Анти-Кропоткин. Часть 3. Сказки дедушки Кропоткина

В предыдущей части нашей работы мы разобрали основы методологии анархо-коммунистов, которую они выдают за научную. Как мы увидели, она глубоко ошибочная и устаревшая – как с позиций марксизма, так и с позиций современной науки. В этой главе мы постараемся показать, как именно П.А. Кропоткин применяет эти методы на примере взглядов на животный мир и всемирный исторический процесс. Взгляды князя-анархиста об этом наиболее подробно изложены в его популярном труде «Взаимопомощь как фактор эволюции» (далее – «Взаимопомощь») [1], однако мы будем прибегать и к другим его произведениям, если в них Кропоткин раскрывал свою мысль на ту же тему более явно. Обязательно указываем, что во всех своих работах от 1880-х до 1920-х князь-анархист придерживается одной и той же трактовки взаимопомощи в животном и человеческом обществе, которую, по его словам, он заимствовал у русского зоолога К.Ф. Кесслера [1:стр.7]. На отдельных примерах мы рассмотрим, насколько такие взгляды соответствуют положениям зоологии, антропологии и истории.

И вновь нас могут спросить: «Вам настолько нечего делать, что вы лезете в столь далёкие от марксизма и современной повестки вопросы?». К великому нашему сожалению, для Кропоткина это отнюдь не рядовые темы, поскольку через них он пытается обосновывать необходимость анархо-коммунистического устройства общества в современности [2:стр.235]. Здесь в полный рост проявляется позитивистская методология, которая заставляет Кропоткина проводить подборку удобных для него фактов, и давать им соответствующие характеристики, докатываясь через социал-дарвинизм в биологизаторство представлений об обществе [3:стр.34]. Работу Кропоткина о взаимопомощи иногда даже рекомендуют к прочтению как пример правильного восприятия теории Дарвина [4, 5]. К огромной печали, у наших товарищей, как, например, у Георгия Старикова, встречаются положительные отзывы на это произведение [6]. Поэтому мы и поставили перед собой задачу – через эту работу показать фундаментальные проблемы позитивизма при некритическом к нему отношении в научном исследовании.

От животных к первобытным людям

Мы уже говорили о том, что, по словам Кропоткина, он пришёл к анархизму во время своих сибирских экспедиций 1860-х годов [1:стр.5]. Именно на тех путешествиях базируется и материал зоологических и антропологических наблюдений, которые Кропоткин осуществлял лично и которыми пользуется в работе «Взаимопомощь» [1:стр.6]. В остальном, Кропоткин пытается оперировать статьями профессиональных учёных-зоологов, к которым приводит ссылки в тексте. Однако, далеко не все наблюдения приведены по источникам – большую же часть информации и утверждений князь-анархист представляет без источников, как максимум, ссылаясь на то, что ему это кто-то рассказал, но чаще подаёт информацию без уточнения. Раз уж мы коснулись темы профессиональных учёных-биологов, то придётся сделать небольшое отступление. Мы неоднократно натыкались в интернете на утверждение, что де популярный российский антрополог С.В. Дробышевский целиком разделяет теорию Кропоткина [7]. Это столь же далеко от истины, сколь и расхожие утверждения об уважении большевиков к Кропоткину за его политические идеи, что мы также попытаемся продемонстрировать в нашем тексте.

Итак, в чём же состоит теория взаимопомощи по Кропоткину? Он утверждает, что обстоятельства вынуждают разные виды живых организмов объединяться для коллективной борьбы за существование через взаимное объединение сил ради общей выгоды. По Кропоткину взаимная помощь – это превалирующий фактор в эволюционном процессе, в то время как борьба за существование является фактором второстепенным [1:стр.68]. Например, Кропоткин утверждает [1:стр.55]:

Поэтому, хотя и признавая вполне, что сила, быстрота, предохранительная окраска, хитрость и выносливость к холоду и голоду, упоминаемые Дарвином и Уоллесом, действительно представляют качества, которые делают особь или вид наиболее приспособленными при некоторых известных обстоятельствах, — мы вместе с тем утверждаем, что общительность является величайшим преимуществом в борьбе за существование при всяких, каких бы то ни было, природных обстоятельствах. Те виды, которые волей или неволей отказываются от неё, обречены на вымирание; тогда как животные, умеющие наилучшим образом объединяться, имеют наибольшие шансы на выживание и на дальнейшую эволюцию, хотя бы они и оказались ниже других в каждой из особенностей, перечисленных Дарвином и Уоллесом, за исключением только умственных способностей.

Эволюционные стратегии на самом же деле бывают совершенно разные, и они сочетают в себе как групповые, так и индивидуалистические варианты с громадным разнообразием переходных форм между ними [8:стр.3]. У тех же приматов, в том числе высших, встречаются как коллективные виды, так и живущие поодиночке (например, люди и павианы – коллективисты, а руконожки и орангутаны – нет) [9]. Особенно наглядным будет пример комаров, которые ни разу не коллективны, однако от вымирания они, к сожалению, для многих обывателей, бесконечно далеки. Выбор той или иной формы социальной организации у животных напрямую зависит от того, какой ресурсный базис является их пищей и необходима ли кооперация для наилучшего пропитания [10]. Т.е. в животном мире форма организации общества напрямую связана с тем, что это животное кормит – мы можем увидеть здесь аналогию с формационной теорией марксизма, утверждающей, что экономический базис определяет социальную надстройку. Однако поскольку Кропоткин не разделяет метод диалектического материализма, то разглядеть эти взаимосвязи ему не удаётся. Вместо этого Кропоткин пытается перевести дарвиновский термин «борьба за существование» в новое значение [1:стр.59]:

Таким образом, в подобных случаях то, что приписывается состязанию, борьбе, может быть вовсе не состязанием и борьбою. Один вид вымирает вовсе не потому, что другой вид истребил его или выморил, отнявши у него средства питания, а потому, что он не смог хорошо приспособиться к новым условиям, тогда как другому виду удалось это сделать. Выражение «борьба за существование», стало быть, употребляется здесь опять‑таки в переносном смысле и, может быть, другого смысла не имеет.

Здесь мы видим пример доказательства тезиса перефразированием (idem per idem). Если один вид лучше приспособился к условиям среды, то он съел больше, чем другой вид, и таким образом выморил его (т.е. уничтожил голодом), что и привело к вымиранию. Поэтому попытки натянуть дарвиновский термин на новую основу терпят крах. Если же в природе наблюдается межвидовая конкуренция между близкими экологическими группами, то Кропоткин пускается в вольную интерпретацию причинности их конфликта [1:стр.47]:

В данном случае мы имеем очень интересный случай: эти два очень близких вида, кролики и зайцы, не выносят друг друга не потому, чтобы они питались одинаковою пищею, как обыкновенно принято объяснять подобные случаи, но, вероятнее всего, потому, что страстный заяц, большой индивидуалист при том, не может вести дружбу с таким покойным, смирным и покорным созданием, как кролик. Их темпераменты настолько различны, что должны быть препятствием дружбе.

