Анти-Кропоткин. Часть 2. Методология анархо-коммунизма

В предыдущей части нашей работы мы представили общебиографические сведения об основателе анархо-коммунизма – Петре Алексеевиче Кропоткине. В этой главе мы постараемся обобщить известные данные о методологических основаниях анархо-коммунизма и показать, насколько родственны они научному марксизму. Забегая вперёд, стоит заметить, что существует три кита, на которых покоится теория Кропоткина – это позитивизм, вульгарный материализм и социал-дарвинизм.

Позитивизм

Кропоткин не скрывал базовый метод, на котором основывались все его исследования – это позитивизм [1:стр.26]. Он открыто признавал, что является последователем Огюста Конта и Герберта Спенсера [2:стр.11]. Знакомые с базовыми понятиями в марксистской философии товарищи, без сомнений, неоднократно встречались с термином «позитивизм», но далеко не каждый сможет дать краткое определение, что же это такое.

Позитивизм в версии Конта, который был его фактическим основателем и автором названия для этого направления научной методологии, крайне плохо относится к философии как таковой и отвергает любые умозрительные образы и построения, которые могут встретиться в научной практике [3]. Одним из самых любимых «словечек» этого мировоззрения является «метафизика», которое используется позитивистами в адрес концепций иных философских систем в роли оскорбления [4]. Передаём приветы недавнему гостю нашего Youtube-канала от группы «Заря» – Рауфу Фаткуллину, заявлявшего в своих роликах об абсурдности понятия «марксистская философия» [5] и презрительно отзывавшегося о советских учебниках по диалектическому материализму [6].

Из этого неприятия философии как таковой растет позитивистское убеждение, что необходимо не полноценное рассмотрение предмета исследования со всех возможных сторон в том числе чисто умозрительными методами, а лишь фактическое фиксирование отдельных проявлений рассматриваемого предмета в природе [7:стр.35]. Типичным и наиболее хорошо известным современным позитивистом можно назвать Карла Поппера с его знаменитым критерием [3], который не удовлетворяет сам себе [8]. Поппер представлял уже третью волну позитивистов. Также позитивистами, но второй волны, были и эмпириокритицисты вместе с махистами [3], которых критиковал Ленин в своей работе «Материализм и эмпириокритицизм» [9]. Общее у позитивистов – нежелание отвечать на вопрос «почему», но желание ответить «как» происходит некое явление [7:стр.35]. И все они в своём стремлении следуют в фарватере основателя этого направления – Конта [7:стр.11].

Кропоткин во многих своих работах подчеркивает, что ему необходимы не просто некие науки, а такие, чтобы они верифицировались практикой [2:стр.44]. Особенно он требователен к политэкономии, от которой хочет не описания устройства отношений политики и экономики (которые и составляют предмет её научного изучения), а нахождение условий экономного ведения хозяйства для удовлетворения потребностей общества [2:стр.123] и поиск новых методов производства [20:стр.214]. Примечательно отношение Кропоткина к диалектическому материализму [2:стр.58]:

Мы много слышали за последнее время о диалектическом методе, который рекомендуют нам социал-демократы для выработки социалистического идеала. Мы совершенно не признаем этого метода, который также не признается ни одной из естественных наук. Для современного натуралиста этот «диалектический метод» напоминает что-то давно прошедшее, пережитое и, к счастью, давно уже забытое наукой. Ни одно из открытий XIX в. — в механике, астрономии, физике, химии, биологии, психологии, антропологии — не было сделано диалектическим методом. Все они были сделаны единственно-научным индуктивным методом. И так как человек есть часть природы, а его личная и общественная жизнь есть так же явление природы, как и рост цветка или развитие общественной жизни у муравьев и пчел, то нет основания, переходя от цветка к человеку или от поселения бобров к человеческому городу, оставлять метод, который до сих пор так хорошо служил нам, и искать другой в арсенале метафизики. Индуктивный метод, употребляемый нами в естественных науках, так хорошо доказал свою силу, что XIX век мог двинуть науки в течение ста лет больше, чем они подвинулись в течение двух предыдущих тысячелетий. И когда во второй половине XIX в. его начали прилагать к изучению человеческих обществ, то нигде не встретилось ни одного пункта, где было бы необходимо отбросить его и вернуться к средневековой схоластике, возрожденной Гегелем. … Именно приложение метода естественных наук к экономическим фактам и позволяет нам доказать, что так называемые «законы» буржуазных общественных наук — включая сюда и политическую экономию, — вовсе не законы, а простые утверждения или даже предположения, которые никогда не проверялись на практике.

Не нужно пытаться прикрыться фиговым листком, что здесь князь-анархист рассуждает о буржуазной политэкономии. Нет, речь здесь не просто о политэкономии, но и о марксистской политэкономии в частности [2:стр.123]:

Что же касается до социалистической политической экономии, то она критикует, правда, некоторые из этих заключений или же толкует другие несколько иначе, но она также все время забывает их, и, во всяком случае, она еще не проложила себе собственной дороги. Она остается в старых рамках и следует по тем же путям. Самое большое, что она сделала (с Марксом), — это взяла определения политической экономии, метафизической и буржуазной, и сказала: «Вы хорошо видите, что, даже принимая ваши определения, приходится признать, что капиталист эксплуатирует рабочего!» Это, может быть, хорошо звучит в памфлете, но не имеет ничего общего с наукой.

