чтения.

Контрреволюция

Сейчас мы переживаем контрреволюцию.

Более трехсот лет спустя после того, как революция чтения открыла новую эру человеческого знания, книги умирают.

Многочисленные исследования показывают, что чтение находится в свободном падении. Даже самые пессимистичные критики «экранной эпохи» XX века вряд ли могли предсказать масштаб нынешнего кризиса.

В Америке чтение ради удовольствия за последние двадцать лет сократилось на сорок процентов. В Великобритании более трети взрослых заявляют, что вообще перестали читать. Национальный фонд грамотности сообщает о «шокирующем и удручающем» падении уровня детского чтения, который достиг исторического минимума. Издательская индустрия в кризисе: как пишет автор Александр Ларман, «книги, которые когда-то продавались десятками, даже сотнями тысяч, теперь считаются успешными при тиражах в четыре-пять тысяч».

Что наиболее примечательно, в конце 2024 года ОЭСР опубликовала отчет, согласно которому уровень грамотности «снижается или стагнирует» в большинстве развитых стран. Когда-то социолог, столкнувшись с такой статистикой, мог бы предположить, что причиной стал общественный кризис вроде войны или краха системы образования.

Но случилось другое: появился смартфон, повсеместное распространение которого в развитых странах пришлось на середину 2010-х годов. Эти годы запомнятся как водораздел в истории человечества.

Никогда прежде не существовало технологии, подобной смартфону. Если предыдущие технологии развлечений, такие как кино или телевидение, стремились захватить внимание аудитории лишь на время, смартфон требует всей вашей жизни. Телефоны спроектированы так, чтобы вызывать гипераддикцию, подсаживая пользователей на диету из бессмысленных уведомлений, глупых коротких видео и контента, разжигающего гнев в соцсетях.

Среднестатистический человек сегодня проводит семь часов в день, глядя в экран. Для поколения Z эта цифра составляет девять часов. Недавняя статья в The Times обнаружила, что современные студенты в среднем обречены провести 25 лет своей сознательной жизни, прокручивая ленты на экранах.

Если революция чтения представляла собой величайшую в истории передачу знаний простым людям, то экранная революция представляет собой величайшее в истории хищение знаний у простых людей.

Наши университеты находятся на передовой этого кризиса. Сейчас они обучают первые по-настоящему «постписьменные» группы студентов, выросших почти полностью в мире коротких видео, компьютерных игр, затягивающих алгоритмов (и, все чаще, ИИ).

Из-за того что повсеместный мобильный интернет разрушил способность этих студентов к концентрации внимания и ограничил развитие их словарного запаса, богатые и подробные знания, хранящиеся в книгах, становятся для многих из них недоступными. Исследование среди студентов-филологов в американских университетах показало, что они оказались не в состоянии понять первый абзац романа Чарльза Диккенса «Холодный дом» — книги, которую когда-то регулярно читали дети¹.

Статья, опубликованная в The Atlantic — «Элитные студенты колледжей, которые не могут читать книги», — приводит характерный опыт одного профессора:

«Двадцать лет назад на занятиях у Дэймса не было проблем с проведением сложных дискуссий: на одной неделе обсуждали "Гордость и предубеждение", на следующей — "Преступление и наказание". Теперь же студенты сразу заявляют ему, что такой объем чтения кажется невозможным. Дело не только в бешеном темпе; им трудно следить за мелкими деталями, одновременно удерживая в голове общий сюжет».

«Большинство наших студентов, — говорится в другой, полной отчаяния оценке, — функционально неграмотны». Это перекликается со всем, что я слышу в своих собственных разговорах с учителями и академиками. Один преподаватель Оксбриджа, с которым я общался, описал происходящее среди его студентов как «коллапс грамотности».

Передача знаний — древнейшая функция университета — разрушается на наших глазах. Такие писатели, как Шекспир, Мильтон и Джейн Остин, чьи труды передавались веками, больше не могут достучаться до следующего поколения читателей. Те просто теряют способность понимать их.