Всё просто для князя-анархиста: это не конкуренция за пищу, а коллективисты не могут подружиться с индивидуалистами (прямо как марксисты с анархистами). Суждение, мягко говоря, с глубоким идеализмом внутри. Именно подобные высказывания и показывают нам, как на деле выглядит перенесение понятий, свойственных человеческому обществу, на животный мир (в данном случае это такой «социал-дарвинизм наизнанку»). При этом Кропоткин не осознаёт, что животные тоже умеют изменять своё поведение в зависимости от обстоятельств. Зайцы, «большие индивидуалисты», могут демонстрировать попытки организации примитивных социальных групп для совместного пропитания [11]. А «смирные и покорные создания», кролики, настолько добродушны, что одной из проблем их сельскохозяйственного разведения является каннибализм, когда взрослые особи съедают молодняк [12].

Также кролики являются одной из проблем, которую Кропоткин не понимает – а именно влияние инвазивных видов на экосистемы. Князь-анархист старается не замечать вытеснение эндемиков, о котором уже очень хорошо было известно в его время в той же Австралии и Новой Зеландии [1:стр.64]:

Что же касается до фактов чрезвычайно быстрого размножения лошадей и рогатого скота в Америке, а также свиней и кроликов в Новой Зеландии, с тех пор, как европейцы ввезли их в эти страны, и даже диких животных, ввезённых из Европы (где количество их уменьшается человеком, а вовсе не соперничеством), то они, по‑видимому, скорее противоречат теории избыточного населения. Если лошади и рогатый скот могли с такой быстротой размножиться в Америке, то это просто доказывает, что как ни были в то время бесчисленны бизоны и другие животные в Новом Свете, его травоядное население всё‑таки было далеко ниже того количества, которое могло бы прокормиться в прериях. Если миллионы новых пришельцев всё‑таки находили достаточно пищи, не заставляя голодать прежнее население прерий, мы скорее должны прийти к заключению, что европейцы нашли в Америке не излишек, а недостаточное количество травоядных. И у нас имеются серьёзные основания думать, что такая недостаточность животного населения представляет естественное положение вещей на поверхности всего земного шара, за немногими, и то временными, исключениями из этого общего правила.

Совершенно очевидно, что в этом отрывке Кропоткин пытается оппонировать идеям мальтузианства, рассуждающего об «избыточном населении» [1:стр.15]. Но проблема в упомянутых примерах. Дело в том, что те самые «смирные и покорные» кролики уже в XIX веке получили в Австралии от местного населения прозвище «вредителей» [13]. Они быстро размножались, вредили земледелию, уничтожали местные растения, что приводило к существенному сокращению изначальной австралийской фауны, в особенности сумчатых [14]. Такие громадные изменения экосистемы вылились в массовое опустынивание отдельных территорий [15]. Это один из наиболее радикальных и известных примеров воздействия инвазивных видов, легко разоблачаемый мало-мальски эрудированным в биологии собеседником. Кропоткин взял настолько неудачный случай, что выгоды от таких противоречащих истине рассуждений получают лишь его оппоненты. Не менее странно звучат выводы князя-анархиста, что среди животных существуют понятия добра и зла полностью идентичным человеческим [16:стр.292]:

Но ни богословы, ни метафизики не сумели указать на тот простой и поразительный факт, что все животные, живущие в обществах, тоже умеют различать между добром и злом точно так же, как человек. И, что всего важнее, их понимание добра и зла совершенно то же, что у человека. У наиболее развитых представителей каждого из классов животных, то есть у высших насекомых, у высших рыб, птиц и млекопитающих, эти представления даже тождественны. … Ни муравей, ни птица, ни чукча не читали ни Канта, ни Отцов Церкви, ни Моисеева закона. А между тем у них у всех то же понимание добра и зла. Откуда это? И если вы подумаете немного над этим вопросом, вы сейчас же поймете, что-то называется хорошим у муравьев, у сурков, у христианских проповедников и у неверующих учителей нравственности, что полезно для сохранения рода; и то называется злом, что вредно для него. Не для личности, как говорили Бентам и Милль (утилитаристы), но непременно для всей расы, всего рода. Та или другая религия, то или другое таинственное представление о совести ни при чем в этом понимании добра и зла. Оно составляет естественную потребность всех животных видов, выживающих в борьбе за существование. И когда основатели религий, философы и моралисты толкуют о божественных или о метафизических «сущностях», они только повторяют то, что на деле практикует всякий муравей, всякая птица в своих муравьиных или птичьих обществах.

Даже среди человеческих популяций есть разные понятия о добре и зле, но Кропоткин считает, что у нас они одинаковые даже с рыбами и муравьями… В этом примере уже проглядываются те признаки, которые мы будем отмечать дальше, – проблемы разработанности классовой теории анархо-коммунизма. Если понятия о добре и зле, т.е. морали, одинаковы у животных и у человека, то само собой разумеется, что среди людей они также должны быть идентичными. Марксизм же стоит на позиции саморазвития морали вместе с производственными отношениями, на принципе социально-классовой обусловленности вопросов добра и зла в обществе [17:стр.57]. Кропоткин, напротив, придерживается незыблемой от природы морали, т.е. становится этическим абсолютистом, отрицая применение принципа историзма и экономического влияния на этические категории. В этом отношении он демонстрирует абсолютно такой же по метафизическому содержанию подход, как и искренне ненавидимые им церковники, для которых также существуют незыблемые во времени и пространстве моральные догмы [17:стр.56]. Разница лишь в том, кто послал эти догмы – Бог или природа; сам же принцип рассмотрения морали у князя-анархиста неотличим от христианского проповедника. И раз уж зашла речь о муравьях, то нужно отметить, что общественные насекомые занимают особое место в фокусе внимания Кропоткина; этим животным также начинают приписываться фантастические свойства [1:стр.24]:

Этот второй принцип распознан был не сразу. Прежние наблюдатели часто говорили о «королях», «королевах», «управителях» и т. п., но с тех пор, как Нuber и Soгеl обнародовали свои тщательные и добросовестные наблюдения, невозможны сомнения в том, что во всех действиях муравьёв (включая и их войны) каждому индивидууму предоставляется широкий простор для проявления личной инициативы.