Ныне Кропоткин далеко не единственный, кто апеллирует к метафизике в диалектическом методе и считает его ненаучным. Это же самое сегодня можно встретить и у иноагента Василия Садонина [10], и у каналов Держать Курс [11], и Лекса Кравецкого [12], и многих западных левых [13, 14]. Их объединяет желание использовать исключительно то, что они называют научным методом (мы помним такие же по форме претензии на научность из уст «научных централистов»). Это далеко не первый случай в истории марксизма, когда отдельные деятели предлагают «Выкинуть философию за борт» – любой желающий может изучить классический учебник по диалектическому материализму под редакцией Митина и обнаружить в нём такое явление как «мининщина» [15:стр.347]. Минин и его последователи требовали исключения из марксизма любой отсылки к философии, как пережитка религиозного сознания и как инструмент разработанный в прошлом эксплуататорскими классами, они утверждали, что Маркс и Энгельс были противниками философии как таковой [15:стр.347]. Ныне поддержку мининщине можно встретить в текстах группы «Наука Марксизм» [16]. Реальный же Энгельс воспринимал совершенно иначе подобные высказывания о необходимости опоры только на естественные науки, о чем недвусмысленно указал в своём труде «Диалектика природы» [17:стр.166]:

Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические категории, а эти категории они некритически заимствуют либо из обыденного общего сознания так называемых образованных людей, над которым господствуют остатки давно умерших философских систем, либо из крох прослушанных в обя­зательном порядке университетских курсов по философии (которые представляют собою не только отрывочные взгляды, но и мешанину из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части к самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в подчинении у философии, но, к сожалению, по большей части самой скверной, и те, кто больше всех ругают философию, являются рабами как раз наихудших вульгаризированных остатков наихудших философских учений.

Кропоткин, как и упомянутые Энгельсом естествоиспытатели, очень любит апеллировать к научности как таковой и к индуктивному методу, в частности. Индуктивный метод состоит в том, чтобы на основе эмпирических данных по ряду объектов сделать теорию, применимую только к этому ряду, что называется полной индукцией [18:стр.279]. Существует также неполная индукция, которая включает в себя распространение предположения на не входящие в исследованный ряд объекты [18:стр.280].

Типичным примером полной индукции может служить такой ряд:

В шкафу стоит 3 книги.
Книга №1 написана на русском языке.
Книга №2 написана на русском языке.
Книга №3 написана на русском языке.
Вывод: Все книги в шкафу написаны на русском языке.

В случае неполной индукции ряд часто содержит ошибку:

Золото - это твёрдый металл.
Железо - это твёрдый металл.
Вольфрам - это твёрдый металл.
Вывод: все металлы твёрдые.
Однако, не был учтён факт, что ртуть является жидким металлом, что обнуляет
предшествующие результаты рассуждения в ряду неполной индукции.

Именно неполная индукция является основой методологии большинства работ Кропоткина, и, как мы увидим, приводит его к систематическому игнорированию фактов и проведению тенденциозных их подборок для нужных ему выводов. Особенно это относится к труду «Взаимопомощь как фактор эволюции» [19].

Энгельс, в отличие от Кропоткина, хорошо понимал ограниченность и недостаточность индуктивного метода для определения истины [17:стр.182]:

Путем индукции было найдено сто лет тому назад, что раки и пауки суть насекомые, а все низшие животные — черви. При помощи индукции теперь найдено, что это — нелепость и что существует х классов. В чем же преимущество так называемого индуктивного умозаключения, могущего оказаться столь же ложным, как и так называемое дедуктивное умозаключение, основанием которого является ведь классификация? Индукция никогда не докажет, что когда-нибудь не будет найдено млекопитающее животное без молочных желез. Прежде сосцы считались признаком млекопитающего. Однако утконос не имеет сосцов.

Индуктивный метод даёт для князя-анархиста почву для вольных трактовок любых гуманитарных наук, где он занимается отрицанием в частности открытых Марксом политэкономических закономерностей капитализма [20:стр.175]. Но Кропоткин, как последовательный антицентралист в социальной сфере, переносит свои воззрения и в область естественных наук, где говорит, что законы природы вообще носят лишь условный характер [2:стр.121]:

Впрочем, вся политическая экономия представляется нам, анархистам, в несколько ином виде, чем она понимается экономистами как буржуазного лагеря, так и социал‑демократами. Так как научный, индуктивный метод чужд как тем, так и другим, то они не отдают себе отчета в том, что такое «закон природы», хотя очень любят употреблять это выражение. Они не замечают, что всякий закон природы имеет условный характер. Он выражается всегда так: «Если такие‑то условия наблюдаются в природе, то результат будет такой‑то или такой‑то; если прямая линия пересекает другую прямую линию, образуя с ней равные углы по обе стороны пересечения, то последствия этого будут такие‑то; если на два тела действуют одни только движения, существующие в междузвездном пространстве, и если не находится других тел, действующих на данные тела в расстоянии, которое не является бесконечным, то центры тяжести этих двух тел будут сближаться между собой с такою‑то быстротой (это закон всемирного тяготения)». Всегда есть какое-нибудь если, какое-нибудь условие.