Традиция обучения подобна драгоценной золотой нити знания, проходящей сквозь историю человечества и связывающей читателя с читателем сквозь время. В последний раз она порвалась во время краха Западной Римской империи, когда варварские волны бились о границы, города сжимались, а библиотеки сгорали или ветшали². Когда мир образованной элиты Рима развалился, многие писатели и литературные труды исчезли из человеческой памяти — либо навсегда, либо чтобы быть заново открытыми сотни лет спустя, в эпоху Возрождения.

Эта золотая нить рвётся во второй раз.

Интеллектуальная трагедия

Коллапс чтения влечёт за собой снижение различных показателей когнитивных способностей. Чтение связано с рядом преимуществ для ума, включая улучшение памяти и концентрации внимания, более развитое аналитическое мышление, беглость речи и замедление когнитивного спада в старости.

После появления смартфонов в середине 2010-х годов глобальные показатели PISA — самый известный международный критерий способностей школьников — начали падать. Как пишет Джон Берн-Мёрдок в Financial Times, учащиеся в опросах все чаще признаются, что им трудно думать, учиться и концентрироваться. Вы заметите характерную точку перелома в середине 2010-х:

«В рамках исследования Monitoring the Future 18-летних спрашивали, испытывают ли они трудности с мышлением, концентрацией или изучением нового. Доля выпускников школ, сообщающих о трудностях, была стабильной на протяжении 1990-х и 2000-х годов, но начала стремительно расти в середине 2010-х».

И, как говорит Берн-Мёрдок, эти когнитивные проблемы не ограничиваются школами и университетами. Они касаются всех: «Снижение показателей логического мышления и решения задач не ограничивается подростками. Взрослые демонстрируют схожую картину: спад заметен во всех возрастных группах».

Наиболее интригующим — и тревожным — является случай с IQ, который неуклонно рос на протяжении всего XX века (так называемый «эффект Флинна»), но теперь, похоже, начал падать.

Результатом является не только потеря информации и интеллекта, но и трагическое обеднение человеческого опыта.

На протяжении столетий почти все образованные и мыслящие люди верили, что литература и учение относятся к числу высших целей и глубочайших утешений человеческого бытия.

Классика сохранялась веками, потому что она содержит, по известному выражению Мэтью Арнольда, «лучшее из того, что было помыслено и сказано».

Величайшие романы и поэмы обогащают наше понимание человеческого опыта, силой воображения помещая нас в чужой разум и перенося в другие времена и места. Читая нон-фикшн — о науке, истории, философии, путешествиях — мы глубоко познаем свое место в этом необыкновенном и сложном мире, в котором нам выпала честь жить.

Смартфоны крадут у нас эти утешения.

Эпидемия тревожности, депрессии и бессмысленности, поразившая молодых людей в XXI веке, часто связывается с изоляцией и негативным социальным сравнением, которые поощряются смартфонами.

Но это также прямой продукт бессмысленности, фрагментарности и тривиальности «экранной культуры», которая совершенно не приспособлена для того, чтобы отвечать на глубокие человеческие потребности в любознательности, повествовании, глубоком внимании и художественной реализации.

Мир без разума

Это истощение культуры, критического мышления и интеллекта представляет собой трагическую потерю человеческого потенциала. Это также один из главных вызовов, стоящих перед современными обществами. Наша обширная, взаимосвязанная, толерантная и технологически развитая цивилизация основана на сложном, рациональном мышлении, воспитанном грамотностью.

Как пишет Уолтер Онг в своей книге «Оральность и грамотность», определенные виды сложного и логического мышления просто невозможно реализовать без чтения и письма. Практически невозможно выстроить детальный и логичный аргумент в спонтанной речи — вы собьетесь, потеряете нить, начнете противоречить себе и запутаете аудиторию, пытаясь перефразировать неудачно выраженные мысли.