Факт наличия у муравьёв королевы, достаточно очевиден любому ребёнку, который пытался разворошить муравейник, и уж тем более любому биологу. В сообществах муравьёв и других общественных перепончатокрылых наблюдается генетически заложенное кастовое распределение, что очень хорошо заметно по различиям внешнего вида отдельных индивидов [18]. Однако, обнаружив одну статью с иной информацией, Кропоткин радостно хватается за неё, чтобы сделать необходимый вывод о личной инициативе муравьёв. Именно так и работает у него «подлинно научный» индуктивный метод, который через избирательную выборку помогает князю-анархисту маскировать неудобные для его теории факты. И он не останавливается: муравьи настолько любимы Кропоткиным, что он находит у них даже добровольные общины [1:стр.22]:

Если мы возьмём муравейник, то мы не только увидим, что всякого рода работа — воспитание потомства, фуражировка, постройка, воспитание куколок, выкармливание тлей и т. п. — выполняется согласно принципам добровольной взаимной помощи; но, вместе с Форелем, мы должны будем также признать, что главною, основною чертою жизни многих видов муравьёв является тот факт, что каждый муравей делится и обязан делиться своей пищей, уже проглоченной и отчасти переваренной, с каждым членом общины, предъявляющим на неё требование. Два муравья, принадлежащие к двум различным видам или к двум враждебным муравейникам, будут при случайной встрече избегать друг друга. Но два муравья, принадлежащие к одному и тому же муравейнику или к одной и той же колонии муравейников, всегда подходят друг к другу, обмениваются несколькими движениями щупалец, и «если один из них голоден или чувствует жажду, и в особенности если у другого в это время зобик полон, то первый немедленно просит пищи». Муравей, к которому таким образом обратились с просьбой, никогда не отказывает; он раздвигает свои челюсти и, придав телу надлежащее положение, отрыгивает каплю прозрачной жидкости, которая слизывается голодным муравьём. … Если бы какой‑нибудь муравей с полным зобиком оказался настолько себялюбивым, что отказал бы в пище товарищу, с ним поступили бы как с врагом, или даже хуже. Если бы отказ был сделан в такое время, когда его сородичи сражаются с каким‑либо иным видом муравьёв или с чужим муравейником, они напали бы на своего жадного товарища с большим ожесточением, чем на самих врагов.

Как видим, взаимопомощь у муравьёв настолько добровольна, что за отказ в помощи будет наказание в виде смерти. Но Кропоткина не смущают логические противоречия внутри собственного текста. Впрочем, здесь уместно задаться вопросом: «есть ли здесь вообще противоречие с предлагаемой практикой для людей?». Особенно, если принять во внимание содержимое текстов Кропоткина ещё народнического периода [19:стр.486], и те намёки, которые он оставляет уже в периоде своего зрелого творчества [16:стр.317]. Однако рассмотрение этой проблемы мы оставим на специально выделенную часть о значении нравственности в теории анархо-коммунизма. Возвращаясь к Кропоткину, мы видим, что на основе личной инициативы муравьев и их взаимной помощи сделан глобальный вывод, что взаимопомощь важнее борьбы за существование [1:стр.24]:

Если бы мы не были знакомы ни с какими другими фактами из жизни животных, кроме тех, которые известны о муравьях и термитах, мы могли бы уже с уверенностью заключить, что взаимная помощь (ведущая к взаимному доверию — первому условию мужества) и индивидуальная инициатива (первое условие умственного прогресса) являются двумя условиями, несравненно более важными в эволюции мира животных, чем взаимная борьба.

Эта цитата прекрасна вдвойне. Во-первых, мы сталкиваемся здесь с типичнейшим для либералов утверждением о том, что личная или частная инициатива является условием любого прогресса. В этом моменте сквозь коллективистскую скорлупку анархо-коммунизма на нас смотрит его истинное мелкобуржуазное ядро, воспитанное на идее индивидуализма и препятствующее скорейшему объединению людей для воплощения революционных идей [17:стр.83]. Во-вторых, Кропоткин не понимает или знает, но игнорирует, что муравейник — это огромная кровнородственная семья, которая через коллектив и отказ от воспроизводства всеми, кроме королевы и трутней, добивается собственной стратегии выживания, находясь в жёсткой межвидовой и внутривидовой конкуренции. Реальные муравьи ведут практически постоянные войны со своими соседями за территорию и ресурсы [20]. В природе доходит до того, что некоторые виды муравьёв берут рабочих из других муравейников в рабство для производства пищи в своей колонии, причём проводя среди рабов своеобразную «пропаганду» для их подчинения [21]. Как видим, муравьи, так же как и другие животные, строят социальное поведение своих групп на принципах наличия материального базиса, а не исходя из абстрактной идеи внутривидовой взаимной помощи.

Аналогичные отрывочные наблюдения о взаимопомощи делаются Кропоткиным для множества видов животных – для птиц-падальщиков, где право более сильных особей кормиться первыми у мёртвой туши трактуется как выказываемое молодыми особями им уважение [1:стр.42]; для львов, среди которых, как считает князь-анархист, отсутствует конкуренция за пищу [1:стр.42] (а уж про массовые факты убийства потомства у львов [22] он и вовсе замалчивает); для горилл, которые вдруг оказались индивидуалистами [1:стр.50], и так далее.

Главная проблема здесь состоит в том, что Кропоткин борется с действительно бытовавшим у ранних дарвинистов пониманием борьбы за существование как индивидуалистической борьбы всех против всех [1:стр.23], но сам приходит к противоположному передёргиванию, где отношения в животном мире рассматриваются как повсеместно товарищеские и/или симбиотические, за исключением некоторых хищников [1:стр.68]. В реальности же существуют обе тенденции, и каждая из них может возобладать в какой-либо момент в зависимости от ситуации – для каких-то видов в большей, для каких-то в меньшей степени [24:стр.3]. И это если говорить только о внутривидовой борьбе, не говоря уже о межвидовой [23]. В этом плане хорошо помогут разобраться в вопросе ролики Дробышевского, например, его совместный стрим с иноагентом Кагарлицким на Рабкоре, посвященный проблеме взаимопомощи в животном мире [23].

Но князь-анархист не ограничивается попыткой расширения аргументации главного тезиса работы, т.к. продолжается и притягивание человеческих категорий к животным [1:стр.24]:

Впрочем, сообщества, не переходящие за пределы семьи, представляют для нас сравнительно малый интерес; тем более что известно много других сообществ, гораздо более общего характера, как, например, ассоциации, составляемые многими животными для охоты, для взаимной защиты, или же просто для наслаждения жизнью.