Здесь мы имеем явный пример софистического приёма, где обыгрывается близость звучания понятий «условия» (по словарю: обстановки, в которой происходит, осуществляется что-нибудь [21]) и «условности» (по словарю: закрепившееся в общественном поведении чисто внешнее правило [22]). Кроме различных течений субъективного идеализма ныне крайне тяжело найти учёных, отрицающих всеобщий характер законов природы. Ленин в борьбе с махистами натыкался на такие же проявления позитивизма, что продемонстрировал нам Кропоткин в своих трудах [9:стр.277]:

Они боролись с метафизическим (в энгельсовском, а не в позитивистском, т. е. юмистском, смысле этого слова) материализмом, с его односторонней «механичностью», - и при этом выплескивали из ванны вместе с водой и ребенка. Отрицая неизменность известных до тех пор элементов и свойств материи, они скатывались к отрицанию материи, то есть объективной реальности физического мира. Отрицая абсолютный характер важнейших и основных законов, они скатывались к отрицанию всякой объективной закономерности в природе, к объявлению закона природы простой условностью, «ограничением ожидания», «логической необходимостью» и т. п.

Кропоткин был отнюдь не уникален в такой условной трактовке законов природы и любви к индукции, и Энгельс также дал ответ и на эту претензию позитивистов, развивая свои рассуждения об их связи с законами мышления [17:стр.181]:

Единичность, особенность, всеобщность — вот те три категории, в рамках которых движется все «учение о понятии». При этом переход от единичного к особенному, а от особенного ко всеобщему совершается не одним, а многими способами, и Гегель довольно часто иллюстрирует его на примере перехода: индивид, вид, род. И вот приходят Геккели со своей индукцией и выдвигают против Гегеля, видя в этом какой-то большой подвиг, ту мысль, что надо переходить от единичного к особенному и затем от особенного к всеобщему, от индивида к виду, а затем от вида к роду, позволяя затем делать дедуктивные умозаключения, которые должны уже повести дальше! Эти люди так уперлись в противоположность между индукцией и дедукцией, что сводят все логические формы умозаключения к этим двум, не замечая при этом вовсе, что они: 1) применяют под этим названием бессознательно совершенно другие формы умозаключения, 2) не пользуются всем богатством форм умозаключения, поскольку их нельзя втиснуть в рамки этих двух форм, и 3) превращают благодаря этому сами эти формы — индукцию и дедукцию — в чистейшую бессмыслицу.

Вульгарный материализм

Одновременно на эту условность и изменчивость законов природы у Кропоткина накладывается механицизм, в виде вульгарного механистического материализма [1:стр.26]. Это направление философской мысли явилось последним вздохом отмиравшего в середине XIX века механистического материализма, который имел наибольший расцвет во времена французских энциклопедистов и являлся прогрессивным мировоззрением для своей эпохи в целях борьбы с различными проявлениями идеализма [15:стр.76]. На момент своего наибольшего распространения механистический материализм руководствовался достижениями двух наиболее развитых в ту эпоху наук — ньютоновской механики и математики [15:стр.79]. Проблемы с этим методом начинались там, где его начинали применять ко всем прочим областям научного знания — к химии, биологии, социальным наукам, поскольку механицисты упрощали действительность и сводили всё к простейшим взаимодействиям наподобие механизма [15:стр.79]. Ко времени деятельности Маркса и Энгельса в связи с появлением эволюционной теории Дарвина выделился тот самый вульгарный материализм, который распространяли немецкие естествоиспытатели К. Фогт и Л. Бюхнер [15:стр.156]. Энгельс так описывает ситуацию с научными и философскими теориями, царившими в ту эпоху [23:стр.339]:

Среди публики получили с тех пор широкое распространение, с одной стороны, приноровленные к духовному уровню филистера плоские размышления Шопенгауэра, впоследствии даже Гартмана, а с другой — вульгарный, в стиле странствующих проповедников, материализм разных Фогтов и Бюхнеров. В университетах конкурировали между собой различнейшие сорта эклектизма, у которых общим было только то, что они были состряпаны из одних лишь отбросов старых философских систем и были все одинаково метафизичны. Из остатков классической философии сохранилось только известного рода неокантианство, последним словом которого была вечно непознаваемая вещь в себе, т. е. та часть кантовского учения, которая меньше всего заслуживала сохранения. Конечным результатом были господствующие теперь разброд и путаница в области теоретического мышления.