В качестве крайнего примера представьте, что кто-то пытается просто произнести вслух известный философский труд. Скажем, 900-страничную «Критику чистого разума» Канта, «Трактат» Людвига Витгенштейна или «Бытие и ничто» Сартра. Сделать это было бы невозможно. И слушать это — тоже.

Чтобы создать свой великий труд, Канту приходилось записывать свои идеи, вычеркивать их, обдумывать, оттачивать и затем перерабатывать на протяжении многих лет, пока они не складывались в убедительное и логическое целое.

Чтобы по-настоящему понять книгу, вы должны иметь её перед глазами, чтобы можно было перечитать непонятные места, проверить логические связи и размышлять над важными пассажами, пока вы действительно их не усвоите. Такой вид развитого мышления неотделим от чтения и письма.

Антиковед Эрик Хэвлок утверждал, что появление грамотности в Древней Греции стало катализатором рождения философии. Как только у людей появилось средство закреплять идеи на бумаге, чтобы анализировать их, улучшать и развивать, родился совершенно новый революционный способ аналитического и абстрактного мышления — способ, который впоследствии сформировал всю нашу цивилизацию³. С рождением письменности привычные образы мысли стало возможным оспаривать и совершенствовать. Это было когнитивное освобождение нашего вида.

Как сформулировал это Нил Постман в книге «Развлекаемся до смерти»:

«Философия не может существовать без критики... письмо делает возможным и удобным подвергать мысль постоянному и сосредоточенному анализу. Письмо замораживает речь и тем самым рождает грамматика, логика, ритора, историка, ученого — всех тех, кто должен держать язык перед глазами, чтобы видеть, что он значит, где он ошибается и куда он ведет».

Не только философия, но и вся интеллектуальная инфраструктура современной цивилизации зависит от тех видов сложного мышления, которые неотделимы от чтения и письма: серьёзная историческая литература, научные теоремы, подробные политические предложения и строгие, беспристрастные политические дебаты, ведущиеся в книгах и журналах.

Эти формы развитой мысли обеспечивают интеллектуальный фундамент современности. Если наш мир кажется сейчас нестабильным — словно земля уходит из-под ног — это потому, что эти фундаменты рушатся прямо под нами.

Как вы, вероятно, заметили, мир экрана становится гораздо более зыбким местом, чем мир печати: более эмоциональным, более агрессивным, более хаотичным.

Уолтер Онг подчеркивал, что письмо «охлаждает» и рационализирует мысль. Если вы хотите доказать свою правоту в личном споре или в видео в TikTok, у вас есть бесчисленные способы обойти логическую аргументацию. Вы можете кричать, рыдать или очаровывать свою аудиторию, принуждая её к согласию. Вы можете включить эмоциональную музыку или показать душераздирающие изображения. Такие призывы не рациональны, но люди — не идеально рациональные существа, и они склонны поддаваться им.

Книга не может наорать на вас (слава Богу!), и она не может заплакать. Лишённые арсенала приёмов, побеждающих логику, которые доступны подкастерам и ютуберам, авторы гораздо больше зависят только от разума, обреченные мучительно собирать свои аргументы предложение за предложением (я чувствую эту агонию прямо сейчас). Книги далеки от совершенства, но они гораздо сильнее привязаны к императивам логической аргументации, чем любое другое средство человеческой коммуникации, когда-либо изобретенное.

Вот почему Онг отмечал, что дописьменные, «устные» общества часто кажутся посетителям из грамотных стран удивительно мистическими, эмоциональными и агрессивными в своих рассуждениях и мышлении⁴.

По мере того как умирают книги, мы, похоже, возвращаемся к этим «устным» привычкам мышления. Наш дискурс скатывается в панику, ненависть и племенную вражду. Антинаучное мышление процветает на самом высоком уровне американского правительства. Проповедники иррациональности и теорий заговора, такие как Кэндис Оуэнс и Рассел Брэнд, находят огромную и легковерную аудиторию в интернете.