Это ещё один пример попытки поставить «телегу впереди лошади» – глупо отрицать наличие эмоций у животных, особенно высших, и взаимосвязь этих эмоций с их социальностью [25], но не менее глупо ставить на одну ступень значимости проблему безопасности и обеспечения пищей, т.е. удовлетворения базовых физиологических потребностей животных с «наслаждением жизнью», вовсе не обязательным для выживания. Снова Кропоткин от непонимания материалистического базиса впадает в пучину идеалистических суждений: такое наделение животных человеческими характеристиками встречается в одном старинном литературном жанре – волшебной сказке, но, напомню, мы читаем трактат, претендующий на научность!

Естественно, для Кропоткина рассмотрение сообществ муравьёв с личной инициативой необходимо не просто так, а для вывода собственной концепции происхождения человеческого общества и обоснования необходимости перехода к анархическому коммунизму. Необходимо отметить, что работа «Взаимопомощь» практически не содержит столь любимой Кропоткиным по другим произведениям полемики с марксистами, что может являться причиной её некритического восприятия с их стороны. Связано это с тем, что Кропоткину, очевидно, незнакома книга Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» [3:стр.44], либо он в принципе игнорирует творчество ближайшего соратника Маркса (т.к. он не упоминает о нём вовсе и в других изученных нами работах). Этот труд Энгельса в современном мире часто и справедливо ругают с научной точки зрения как содержащий устаревшие взгляды [26]. Однако критики отмечают, что он, несмотря на эти ошибки, указывает верное направление в рассмотрении ранней истории человечества [26]. Насколько такого же титула заслуживает обсуждаемая работа князя-анархиста, мы сейчас увидим. Например, согласно Кропоткину, человеку от природы присущ инстинкт взаимопомощи, который является основой нравственности [1:стр.9]:

Свести общительность животных к любви и симпатии — значит сузить её всеобщность и её значение, — точно так же, как людская этика, основанная на любви и личной симпатии, ведёт лишь к сужению понятия о нравственном чувстве в целом. Я вовсе не руковожусь любовью к хозяину данного дома, — которого я часто совершенно не знаю, — когда, увидав его дом в огне, я схватываю ведро с водой и бегу к его дому, хотя бы нисколько не боялся за свой: мною руководит более широкое, хотя и более неопределённое чувство, вернее — инстинкт общечеловеческой солидарности, т. е. круговой поруки между всеми людьми и общежительности.

Господствующее мнение современной науки заключается в том, что у человека нет инстинктов как таковых, т.е. биологически предопределённого автоматического поведения [27]. Более того, человек тем и отличается от многих животных, что его действия носят разумный характер, а вовсе не инстинктивный, в том числе благодаря высокоразвитому мозгу [28]. Однако здесь ключевая ошибка Кропоткина даже не в противоречии объективной истине – он наступает на хвост своей же теории анархо-коммунизма, т.к. из его рассуждений об инстинктивном поведении человека следует признание за людьми отсутствия свободы воли и природная предопределённость всех поступков. Таким образом, построенная на идее необходимости личной свободы концепция анархизма попала в ловушку отсутствия свободы воли у человека как таковой! Марксисты же следуют в понимании свободы воли трактовке Энгельса как «способности принимать решения со знанием дела», основанной на познанной необходимости окружающего мира и господстве человека над ним [29:стр.112], из чего выводят связь поступков человека с общественными условиями, а не только с природными предпосылками [30:стр.504]. Мы ещё раз убеждаемся в неспособности Кропоткина встать на полноценно материалистическую почву, которая у него подменяется механистическим рассмотрением человека как запрограммированного робота.

Читая далее, мы видим, что Кропоткин вполне признает эволюционные этапы развития человека из человекообразных обезьян [1:стр.73], однако делает вывод, что древнейшей формой организации человека было племя, а не близкородственная семейная группа [1:стр.72]. Современные данные по антропологии говорят об относительном разнообразии построенных на родственном принципе форм организации [31]. Интересующиеся темой могут послушать лекцию Дробышевского «Анатомия власти», где он приводит прямо противоположные свидетельства, сравнивая ранние сообщества гоминин с аналогичными группами у гиббонов [9]. От ранних гоминин Кропоткин практически сразу прыгает во времена неолита, где пытается делать выводы о взаимопомощи среди разных групп людей [1:стр.74]:

Самые размеры и распространённость этих куч кухонных отбросов доказывают, что в течение многих и многих поколений по берегам Дании основались сотни небольших племён или родов, которые, без всякого сомнения, жили так же мирно между собою, как живут теперь обитатели берегов Огненной Земли, которые также набрасывают теперь подобные же кучи раковин и всяких отбросов.

На основе наличия мусорных куч сделан вывод о повсеместном мире между людьми! Это заявление плохо соотносится даже с формальной логикой, а уж с данными по антропологии и подавно. Причём именно для культуры Эртебёлле, которая оставила в Дании эти самые описанные князем-анархистом кучи, достоверно известны случаи каннибализма, совершённого с целью пропитания, а не части какого-то ритуала [32:стр.107].

С более раннего периода также известно, что среди гейдельбергских людей, ранних сапиенсов и особенно неандертальцев повсеместно зафиксированы случаи убийств человека человеком, в частности для каннибализма [33]. Однако Кропоткин сам факт каннибализма списывает лишь на ритуальный характер [1:стр.91]:

Подобные же замечания можно бы было сделать и относительно людоедства. Если принять во внимание все факты, которые выяснились недавно во время рассуждений об этом вопросе в Парижском Антропологическом Обществе, а также многие случайные заметки, разбросанные в литературе о «дикарях», мы обязаны будем признать, что людоедство было вызвано настоятельною необходимостью; и что только под влиянием предрассудков и религии оно развилось до тех ужасных размеров, каких оно достигло на островах Фиджи или в Мексике.

Он развивает эту мысль и в тексте другой работы [2:стр.180]:

Первобытные люди не только не проповедовали презрения к человеческой жизни, а, напротив того, испытывали отвращение к убийству и кровопролитию. Пролить кровь — и не только кровь человека, но даже некоторых животных, например медведя, — считалось таким большим преступлением, что за каждую каплю пролитой крови виновный в этом должен был поплатиться соответственным количеством своей крови.