Именно упомянутый Энгельсом эклектизм и упрощение являлись ключевыми проблемами данного метода, чьим представителем к началу 1870-х годов стал небезызвестный для марксистов философ Е. Дюринг. Посвященная разбору его взглядов книга Энгельса «Анти-Дюринг» является первым и ключевым в марксизме критическим разбором недостатков вульгарного материализма с его остатками натурфилософии и привнесением механического рассмотрения в область человеческой жизни [23:стр.7]. Возвращаясь же к Кропоткину, мы обнаруживаем у него те самые, типичнейшие высказывания о сведении всех явлений к простейшим механическим, столь свойственные суждениям вульгарного материализма [2:стр.33]:

Предсказать, по какому направлению пойдет в будущем наука, конечно, невозможно. Пока ученые будут зависеть от богатых людей и от правительств, их наука будет неизбежно носить известный отпечаток и они смогут всегда задерживать развитие знаний, как они это сделали в первой половине XIX в. Но одно ясно. Это то, что в науке, как она складывается теперь, нет более надобности ни в гипотезе, без которой мог обойтись Лаплас, ни в метафизических «словечках», над которыми смеялся Гёте. Мы можем уже читать книгу природы, понимая под этим развитие органической жизни и человечества, не прибегая ни к творцу, ни к мистической «жизненной силе», ни к бессмертной душе, ни к гегелевской триаде и не скрывая нашего незнания под какими‑либо метафизическими символами, которым мы сами приписали реальное существование. Механические явления, становясь все более и более сложными по мере того, как мы переходим от физики к явлениям жизни, но оставаясь всегда теми же механическими явлениями, достаточны нам для объяснения всей природы и жизни органической, умственной и общественной. … Этих механических фактов нам пока достаточно для объяснения всей жизни природы. Нигде они нам не изменили, и мы не видим даже возможности открыть такую область, где механические факты будут недостаточны. И пока, до сих пор, ничто не позволяет нам даже подозревать существование такой области.

Как показало дальнейшее развитие науки, Кропоткин страшно ошибался в своем чисто механическом восприятии всего сущего как механических явлений. На примере квантовой физики и, в особенности, теории относительности было показано, что восприятие мира исключительно через призму ньютоновской механики является ошибочным. Автору данного текста, как профессиональному химику, особенно запомнился следующий пассаж Кропоткина [2:стр.40]:

Те же тепловые и электрические колебания достаточны для объяснения химических явлений. Химия есть лишь глава молекулярной механики. И даже жизнь растений и животных, во всех ее бесчисленных проявлениях, есть не что иное, как обмен частиц или, скорее, атомов во всем этом обширном ряду очень сложных и поэтому очень неустойчивых химических тел, из которых слагаются живые ткани всех живых существ. Жизнь есть не что иное, как ряд химических разложений и вновь возникающих соединений из очень сложных молекул — ряд «брожений», возникающих под влиянием ферментов (бродил) химических, неорганических.

Сразу хотим заметить, что ферменты по определению — это сложные органические молекулы, в частности белки или нуклеиновые кислоты, но никак не неорганические (т.е. не содержащие углерод соединения). Причем, это понятие было известно видным учёным середины XIX века — Пастеру и Либиху, которые были современниками Кропоткина (и которых он упоминает в своих произведениях [24:стр.271; 24:стр.293]), т.е. князь-анархист банально не удосужился нормально изучить базовые понятия науки, о которой он пытается рассуждать.

Также к моменту начала активной деятельности Кропоткина как политического литератора химия уже стояла напрямую перед проблемами, приведшими уже к излёту жизни Петра Алексеевича к массовому и довольно быстрому внедрению методов квантовой физики в процессы понимания природы химической связи и химических реакций. Сегодня вся химия, как органическая, так и неорганическая, так и современное понимание периодического закона Менделеева базируется на вариантах решения уравнения Шрёдингера через волновые функции. Именно волны и тот самый корпускулярно-волновой дуализм, открытый Луи де Бройлем, ставят жирный крест на понимании химии как механического столкновения шариков, о чем рассуждает Кропоткин, говоря о химии как разделе молекулярной механики, в которой базовым упрощением является принятие отдельных атомов и молекул как абсолютно упругих шарообразных тел.

Нам могут возразить — что это более поздние открытия, но остаётся фактом, что химия уже стояла на пороге этих открытий и уже были гипотезы в этом направлении, которые являлись доминирующими в науке. Задолго до смерти Кропоткина Эрнест Резерфорд вместе с коллегами доказал планетарную модель атома и наличие в нем электронных облаков, что также ставило крест на понимании атомов и молекул как просто шариков. Однако и это одно из величайших открытий в истории XX века осталось без внимания князя-анархиста и прижизненные переиздания его книг не содержат никаких отсылок к Резерфорду.

Нам могут возразить — «Кропоткин был всего лишь обывателем своего времени. Он не имел возможности разобраться в тонкостях передовой науки. Стоит ли ставить перед ним столь высокую планку?». Но, во-первых, обыватели не пытаются делать суждения огромной важности о научной методологии, приправляя это апелляцией об использовании ими единственно верного научного метода. А во-вторых, можно сравнить аналогичное высказывание о природе химии и её положении в системе наук от современника Кропоткина, такого же непрофессионала в мире науки — Энгельса [23:стр.398]:

Называя физику механикой молекул, химию — физикой атомов и далее биологию — химией белков, я желаю этим выразить переход одной из этих наук в другую, — следовательно, как существующую между ними связь, непрерывность, так и различие, дискретность обеих. Идти дальше этого, называть химию тоже своего рода механикой, представляется мне недопустимым. Механика в более широком или узком смысле слова знает только количества, она оперирует скоростями и массами и, в лучшем случае, объемами. Там, где на пути у нее появляется качество тел, как, например, в гидростатике и аэростатике, она не может обойтись без рассмотрения молекулярных состояний и молекулярных движений, и сама она является здесь только вспомогательной наукой, предпосылкой физики. В физике же, а еще более в химии, не только имеет место постоянное качественное изменение в результате количественных изменений, т. е. переход количества в качество, но приходится также рассматривать множество таких качественных изменений, обусловленность которых количественным изменением совершенно не установлена. … Химия, по-видимому, находится на верном пути к тому, чтобы из отношения атомных объемов к атомным весам объяснить целый ряд химических и физических свойств элементов. Но ни один химик не решится утверждать, что все свойства какого-нибудь элемента исчерпывающим образом выражаются его положением на кривой Лотара Мейера, что этим одним можно будет когда-нибудь объяснить, например, своеобразные свойства углерода, которые делают его главным носителем органической жизни, или же необходимость наличия фосфора в мозгу. И тем не менее «механическая» концепция сводится именно к этому.

Как мы видим, из-за принципиально другой изначально методологической основы, Энгельс, обладая доступом к тому же объему данных эпохи, что и Кропоткин, делает совершенно иные выводы о природе химии и химических реакций, которые намного более созвучны современной науке. Здесь мы видим в частном случае практическое доказательство теоретической бесплодности вульгарного материализма и отсутствия у него предсказательных свойств. Увы, такое вульгарно-материалистическое понимание природы у Кропоткина характерно не только для химии, но и для биологии [2:стр.290]:

Точно так же, когда физиолог говорит о жизни какого‑нибудь растения или животного, он имеет в виду скорее некоторую агломерацию, состоящую из миллионов отдельных индивидуумов, чем единую и нераздельную особь. Он говорит о федерации пищеварительных органов, органов чувств, нервной системы и т. д. — органов, очень тесно связанных между собою, отражающих на себе хорошее или дурное состояние каждого из них, но тем не менее живущих каждый своей особой жизнью. В свою очередь, всякий орган, всякая его часть состоит из независимых клеток, соединяющихся друг с другом для борьбы с неблагоприятными для их существования условиями. Каждый индивидуум представляет собою целый мир федераций, заключает в себе целый космос. В этом мире физиолог находит независимые клетки крови, различных тканей, нервных центров; находит миллиарды белых телец — фагоцитов, направляющихся к тем частям тела, которые задеты микробами, для борьбы с этими врагами. Мало того: в каждой микроскопической клетке он видит теперь целый мир независимых элементов, из которых каждый живет своей жизнью, стремится к своему благу и достигает его, группируясь и соединяясь с другими элементами.

Каждая клетка и органелла стремятся к своему благу, не к благу организма, а к своему личному! И уж, конечно, все они независимы – настолько «независимы», что проблемы, например, с миндалинами могут легко проявляться в сердечно-сосудистых или ревматических осложнениях. Для современной, да и тогдашней, науки такие утверждения о независимости органов и клеток глубоко антинаучны, однако они подаются Кропоткиным под видом последнего слова научной мысли. Кропоткин договаривается до того, что утверждает психологию как науку о «независимых стремлениях отдельных мозговых клеток и нервных центров. Все они связаны между собою и влияют друг на друга, но каждый и каждая из них живет своею независимою жизнью, не подчиняясь никакому центральному органу» [2:стр.291].

И через эти стремления отдельных клеток Кропоткин вновь пытается обосновать свои анархические положения [2:стр.292]. В другом сходном отрывке мы можем обнаружить утверждение о связи нравственности и принятых человеком решений от особенности строения мозга [25:стр.273]:

Известно также, что раньше, чем мы приходим к какому-нибудь заключению, в нашем уме происходит род разговора, где приводятся доводы «за» и «против», и некоторые физиологи видят в этом проявление если не двусимметричности строения нашего мозга, то, во всяком случае, его сложного состава.

Вот, по мнению Кропоткина, так в нашей голове происходит подсознательный диалог между отдельными клетками или двумя полушариями мозга, которые предлагают человеку решение. Причём, это не просто разговор между полушариями, а настоящая борьба между ними [25:стр.304]:

Только в исключительных случаях, в каком-нибудь сложном деле или же когда им овладевает жгучая страсть, идущая наперекор установившейся жизни, он колеблется, и тогда отдельные части его мозга вступают в борьбу (мозг — очень сложный орган, отдельные части которого работают до известной степени самостоятельно).

Напоминает какие-то примитивные представления о внутреннем монологе человека в виде диалога ангела и дьявола, сидящих у него на плечах. Здесь в роли этих мифологических сущностей исполняют сами части головного мозга. Клеймящие в метафизике механицисты на деле вновь распространяют ещё большую метафизику, как и писал о них Ленин [9:стр.277]. И вновь Кропоткин тут анахроничен, т.к. уже в 1870-е врачи Поль Брока и Карл Вернике сделали открытия, свидетельствовавшие о специализации различных отделов головного мозга и об отсутствии между ними равнозначности. И вновь князь-анархист проигнорировал эти сведения для удобства своих выводов.

Единственной положительной стороной такого вульгарного материализма был последовательный и непримиримый атеизм Кропоткина, который очень много внимания уделял критике религиозных предрассудков [25:стр.278] и церкви как общественного института угнетения масс [2:стр.205].