Будучи изложенными на бумаге, их аргументы показались бы абсурдными. На экране же они кажутся многим убедительными.

Рост этих эмоциональных и иррациональных стилей мышления бросает глубокий вызов нашей культуре и политике.

Возможно, нам предстоит узнать, что невозможно управлять самой развитой цивилизацией в истории планеты с помощью интеллектуального аппарата дописьменного общества.

Конец творчества

Эпоха печати характеризовалась беспрецедентным динамизмом и культурным богатством. Чтение — краеугольный камень творчества и инноваций, которые фундаментальны для современности.

Вовсе не обязательно, чтобы каждый гражданин был книжным червем для того, чтобы общество получало пользу от культуры печати. И все же, если и есть одна привычка, которая объединяет лидеров, изобретателей, ученых и художников, создавших нашу цивилизацию, — это чтение. Серьезные читатели непропорционально широко представлены практически в каждой области человеческих достижений.

Возьмите великих политиков: Тедди Рузвельт утверждал, что читает по книге в день; Уинстон Черчилль в молодости установил для себя амбициозную программу чтения по философии, экономике и истории и продолжал читать с жадностью всю свою жизнь. Клемент Эттли вспоминал, что школьником прочитывал по четыре книги в неделю.

Или рассмотрите популярную культуру (которую обычно не считают особо литературной сферой человеческой деятельности). Дэвид Боуи, по его собственным словам, читал «запоем». «Каждая книга, которую я когда-либо покупал, у меня есть. Я не могу их выбросить, — сказал он однажды. — Физически невозможно выпустить их из рук!» В список ста любимых книг Боуи входили произведения Уильяма Фолкнера, Тома Стоппарда, Д.Г. Лоуренса и Т.С. Элиота.

В недавней книге о своей карьере автора песен Пол Маккартни назвал «Дилана Томаса, Оскара Уайльда и Аллена Гинзберга, французского символиста Альфреда Жарри, Юджина О’Нила и Генрика Ибсена» среди авторов, вдохновивших его.

Томас Эдисон глубоко погружался в чтение на протяжении всей жизни. Как и Чарльз Дарвин. Как и Альберт Эйнштейн. По иронии судьбы, даже Илон Маск утверждает, что его «воспитали книги».

Чтение обогащает творческую работу, предоставляя гениальным мужчинам и женщинам доступ к огромной и бесценной сокровищнице знаний, сохраненной в книгах — «лучшему из того, что было помыслено и сказано». Дисциплина чтения снабжает их аналитическими инструментами для того, чтобы подвергать сомнению, совершенствовать и революционизировать эту традицию.

Как утверждает Элизабет Эйзенштейн в книге «Печатная революция в ранней Европе нового времени», изобретение печатного станка помогло катализировать серию культурных революций, выковавших современный мир: Ренессанс, Реформацию и научную революцию. Другие историки добавили бы сюда Просвещение, рождение прав человека и промышленную революцию.

Эйзенштейн объясняет, как склонность чтения стимулировать инновации проявилась в университетах эпохи Возрождения. С изобретением книгопечатания у студентов появился расширенный доступ к книгам, что позволило «ярким ученикам вырваться за пределы понимания своих учителей. Одаренным студентам больше не нужно было сидеть у ног конкретного мастера, чтобы изучить язык или академический навык». И так:

«Студенты, которые пользовались техническими текстами, служившими безмолвными инструкторами, были менее склонны подчиняться традиционному авторитету и более восприимчивы к инновационным тенденциям. Молодые умы, снабженные обновленными изданиями, особенно математических текстов, начали превосходить не только своих наставников, но и мудрость древних».

Современные студенты, не умеющие читать, снова зависят от авторитета своих учителей и менее способны идти вперед, внедрять инновации и ставить под сомнение ортодоксию.

Эти студенты — лишь один из симптомов застойной культуры «экранной эпохи», для которой характерны простота, повторяемость и поверхностность. Её симптомы наблюдаются повсюду.