Факт, что примерно треть найденных останков неандертальцев, у которых оформленных религиозных представлений точно не было [34], имеет следы каннибализма, который явно происходил между отдельными семейными группами [35], Кропоткину неизвестен. Равно как и проигнорированы факты каннибализма, например, у жителей Папуа или некоторых африканцев, где поедание врага у некоторых племен считается знаком особой доблести и высокого статуса [36]. За подтверждениями многочисленных примеров каннибализма читатель может обратиться к лекциям Дробышевского, где даётся объяснение их разнообразных причин [35, 36]. Происхождение же семьи в современном смысле Кропоткин увязывает вовсе не с необходимостью оформления имущественных отношений, как Энгельс [37:стр.80], а в совершенно ином процессе [1:стр.77]:

Что же касается до семьи, то её первые зародыши появились в родовой организации. Женщина, которая была захвачена в плен во время войны с каким‑нибудь другим родом, и прежде принадлежала бы целому роду, в более поздний период удерживалась за собой тем, кто взял её в плен, при соблюдении известных обязательств по отношению к роду. Она могла быть помещена им в отдельной хижине после того, как она заплатила известного рода дань роду, и, таким образом, могла основать в пределах рода отдельную семью, появление которой, очевидно, открывало собой новую фазу цивилизации.

По Энгельсу же родовая организация являлась развитием семейной группы, где род состоял из нескольких уже выделившихся к тому моменту семей [37:стр.80], а не наоборот, как выводится здесь. Очень оригинально трактует Кропоткин и появление запретов на браки среди близких родственников [1:стр.78]:

Что же касается до последующего запрещения брачных отношений между братьями и сёстрами, то оно возникло, вероятно, не вследствие соображений о дурном влиянии кровного родства, каковые соображения едва ли вероятны, а скорее из стремления предупредить легко возникающую близость в слишком раннем возрасте. При тесном сожительстве в одном помещении подобное ограничение становилось положительно необходимым, и оно вполне согласно с предосторожностями, принимаемыми дикарями, чтобы отделять мужскую молодёжь в особый «длинный дом» под надзором воспитателей.

Князь, по-видимому, путает реалии современных ему дворянских семей, среди которых случаи инцеста были регулярными, с обществами действительно первобытных племен, хранящих в себе жесткие табу, наложенные многие поколения назад [26]. Кропоткин не понимает, что у первобытных людей слабо развито восприятие представителей других человеческих групп и родов за людей, что их мир ограничен ещё этими рамками, что и приводит к совершенно иной морали[36], чем та о которой говорит автор. У нас появляется необходимость различать внутригрупповую и межгрупповую мораль. Об этом также многократно повторяет Дробышевский в своих лекциях [35, 36].

Прерывистая история цивилизаций

От времён неолита необходимо перейти к рассмотрению уже цивилизационного подхода Кропоткина, который важен для нас прежде всего тем, что разъясняет позицию автора по вопросу о происхождении государств. И сразу стоит сказать, что, по его мнению, племена варваров, пришедшие на смену Римской империи, находились на первобытной родовой стадии развития и не имели даже общины [1:стр.78]:

В настоящее время известно, что первобытные семиты, гомеровские греки, доисторические римляне, германцы Тацита, древние кельты и славяне — все прошли через период родовой организации, очень близко сходной с родовой организацией австралийцев, краснокожих индейцев, эскимосов и других обитателей «пояса дикарей».

Сравнивать германцев времён Тацита, ахейцев Гомера и ранних славян с австралийцами в высшей степени некорректно, поскольку все эти племена, в отличие от австралийцев, находились на предгосударственной племенной фазе, а никак не родовой [39:стр.89]. Эти племена имели вождей, обладали уже довольно серьезной иерархией и имущественным расслоением [38:стр.66, 40:стр.68, 41:стр.52]. Но Кропоткин об этом почему-то забывает, причём он игнорирует даже упомянутых Тацита и Гомера в качестве источников информации. Словно не было в тексте Гомера царей Агамемнона, Одиссея или Приама [40:стр.46], словно не пишет Тацит о королях, вождях и дружинах германцев [38:стр.67], которые явно свидетельствуют о далеко не примитивном родовом строе этих племен, характерном для австралийцев, не знающих ни земледелия, ни скотоводства [39:стр.89]. Это уже не списать на отсутствие современных данных по этнографии, эти книги вне сомнений были известны Кропоткину как часть базового классического образования – это вновь избирательный подход к фактам с частичным их игнорированием.

Для чего же Кропоткину закрывать глаза на очевидные факты? Это имеет для него принципиальный характер, поскольку подчеркивает прерывистость цивилизаций как таковых [1:стр.101]:

Из тех периодов истории, которые изучены лучше других, мы можем уже набросать несколько картин жизни народных масс с целью показать, какую роль в течение этих периодов играла взаимная помощь. При этом, краткости ради, мы не обязаны непременно начинать с египетской или даже греческой и римской истории, потому что в действительности эволюция человечества не имела характера неразрывной цепи событий. Несколько раз случалось так, что цивилизация обрывалась в данной местности, у данной расы, и начиналась снова в ином месте, среди иных рас. Но каждое её новое возникновение начиналось всегда с того же родового быта, который мы видели сейчас у дикарей. Так что, если взять последнее возникновение нашей теперешней цивилизации — с того времени, когда она началась заново в первых столетиях нашей эры среди тех народов, которых римляне называли «варварами», — мы будем иметь полную гамму эволюции, начиная с родового быта и кончая учреждениями нашего времени.

По Кропоткину не существует непрерывной истории – развитие общества начинается с родового этапа, проходит стадию цивилизации через анархические городские коммуны, за которым следует государство, после чего всё разваливается из-за пагубного свойства государственности. В итоге, цивилизация погибает и откатывается до практически первобытно-общинного уровня [2:стр.234]. Для Кропоткина не стоит вопрос «социализм или варварство», у него есть схожий вопрос – «анархия или смерть». Анархии необходимо добиваться через взаимопомощь в кропоткинском понимании [2:стр.235]:

На развалинах Римской империи цивилизация возродилась среди кельтских, германских, славянских и скандинавских племён. Медленно вырабатывало первобытное племя свои учреждения, пока они не приняли формы сельской общины. На этой ступени они дожили до XII столетия. Тогда возникли республиканские вольные города, породившие тот славный расцвет человеческого ума, о котором свидетельствуют нам памятники архитектуры, широкое развитие искусств и открытия, положившие основание нашему естествознанию. Но затем, в XVI в., явилось на сцену государство и… неужели опять смерть? Да, смерть или возрождение! Смерть, если мы не сумеем перестроить общество на свободном, противогосударственном фундаменте. Одно из двух. Или государство раздавит личность и местную жизнь, завладеет всеми областями человеческой деятельности, принесёт с собою войны и внутреннюю борьбу из‑заобладаниявластью, поверхностные революции, лишь сменяющие тиранов, и, как неизбежный конец, — смерть! Или государство должно быть разрушено, и в таком случае новая жизнь возникнет в тысяче и тысяче центров — на почве энергической, личной и групповой инициативы, на почве вольного соглашения. Выбирайте сами!