Социал-дарвинизм

Подобный вульгарный материализм и его применение к обществу в свое время явились основой для рождения социал-дарвинизма [7:стр.89], чьим наиболее ярким представителем был антрополог Герберт Спенсер, который являлся позитивистом и фактическим учеником Огюста Конта [2:стр.46]. Интересную характеристику Спенсеру и анархистам даёт Плеханов [26]:

Буржуазия, с своей стороны, в смущении не знает, что предпринять против анархистов. На почве теорий она по отношению к анархистам совершенно бессильна. Анархисты — ее же собственные дети-баловни. Это ведь она первая пропагандировала теорию «laisser passer», проповедовала необузданный индивидуализм. Ее самый значительный современный философ Герберт Спенсер — только консервативный анархист. «Товарищи» — это деятельные и бойкие люди, доводящие до крайности буржуазную логику.

«Консервативный анархист» здесь вовсе не оговорка. Спенсер продолжает традицию, которую Конт ведёт ещё от утопического социалиста Сен-Симона, о принципиальном недоверии к государственным институтам как таковым [27]. Однако в отличие от предшественником Спенсер становится на более консервативную позицию [2:стр.48] и сочетает эту антигосударственность с либерализмом, предпочитая свободные соглашения между людьми какому бы то ни было закону и заботясь прежде всего о свободе отдельной личности [27]. Современные буржуазные исследователи проводят параллели между такой позицией Спенсера по государству со взглядами либертарианца Хайека [28]. Естественно, что такая комбинация взглядов, идущих от Конта, с анархистской жилкой не могла не привлечь внимание Кропоткина, и, как уже говорилось, Спенсер стал для него одним из ориентиров.

В XIX веке, возможно, кому-то и не были очевидно, но сегодня мы знаем основную негативную сторону социал-дарвинизма, а именно обоснование классового и расового неравенства через его методы. Спенсер сделал к этому первый и важнейший шаг — перенёс эволюционные понятия «борьбы за существование» и «естественного отбора» к современному человеческому обществу [29:стр.99]. Однако стоит подчеркнуть, что фактически основная суть социал-дарвинизма — это не выведение идей какого-либо превосходства, а именно механическое переложение подобного биологизаторства на человеческое общество[29:стр.176]. Лишь при наложении идей мальтузианства в виде опасности перенаселения человечества и трактовке естественного отбора [30:стр.13], как борьбы всех против всех, получилась та самая смесь, признававшая правящие классы наиболее полноценными в обществе и объявлявшая о превосходстве более технологически развитой на момент XIX века европеоидной расы. Далее путь ко всем «прелестям» социал-дарвинизма в виде евгеники и обоснования истребления низших рас был открыт [30:стр.63]. Как марксисты, мы можем лишь присоединиться к осуждению любых подобных практик и социал-дарвинизма как такового.

Если исключить мальтузианство и борьбу всех против всех, то в этом смысле Кропоткин является полноценным социал-дарвинистом [29:стр.283], с уточнением, что он вывел собственное понимание теории Дарвина как эволюционной концепции взаимопомощи вместо борьбы за существование [2:стр.49]. Более того, Кропоткин в своём творчестве встал на позицию противодействия мальтузианству и неверной трактовке эволюционизму Дарвина, которую допустил Спенсер и его последователи [2:стр.49]. Работа «Взаимопомощь как фактор эволюции» стала венцом этой борьбы князя-анархиста [29:стр.280], и именно в ней биологизаторство самого Кропоткина достигает наибольшего размаха.

Разбор положений этой книги Петра Алексеевича и примеров перенесения им биологических моделей на общество будет представлен в следующей части нашей работы, но здесь же стоит отметить, что и сам князь-анархист не остался в стороне и от негативных сторон социал-дарвинизма, допуская в своих текстах некоторые утверждения, которые ныне могут быть сочтены абсолютно неприемлемыми [20:стр.41]:

Когда китайцы возымеют потребности в товарах европейского образца, они начнут вырабатывать их сами. И тогда беда будет Европе, если она всё еще будет рассчитывать на иностранных потребителей, в то время как в Китае начнет царить паровая машина. Что же до африканских полудикарей – на их нищете нельзя построить благоденствия цивилизованных народов.

«Цивилизованный мир» должен был удивиться таким словам Кропоткина, не понимавшего смысла происходящего у него на глазах активного колониального раздела Африки. Впрочем, и сам князь-анархист находит примеры буржуазной эксплуатации «африканских полудикарей» «цивилизованными» англичанами на золотых копях Южной Африки [2:стр.261], но не может увязать этот факт с необходимостью пребывания этих самых «полудикарей» в нищете для возможности получения капиталистами максимальной прибыли. И проблема для Кропоткина здесь не столько в нищете, сколько в природной «предрасположенности» этих народов [19:стр.67]:

Такова и есть роль естественного подбора среди сибирских лошадей и рогатого скота. Они, действительно, отличаются выносливостью; они могут питаться, в случае необходимости, полярной берёзой; они могут противостоять холоду и голоду. Но зато сибирская лошадь может нести только половину того груза, который без напряжения несёт европейская лошадь; ни одна сибирская корова не даёт половины того количества молока, которое даёт джерсейская корова, и ни один туземец нецивилизованных стран не выдержит сравнения с европейцами. Такие туземцы могут легче выносить голод и холод, но их физические силы гораздо ниже сил хорошо питающегося европейца, а их умственный прогресс совершается с отчаянной медленностью. «Зло не может порождать добра».