Поп-песни всех жанров становятся короче, проще и однообразнее, а фильмы сводятся к бесконечно повторяющимся франшизным формулам. Исследования показывают, что количество «подрывных» и «трансформирующих» изобретений снижается. На научные исследования тратится больше денег, чем когда-либо в истории, но темпы прогресса «едва поспевают за прошлым».

Несомненно, действует множество факторов, но это именно то, чего и следовало ожидать от поколения исследователей, которые провели детство, приклеившись к экранам, а не за чтением или размышлениями.

Даже сами книги становятся менее сложными.

Если для грамотного мира были характерны сложность и инновации, то для постписьменного мира характерны упрощение, невежество и застой. Вероятно, не случайно, что упадок грамотности породил одержимость культурной «ностальгией»; желание бесконечно перерабатывать культурные формы прошлого: телешоу и стили девяностых, например, или моду начала 2000-х.

Наша культура превращается в смартфонную пустошь.

Отрезанные от культурных богатств прошлого, мы обречены жить в нарциссическом вечном настоящем. Лишенные критических инструментов, чтобы подвергать сомнению и развивать идеи тех, кто был до нас, мы обречены бесконечно повторять и пародировать самих себя — фильм о супергероях за фильмом о супергероях, однотипная поп-песня за однотипной поп-песней.

Но самое страшное то, что эта все более тривиальная и бездумная культура является бедствием для нашей политики.

Смерть демократии

С точки зрения сегодняшнего дня забавно, что революция чтения в XVIII веке сопровождалась не только воодушевлением, но и моральной паникой.

«Ни один любитель табака или кофе, ни один пьяница или игроман не может быть так пристрастен к своей трубке, бутылке, играм или кофейному столику, как эти многочисленные голодные читатели к своей привычке читать», — гремел один немецкий священник.

Ричард Стил опасался, что «романы порождают ожидания, которые обычный ход жизни никогда не сможет реализовать». Другие беспокоились, что чтение «слишком возбуждает воображение и утомляет сердце».

Легко смеяться над этими страхами. Мы всю жизнь слышали, как добродетельно и разумно читать книги. Как чтение может быть опасным?

Но, оглядываясь назад, понимаешь: эти консервативные моралисты были правы в своих опасениях. Стремительное распространение грамотности помогло разрушить тот упорядоченный, иерархический и глубоко социально неравный мир, которым они дорожили.

Революция чтения стала катастрофой для сверхпривилегированных аристократов европейского ancien régime (старого режима) — старой автократической системы правления с всемогущими королями наверху, лордами и духовенством под ними и крестьянами, копошащимися в самом низу.

Невежество было краеугольным камнем феодальной Европы. Огромное неравенство аристократического порядка удавалось поддерживать отчасти потому, что у населения не было возможности узнать о масштабах коррупции, злоупотреблений и неэффективности своих правительств.

А старая феодальная иерархия оправдывалась не столько логическими аргументами, сколько тем, что Уолтер Онг признал бы весьма «дописьменными» обращениями к мистическому и эмоциональному мышлению.

Это было то, что историки XVII века называют «репрезентативной» культурой власти — сугубо визуальная система монархической пропаганды, навязывавшая подданным грозный и внушающий трепет образ короля. Режим демонстрировал свою мощь на парадах, картинах, в фейерверках, статуях и грандиозных зданиях.

Система работала в эпоху до массовой грамотности. Но по мере распространения знаний в обществе и укоренения аналитических, критических способов мышления, взращенных печатью, вся ментальная и культурная атмосфера, поддерживавшая старый порядок, выгорела дотла. Люди начали слишком много знать. И слишком много думать.

Феодальный порядок, по-видимому, фундаментально несовместим с грамотностью. Историк Орландо Файджес отмечал, что английская, французская и русская революции произошли в обществах, где уровень грамотности приближался к пятидесяти процентам.