Начнём с того, что князь-анархист никоим образом не пытается доказать, что в приведённых им в тексте примерах (Древний Египет, Междуречье, античные Греция и Рим [2:стр.235]) цивилизация в принципе угасала. Почему, например, громадные политические катастрофы, сопровождавшие переходные периоды между Царствами в Древнем Египте, где происходило дробление страны до уровня независимых номов [42:стр.199], не считаются прекращением цивилизации? Каким образом прекратилась греческая цивилизация, культура которой бережно оберегалась весь период римского владычества, а после и вовсе, в христианизированном виде, стала доминирующей в Византийской империи [43:стр.8]? Сам по себе такой подход Кропоткина полностью отрицает исторический материализм. Этот базовый марксистский метод не приемлет прямолинейного видения истории, обнаруженного нами в теории анархо-коммунизма. Он подразумевает взгляд на исторический процесс как на развитие по спирали, повторяющей схожие этапы, но на более высокой материальной базе [44:стр.229]. Получается, что князь-анархист подспудно, сам не понимая того, отрицает общественный прогресс и частично взывает к воссозданию примитивных форм, а не к конструированию более совершенных и пригодных на новом этапе.

По предыдущим цитатам заметно, что Кропоткин выделяет несколько основных этапов исторического процесса [2:стр.234]:

История не представляет одной непрерывной линии развития. По временам развитие останавливалось в одной части света, а затем возобновлялось в другой. Египет, Азия, берега Средиземного моря, Центральная Европа поочередно пребывали очагами исторического развития. И каждый раз развитие начиналось с первобытного племени; затем оно переходило к сельской общине; затем наступал период вольных городов и, наконец, период государства, во время которого развитие продолжалось некоторое время, но затем вскоре замирало.

Историю современного мира как цивилизации Кропоткин начинает рассматривать со времен падения Западной Римской империи в ходе великого переселения народов [2:стр.178]. При этом сам факт падения Рима объясняется моральным разложением государства как такового [2:стр.178] – а самым отвратительным наследием этой империи Кропоткин считает римское право [2:стр.188], которое закрепощает умы современного общества. Князь-анархист противопоставляет ему «обычное право» [2:стр.190], под которым понимаются средневековые «варварские правды» многих европейских народов. И снова невдомёк Кропоткину, что эти самые юридические кодексы основывались на предшествовавших им римских законах [38:стр.81], которые были адаптированы под реалии варварских обществ того времени.

Особенно оригинальна в трактовке Петра Алексеевича причина великого переселения народов – дело вовсе не в сложной цепочке политических событий на другом конце Евразии [45], а в новой географической теории Кропоткина, которую он не преминул вставить в политический текст [2:стр.183]:

В первые века нашего летоисчисления среди племён и союзов племён, населявших Среднюю и Северную Азию, произошло громадное передвижение. Целые потоки народов, теснимые более или менее образованными соседями, шли с азиатских плоскогорий — откуда их гнало, вероятно, быстрое высыхание рек и озёр, — устремляясь в равнины на запад, в Европу, тесня друг друга, смешиваясь и переплетаясь друг с другом в их распространении к западу.

В другой работе Кропоткин поясняет, что под этим быстрым высыханием он подразумевает высыхание Сарматского моря [1:стр.101], которое находилось на огромной территории и чьими составными частями были Чёрное, Каспийское и Аральское моря. Проблема состоит лишь в том, что последний вариант моря на этой территории, носивший название Апшеронского моря, исчез около миллиона лет назад [46], задолго до первых намёков на человеческие цивилизации и даже до появления современного человека. Первое же серьёзное уменьшение этого водоёма, на территориях, интересующих Кропоткина, и вовсе датируется 10 миллионами лет назад [46], т.е. даже до существования австралопитеков. Но эта неподтвердившаяся собственная гипотеза об исчезновении моря является для Кропоткина отправной точкой и причиной любви к «обычному праву» – высыхание древних водоёмов и переселение народов становится у него причиной появления крестьянской общины. Она у князя-анархиста является не пережитком древнейших родовых форм отношений, как считают историки [38:стр.68], а уже довольно современным способом организации общества [2:стр.183]:

Во время этих передвижений, когда столько племён, различных по происхождению и по языку, смешивались между собою, первобытный племенной быт, который существовал тогда у большинства диких туземцев Европы, неизбежно должен был распасться. Первобытный племенной союз был основан на общности происхождения, на поклонении общим предкам. Но какая же могла быть общность происхождения между группами, образовавшимися в хаосе переселений, в войнах между различными племенами, причём среди некоторых племён кое‑где зарождалась уже патриархальная семья, образовавшаяся благодаря захвату несколькими лицами женщин, отнятых или похищенных у соседних племён? Старые связи были порваны, и, чтобы избегнуть совершенной гибели (участь, которая в действительности и постигла многие племена, с того времени совершенно исчезнувшие для истории), приходилось создавать новые связи. И они возникли. Их нашли в общинном владении землёй, т. е. в той области, на которой каждое племя наконец осело.

Т.е. по Кропоткину до переселения народов в Европе не было ни патриархальной семьи (женщин начали друг у друга красть в процессе переселения, судя по всему), ни крестьянских общин, и вообще люди находились в первобытном состоянии. Всё написанное – одно большое заблуждение, которое никак не сходится с данными современной археологии [38:стр.66]. Исследователями доказано, на примере почти параллельной великому переселению народов вендельской эпохи, наличие уже существенного имущественного расслоения между семьями германских народов [38:стр.85, 38:стр.91]. В более ранний период, описанный тем самым Тацитом, предки этих же германцев уже обнаруживают у себя наличие как общины, так и патриархальной семьи [38:стр.66].