Здесь прекрасно всё — и проклёвывающиеся идейные предпосылки евгеники, и принижение умственного процесса и, как следствие, его прогресса у «нецивилизованных» народов. Кропоткин вместо того, чтобы изучить материальные основания такого отсутствия технического прогресса, сразу же делает выводы о биологической предопределённости такого исхода. Казалось бы, от этого остаётся лишь один шаг до признания каких-то рас «высшими», а каких-то — «низшими». И мы не ошиблись, Кропоткин делает его [19:стр.72]:

Действительно, в течение последних сорока лет сделаны были очень тщательные исследования общественных учреждений у самых низших рас, и эти исследования раскрыли в теперешних учреждениях первобытных народов следы более древних учреждений, давно уже исчезнувших, но тем не менее оставивших несомненные признаки своего существования.

Все прекрасно знают, кто ещё говорил о «низших расах» [30:стр.45]. Однако не будем клеймить Кропоткина — такие словечки для него вовсе не являются определяющими в теории анархо-коммунизма, и он пользуется ими лишь как фоном, не развивая на их основе требований к практическим выводам. Хотя, например, у него имеются утверждения о большей готовности представителей «латинской расы» (т.е. романоязычных народов) к идеям своей версии анархизма [2:стр.115].

Не менее занимательно Кропоткин рассматривает причины преступности среди людей [31]:

Так называемые «антропологические причины», на которые в последние годы было обращено много внимания, несомненно, играют еще более важную роль, чем причины космические. Влияние унаследованных качеств и телесной организации на склонность к преступлению иллюстрировано за последнее время столь многими интересными исследованиями. Конечно, мы не можем вполне согласиться с теми заключениями, к которым пришел один из наиболее видных представителей этой школы, д-р Ломброзо, особенно в одной из его последних работ. Когда он указывает, что многие обитатели наших тюрем страдают недостатками мозговой организации, мы должны признать этот факт. Мы готовы даже допустить — если это действительно доказано, что большинство преступников и арестантов обладают более длинными руками, чем люди, находящиеся на свободе. Опять-таки, когда Ломброзо указывает нам, что самые зверские убийства были совершены людьми, страдавшими от серьезных дефектов телесной организации, мы можем лишь преклониться пред этим утверждением и признать его точность. … Однако Мы не можем признать за обществом права истреблять всех людей, обладающих несовершенной структурой мозга и еще менее того — сажать в тюрьмы всех, имевших несчастье родиться с чересчур длинными руками. Мы можем признать, что большинство виновников зверских деяний, от времени до времени, вызывающих общественное негодование, недалеко ушли от идиотов по степени своего умственного развития.

Уверены, что мало кто из обывателей вспомнит сегодня доктора-антополога Чезаре Ломброзо, но вот его практики знакомы многим. Он выводил по форме тела и размерам черепа предрасположенности человека к преступности, к помешательству, к занятиям проституцией для женщин. В своей методологии этот антрополог оставался позитивистом [32]. Причем, Ломброзо предлагал превентивно заниматься уничтожением неполноценных по его теории людей [32]. Он стал предтечей идей уничтожения германского нацизма. Кропоткин в этом отрывке хоть и не согласен с необходимостью уничтожения людей, но согласен, что по черепу можно понять суть человека [31].

Нам остаётся лишь гадать: знал ли Кропоткин о том, что Ломброзо относил многих революционеров, и, в частности, героя воспетой Петром Алексеевичем Великой Французской революции — Жана-Поля Марата — к типичным преступникам? И стал бы он разделять его метод, зная этот факт?

Промежуточные выводы

Мы познакомились с методологической базой Кропоткина и с тем, как отдельные её части воспринимали классики марксизма-ленинизма. Мы увидели, что все эти три столпа теории анархо-коммунизма представляют собой ошибочные и устаревшие концепции, прямо противостоящие идеям диалектического материализма. Естественно, что при наличии дрянного методологического фундамента на нём не может быть построено прочного теоретического здания, годящегося для всемирной политической практики. Однако, нам всё ещё могут указать, что, возможно, пусть и неправильным путём, но всё же анархисты приходили случайно к правильным выводам, применение которых поможет в осуществлении дела освобождения пролетариата. В следующих частях мы обязательно дадим ответ на этот вопрос на конкретных примерах.

Стоит отметить, что и вульгарный материализм, и позитивизм, и социал-дарвинизм были на пике популярности в 1860-е, что определило причину их широкого распространения в среде российских народников [33-35]. Именно из народнических воззрений будущий анархист и почерпнул эти концепции. Однако достаточно скоро все они подверглись критике с самых разных сторон, но Кропоткин, исходя из его же текстов, оставался приверженцем этих концепций на протяжении всей жизни, не обращая должного внимания на бурный прогресс научной мысли вокруг него в течение почти 50 лет. Это ещё один, не самый приятный, штрих к портрету Петра Алексеевича.