Книга Роберта Дарнтона «Революционный темперамент» описывает хаос, который обрушила на старый режим во Франции эпоха печати. Знания распространялись по французскому обществу с разрушительным эффектом: политзаключенные писали бестселлеры-мемуары, обнародуя факты своего несправедливого заключения государством; простые люди потребляли памфлеты о непомерном и несправедливом богатстве аристократов; катастрофические финансы правительства внезапно стали предметом обсуждения недоверчивой и разъяренной общественности, а не тайных совещаний в кулуарах Версаля.

Тем временем аналитические, критические способы мышления начали разъедать мистические и эмоциональные опоры старого порядка. Философы и радикальные мыслители Просвещения, поддерживаемые растущим читательским средним классом, начали задавать вопросы критического толка, тон которых был, по сути, «книжным». Откуда берется власть? Почему одни люди имеют так много, а другие — ничего? Почему не все люди равны?

Стоит отметить, что этот упрощенный рассказ явно исключает множество факторов, формирующих ход истории: экономику, климат, отдельных личностей, слепой случай. Сама по себе печать не может принести мир и демократию (свидетельство тому — последствия русской революции). И печать не может отменить врожденную человеческую склонность к партийности и насилию (свидетельство — события после французской революции). Печать, безусловно, не застрахована от фейковых новостей и теорий заговора (вспомните подготовку к французской революции).

Но не нужно считать печать совершенной и неподкупной системой коммуникации, чтобы признать: она почти наверняка является необходимым условием демократии.

В книге «Развлекаемся до смерти» Нил Постман утверждает, что демократия и печать практически неразделимы. Эффективная демократия предполагает наличие разумно информированного и достаточно критически настроенного гражданского общества, способного понимать и обсуждать насущные вопросы детально и обстоятельно.

Демократия черпает неизмеримую силу из печати — старого, умирающего мира книг, газет и журналов — с ее склонностью воспитывать глубокие знания, логическую аргументацию, критическую мысль, объективность и беспристрастность. В этой среде у обычных людей есть инструменты, чтобы понимать своих правителей, критиковать их и, возможно, менять их.

Постман приводит дебаты Линкольна и Дугласа 1858 года, в которых оба кандидата в президенты говорили невероятно долго и детально, как одну из вершин печатной культуры:

«Их договоренность предусматривала, что Дуглас будет выступать первым в течение часа; Линкольну отводилось полтора часа на ответ; Дугласу — полчаса на опровержение ответа Линкольна. Эти дебаты были значительно короче тех, к которым оба мужчины привыкли... 16 октября 1854 года в Пеории, штат Иллинойс, Дуглас произнес трехчасовую речь, на которую Линкольн, по соглашению, должен был ответить».

Когда Постман писал это в конце 1980-х, такие дебаты уже невозможно было представить. По иронии судьбы, те телевизионные дебаты, которые он критиковал как деградировавшие, неинформативные и излишне эмоциональные, зрителю XXI века кажутся почти комично цивилизованными и высокоинтеллектуальными.

Политика в эпоху коротких видео благоволит экзальтированным эмоциям, невежеству и бездоказательным утверждениям. Такие условия крайне благоприятны для харизматичных шарлатанов. Неизбежно партии и политики, враждебные демократии, процветают в постписьменном мире. Использование TikTok коррелирует с ростом доли голосов за популистские партии и ультраправых.

TikTok, как выразился писатель Иэн Лесли, — это «ракетное топливо для популистов».

«Почему [TikTok] приносит непропорциональную пользу популистам? Потому что почти по определению популизм процветает на эмоциях, а не на мыслях; на чувствах, а не на предложениях. Популисты специализируются на обеспечении того прилива уверенности, который вы получаете, когда знаете, что правы. Они не хотят, чтобы вы думали. Мышление — это место, где умирает уверенность».

Рациональный, беспристрастный, основанный на печати либерально-демократический порядок может не пережить этой революции.