Дальнейшее течение исторического процесса в Европе, по Кропоткину, готовит нам новый сюрприз. После веков развития этих общин создались огромные королевства [2:стр.191], находившиеся на разных этапах становления феодализма. В этот момент «вольный варварский дух» жителей вновь возобладал [2:стр.192], и по всей Европе прокатилась победоносная революционная война, завершившаяся созданием средневековых вольных городов, которые были основаны на анархическом принципе [2:стр.194]:

В течение одного столетия это движение распространилось (нужно заметить, путём подражания) с замечательным единодушием по всей Европе. Оно охватило Шотландию, Францию, Нидерланды, Скандинавию, Германию, Италию, Испанию, Польшу и Россию. И когда мы сравниваем теперь хартии и внутреннее устройство вольных городов — французских, английских, шотландских, нидерландских, скандинавских, германских, богемских, русских, швейцарских, итальянских или испанских, — нас поражает почти буквальное сходство этих хартий и республик, выросших под сенью такого рода общественных договоров. Какой знаменательный урок всем поклонникам Рима и гегельянцам, которые не могут себе представить другого способа достигнуть однообразия учреждений, кроме рабства перед законом! От Атлантического океана до среднего течения Волги и от Норвегии до Сицилии вся Европа была покрыта подобными же вольными городами, из которых одни, как Флоренция, Венеция, Нюрнберг или Новгород, сделались многолюдными центрами, другие же оставались небольшими городами, состоявшими всего из сотни, иногда даже двадцати семейств; причём они всё‑таки считались равными в глазах других, более цветущих городов.

Кропоткин отказывается понимать, что некоторые города получили самоуправление не на пустом месте, а на основе древних организационных форм типа веча или тинга [47], которые упоминаются у всё того же Тацита. Естественно, что явления, растущие из общего корня, будут иметь общие черты. Однако князь-анархист вновь идеализирует коммунальное движение и умалчивает, что города требовали вовсе не установления свободы, равенства, братства или чего-то подобного, а права выступать в роли коллективного феодала на своей подконтрольной территории, т.е. пытались встроиться в существовавшую систему правовых отношений [38:стр.185], а не сломать её и построить анархический уклад. Кропоткин считает, что тогдашнему европейцу было органически чуждо римское право, которое коварно пытались привить ему церковь с феодалами [2:стр.208]:

Европеец XII столетия был, по существу, федералистом. Он стоял за свободный почин, за свободное соглашение, за добровольный союз и видел в собственной личности исходный пункт общества. Он не искал спасения в повиновении, не ждал пришествия спасителя общества. Понятие христианской или римской дисциплины было ему совершенно чуждо. Но под влиянием, с одной стороны, христианской церкви, всегда стремившейся к господству, всегда старавшейся наложить свою власть на души, и в особенности на труд верующих, а с другой — под влиянием римского права, которое уже начиная с XII в. проникало ко дворам сильных баронов, королей и пап и скоро сделалось любимым предметом изучения в университетах, — под влиянием этих двух так хорошо отвечающих друг другу, хотя и яро враждовавших вначале учений умы людей постепенно развращались, по мере того как поп и юрист приобретали всё больше и больше влияния. Человек начинал любить власть. Если в городе происходило восстание низших ремёсел, он звал к себе на помощь какого‑нибудь спасителя: выбирал диктатора или городского царька и наделял его неограниченной властью для уничтожения противной партии. И диктатор пользовался ею со всей утончённой жестокостью, заимствованной от церкви и от восточных деспотий.

Пётр Алексеевич уверен, что те самые варвары, которые построили свои королевства на римском наследии, почему-то не впитали в себя идеи Рима. И при этом он страшно переоценивает дисциплину самого Рима, структуру которого с многочисленными комициями [48:стр.138] и клиентскими отношениями [48:стр.91] не знает. Мы находим у Кропоткина совершенно извращенное понимание реалий городской феодальной корпорации, где в реальности со временем всё больше и больше ставились во главу угла преимущества именно корпорации, куда относились отдельные торгово-ремесленные семьи [38:стр.194], а не всей коммуны. Кропоткин пытается распространить эти принципы на всё общество города, который на деле лишь по отношению к внешней среде выступал в виде единой корпорации [38:стр.188].

Доходит до того, что князь-анархист объявляет, что торговля наиболее необходимыми ресурсами для города велась исключительно общественным, а не частным образом – приводя в пример Великий Новгород [49:стр.53]. Однако это вновь совершенно не бьётся с параллельным этим событиям появлением городского олигархата в лице нескольких крупнейших семей, которые совершали именно частную торговлю на городских территориях [38:стр.194]. Это было известным научным фактом и во времена Кропоткина, причём именно на примере Новгорода [50:стр.184]. Кропоткин не знает, что войны между отдельными семьями в городах были следствием различий их экономических интересов [38:стр.305], и списывает эту вражду на тлетворное влияние плохих феодалов [2:стр.204]:

И за то же бароны отомстили горожанам, которых они и презирали, и ненавидели как «чёрный народ». Они начали заливать кровью улицы городов из‑за вражды и мести между своими дворянскими родами, которые не отдавали, конечно, своих раздоров на суд презираемых ими общинных судей и городских синдиков, а предпочитали разрешать их на улицах, с оружием в руках, натравливая одну часть горожан на другую. Кроме того, дворяне стали развращать горожан своею расточительностью, своими интригами, своей роскошной жизнью, своим образованием, полученным при королевских или епископских дворах. Они втягивали граждан в свои бесконечные ссоры. И граждане, в конце концов, начали подражать дворянам; они сделались в свою очередь господами и стали обогащаться внешней торговлей и за счёт труда крепостных, живших в деревнях вне городских стен.

Семьи Медичи, Альбицци, Висконти, Гонзага, литературные Монтекки и Капулетти, и нелитературные фракции гвельфов и гибеллинов резали друг друга и своих конкурентов на севере Италии сами [38:стр.312]. Это было следствием нарождающегося там капитализма [38:стр.309] и появления у этих семей громадных финансовых возможностей [38:стр.310], а отнюдь не дурным влиянием феодалов.

Другой причиной падения вольных городов Кропоткин считает деревню [2:стр.203], в которой не провели к тому времени освобождения от крепостного права. Именно деревня, по Кропоткину, дала возможность королям установить над вольными городами государственный строй [2:стр.205]:

Но местом возникновения королевской власти никогда не были вольные города с их шумным вечем, с их Тарпейской скалой или рекой для тиранов; эта власть всегда зарождалась в провинции, в деревнях. Во Франции, после нескольких неудачных попыток основаться в Реймсе или Лионе, будущие короли избрали для этого Париж, который был собранием деревень и маленьких городков, окружённых богатыми деревнями, но где не было вольного вечевого города.