Ennyn Dantiras. 2026

Литература

1. Ударцев, С.Ф., Кропоткин, – М., Юридическая литература, 1989. – 144 с.;
2. Кропоткин, П.А., Анархия (под ред. С.А. Нечаева), – М., АСТ, 2021. – 352 с.;
3. Дадашев, А.А., Хутуева, Л.А. Позитивизм как философия науки // Экономика и социум., 2018., №11 (54). – С. 293-297. (ссылка);
4. Хьюэлл, У., Конт и позитивизм // Эпистемология и философия науки. 2017., Т.54, №4. – С. 209-224. (ссылка);
5. Фаткуллин, Р., Философия марксизма — это абсурд (ссылка) // Заря. 2026;
6. Фаткуллин, Р., Учебники по диамату — зло? (ссылка) // Заря. 2026;
7. Философия марксизма и неопозитивизм: Вопросы критики современного позитивизма (под ред. Т.И. Ойзермана), – М., Издательство Московского Университета, 1963. – 544 с.;
8. Persson, U., Is falsification falsifiable? // Foundations of Science., 2016., Т. 21, №3. – С. 461-475. (ссылка);
9. Ленин, В.И., Полное собрание сочинений (5-е издание), Т. 18, Материализм и эмпириокритицизм, (ссылка), – М.: Политиздат, 1969.;
10. Садонин, В.А., ВСЯ ДИАЛЕКТИКА ЗА 12 МИНУТ! Диалектическая и формальная логика l Гегель и научный метод познания (ссылка) // Выход есть. 2020;
11. Большущая проблема марксистов-ленинцев это непонимание такого понятия, как демократия... (ссылка) // Держать Курс. 2024;
12. Кравецкий, Л., Диалектика: отличный способ доказать что угодно. Лекс Кравецкий. Скептикон-2018 (ссылка) // Общество скептиков. 2019;
13. Адорно, Т.В., Негативная диалектика, – М., Научный мир, 2003. – 374 с.;
14. Альтюссер, Л., За Маркса. Глава О материалистической диалектике (ссылка на текст), – М., Праксис, 2006. – 392 с.;
15. Диалектический и исторический материализм. Ч.1 – Диалектический материализм. (под ред. М. Митина), - М., Рабочий путь, 2018. – 480 с.;
16. Философию за борт! (ссылка) // Наука Марксизм. 2021;
17. Энгельс, Ф., Диалектика природы (ссылка), – М.: Госполитиздат, 1941. – 276 с.;
18. Строгович, М.С., Логика (ссылка), – М.: Госполитиздат, 1949. – 362 с.;
19. Кропоткин, П.А., Взаимопомощь как фактор эволюции, – М., Самообразование, 2007. – 240 с. (ссылка на текст);
20. Кропоткин, П.А., Поля, фабрики и мастерские: Промышленность, соединённая с земледелием, и умственный труд с ручным, – М., Голос труда, 1921. – 275 с. (ссылка);
21. Ожегов, С.И., Словарь русского языка. Статья Условие (ссылка), – М., Гос. изд-во иностр. и нац. словарей, 1949. – 984 с.;
22. Ожегов, С.И., Словарь русского языка. Статья Условность (ссылка), – М., Гос. изд-во иностр. и нац. словарей, 1949. – 984 с.;
23. Энгельс, Ф. Анти-Дюринг, – М.: Политиздат, 1988. – 482 с.;
24. Кропоткин, П.А., Хлеб и Воля, – СПб., Свое издательство, 2013 – 328 с. (ссылка на текст);
25. Кропоткин, П.А., Этика: Избранные труды, – М.: Политиздат, 1991. – 496 с.;
26. Плеханов, Г.В., Анархизм и социализм, (ссылка) // Сочинения. Т.4. 1923;
27. Шенгелая И.Ш. Политическая альтернатива первого позитивизма: солидаризм Огюста Конта и либерализм Герберта Спенсера / Вісник СевНТУ. Сер.: Політологія., 2013., №145. – С. 21-24. (ссылка);
28. Мухатаев П.Н. Социал-дарвинизм в контексте либеральной идеологии //Известия Самарского научного центра Российской академии наук., 2015., Т. 17., № 3-1. – С. 158-162. (ссылка);
29. Фогт, М., Социал-дарцинизм: научная теория, политический и теолого-этический аспекты эволюционной теории, – Ужгород: ФОП Бреза, 2014. – 532 с.;
30. O'Connell, J., Ruse, M., Social darwinism. – Cambridge University Press, 2021. - 80 с.;
31. Кропоткин, П.А., В русских и французских тюрьмах. Глава X. Нужны ли тюрьмы? (ссылка) – 1906.;
32. Ванеян, С.С., Чезаре Ломброзо: психиатр-знаток или маттоиды и вырождение // Современная терапия в психиатрии и неврологии., 2016., №2. – С. 34-38. (ссылка);
33. Шемякина, Л.И., Европейский позитивизм и народники // Современные научные исследования: актуальные теории и концепции. 2016. – С. 189-190.;
34. Романова, Т.Н., Социал-дарвинизм в философии народников // Достижения современной науки. – 2016. – С. 621-623.;
35. Каримов, В.А., Пути анархизма (к 160-летию со дня рождения ПА Кропоткина) (ссылка) // Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2002. №4. – с. 98-113.