В инферно скудоумия

Крупные технологические компании любят выставлять себя инвесторами в распространение знаний и любознательности. На самом деле, чтобы выжить, они должны поощрять глупость. Техноолигархи заинтересованы в невежестве населения точно так же, как самый реакционный феодальный самодержец. Тупая ярость и партийное (сектантское) мышление держат нас приклеенными к телефонам.

И там, где старым европейским монархиям приходилось (часто неумело) пытаться цензурировать опасно критические материалы, «биг-тех» обеспечивает наше невежество гораздо эффективнее — затопляя нашу культуру яростью, отвлечениями и несущественной чепухой.

Эти компании активно работают над тем, чтобы уничтожить человеческое просвещение и привести нас в новые темные века.

Экранная революция изменит нашу политику столь же глубоко, как революция чтения в XVIII веке.

Без знаний и навыков критического мышления, прививаемых печатью, многие граждане современных демократий оказываются такими же беспомощными и легковерными, как средневековые крестьяне — ведомыми иррациональными призывами и склонными к психологии толпы. Мир «после печати» всё больше напоминает мир «до печати».

Суеверия и антидемократическое мышление процветают. Наука в наших университетах формируется жесткой партийностью, а не толерантностью и любопытством. Наше искусство и литература становятся грубее и примитивнее.

Многие люди сегодня относятся к вакцинам с той же подозрительностью, что и необразованная деревенщина XVIII века, которую высмеивал карикатурист Джеймс Гилрей более двухсот лет назад.

По мере того как власть, богатство и знания концентрируются на вершине общества, рассерженная, разобщенная и неосведомленная общественность теряет способность понимать, анализировать, критиковать или менять происходящее. Вместо этого всё больше людей впечатляются высокоэмоциональными, харизматичными и мистическими призывами, которые были основой власти в эпоху до повсеместной грамотности.

Так же, как приход печати нанес смертельный удар разлагающемуся миру феодализма, экран уничтожает мир либеральной демократии.

Пока технологические компании уничтожают грамотность и рабочие места среднего класса, мы можем оказаться во втором феодальном веке. Или же, возможно, мы вступаем в политическую эру за пределами нашего воображения.

Что бы ни случилось, мы уже видим, как тает знакомый нам мир. Ничто уже не будет прежним.

Добро пожаловать в постписьменное общество.

Примечания:

1. Когда Джордж Оруэлл делал обзор недавно опубликованного исследования о читательских привычках детей в 1940 году, он обнаружил, что дети «добровольно» читали произведения Чарльза Диккенса, Даниэля Дефо, Роберта Льюиса Стивенсона, Г. К. Честертона и Шекспира. Эти дети, отмечал он, были «в возрасте от 12 до 15 лет и принадлежали к беднейшему классу общества», (вернуться назад).
2. Я заявляю, что читал Питера Брауна, и признаю, что это упрощенная (хотя, надеюсь, риторически убедительная) характеристика поздней античности. Но я также считаю, что недавние модные попытки ребрендинга «темных веков» в «светлые века» могут быть несколько преувеличены. Уровень грамотности в поздней античности действительно снизился, (вернуться назад).
3. Люди иногда возражают, что Сократ оплакивал смерть устного слова (смерть письма? — в тексте «death of writing», но Сократ был против записи). Подробный аргумент Хэвлока, изложенный в его книге «Предисловие к Платону», стоит прочесть целиком. Один из его тезисов заключается в том, что сам Сократ был продуктом интеллектуального климата, уже находившегося под глубоким влиянием письменности. Платон же, согласно Хэвлоку, был активным борцом против дописьменных способов мышления, (вернуться назад).
4. Это не означает, что грамотные общества «лучше» или интеллектуальнее устных обществ. Как пишет Онг, устные общества способны на подвиги памяти, ошеломляющие для посторонних. Но верно то, что грамотные привычки мышления, по-видимому, необходимы для того типа развитой и сложной цивилизации, в которой мы живем, (вернуться назад).