Вот так, крупнейший на тот момент город Европы – Париж – стал у князя-анархиста «собранием деревень», поскольку во Франции королевская власть никуда из него не девалась и полноценных прав вольного города он не получал. Трактовка фактов вновь вольна и подгоняется под нужный Кропоткину результат, если даже противоречит реальности. В Париже сосуществовали королевский и купеческий прево, которые вместе и в борьбе друг с другом осуществляли городское самоуправление [38:стр.188]. И снова мы возвращаемся к вопросу целеполагания – зачем это Кропоткину? Он ставит перед собой задачу показать, что эти вольные города – тот самый случай, когда «раньше было лучше». Кропоткин уверен, что вольные города и только они стали источниками ключевых изобретений Средневековья, которые позволили человечеству на долгие годы шагнуть дальше [2:стр.201]:

Вы, может быть, подумаете о нашей современной цивилизации, успехами которой мы так гордимся. Но она, во всех своих проявлениях, есть лишь дитя той цивилизации, которая выросла среди вольных средневековых городов. Все великие открытия, создавшие современную науку, — как компас, часы, печатный станок, открытие новых частей света, порох, закон тяготения, закон атмосферного давления, развитием которого явилась паровая машина, основания химии, научный метод, указанный Роджером Бэконом и прилагавшийся в итальянских университетах, — что всё это, как не наследие вольных городов и той цивилизации, которая развилась в них под охраной общинных вольностей?

И вновь у нас пример вранья на вранье. Компас, порох, книгопечатание и механические часы были впервые изобретены в Китае, причём первые три из них составляют основу «Четырёх великих изобретений», т.е. общепризнанного величайшего вклада Китая в мировую технологию, и являются национальной гордостью этой страны [51]. Развитие химии как практической науки — это заслуга арабского Халифата (даже само слово «химия» заимствовано из арабского языка, о чем говорит первый вариант именования этой науки как «алхимия») [52]. Торричелли, разработавший теорию атмосферного давления, работал уже в феодальной, а не республиканской Флоренции, и тем более Ньютон, который жил в эпоху реставрации династии Стюартов после английской революции. Открытие Америки и других частей света происходило не спонтанно и не на коммунальные средства, а через организованные королевской властью экспедиции — например, Христофор Колумб отправился в своё плавание на средства королевы Изабеллы Кастильской [53].

Кропоткин сохраняет свою предвзятость и на почве достижений культуры, которая, по его словам, меркнет перед искусством более поздних эпох [2:стр.200]:

Вся современная промышленность ведёт своё начало от этих городов. В течение трёх столетий ремёсла и искусства достигли в них такого совершенства, что наш век превзошёл их разве только в быстроте производства, редко — в качестве и почти никогда в художественности изделий. Несмотря на все наши усилия оживить искусство, разве мы можем сравняться в живописи по красоте с Рафаэлем? По силе и смелости — с Микеланджело? В науке и искусстве — с Леонардо да Винчи? В поэзии и красоте языка — с Данте? Или в архитектуре — с творцами соборов в Лионе, Реймсе, Кёльне, Пизе, Флоренции, которых «строителями», по прекрасному выражению Виктора Гюго, «был сам народ»? И где же найти такие сокровища красоты, как во Флоренции и Венеции, как ратуши в Бремене и Праге, как башни Нюрнберга и Пизы и т. д. до бесконечности? Все эти памятники искусства — творения того периода вольных городов.

Рафаэль и Микеланджело работали для римских пап, столь ненавидимых Кропоткиным [54:стр.178]. Леонардо обслуживал миланских герцогов и французского короля [54:стр.177]. Кёльн – город-архиепископство, где власть принадлежала изначально церковному князю и для него строились соборы [55]. Реймс – город коронации французских королей, где собор нужен для проведения этого действа, на которое не скупились [56]. Прага – столица императора Священной Римской империи Карла IV Люксембурга, которая преимущественно обязана своими историческими красотами именно ему [57]. Продолжать можно долго; вместо этого нужно ещё отметить субъективность оценки Кропоткина — иначе чем вкусовщиной невозможно объяснить принцип, по которому готика и искусство Возрождения вдруг оказались более «художественными» и «совершенными», чем классицизм или современный князю-анархисту модерн. Все эти ухищрения нужны лишь для того, чтобы сказать о большей прогрессивности этого искусства, т.к. оно якобы делалось по частной инициативе жителей свободного города. Сравните этот подход с либеральным пониманием советского «тоталитарного» искусства и его сопоставления с буржуазным — отличия тут только в выбранном для рассмотрения периоде, но не в принципе. К слову, аналогичную избирательность к искусству можно встретить и у группы «Шторм1917», но там более прогрессивными и шедевральными признаются древние эпохи Шумера и Египта, а объяснение даётся с соусом из френологических теорий [60], чем, как мы теперь знаем, не брезговал и князь-анархист.

По Кропоткину историческая эпоха вольных городов дала задел, благодаря которому новые «варвары» (т.е. феодалы [2:стр.203]), окончательно восторжествовавшие в XVI веке и построившие государства в Европе, вообще дожили до эпохи Великой французской революции [2:стр.215]. Я не оговорился – для Кропоткина рубеж XVI века чрезвычайно важен и именно от него он отсчитывает срок существования современной ему фазы цивилизации [2:стр.176]:

А между тем такое смешение двух совершенно разных понятий — «государство» и «общество» — идёт вразрез со всеми приобретениями, сделанными в области истории в течение последних пятидесяти лет; это значит забывать, что люди жили обществами многие тысячи лет, прежде чем создались государства, и что среди современных европейских народностей государство есть явление недавнего происхождения, развившееся лишь с XVI столетия, причём самыми блестящими эпохами в жизни человечества были именно те, когда местные вольности и местная жизнь ещё не были задавлены государством и когда массы людей жили в общинах и вольных городах.

На просторах интернета некоторые читатели могли встречать споры о прогрессивности, например, Речи Посполитой XVI века по сравнению с русским абсолютизмом. Здесь мы наблюдаем полное созвучие с текстом князя-анархиста. Любые формы демократических институтов абсолютизируются Кропоткиным, – будь то античные, лишившие прав рабов, будь то средневековые, лишившие прав крепостных [2:стр.203], и признаются им как однозначно более прогрессивные по сравнению с централизмом. Мы же должны понимать, что в ту историческую эпоху нарождающегося капитализма, напротив, более прогрессивным было преодоление местечковости и оформление национальных государств с централизованной властью, что и обеспечило им победу над рыхлыми средневековыми образованиями [54:стр.28].

Следующей важной исторической вехой для Кропоткина представляется период Французской революции, благодаря появлению мыслителей-предтеч анархизма и деятельности городских коммун, которые также являются для князя-анархиста крайне уважаемыми учреждениями [2:стр.226]. Якобинцев же и их стремления, по меткому выражению Г.В. Плеханова, «Кропоткин ненавидит ... ещё больше, чем ненавидела их наша любезная императрица Екатерина II» [58]. Ненавидит за то, что они действовали от имени государства. И именно от якобинцев через Бабёфа Кропоткин выводит преемственность идей для социал-демократов и коммунистов-государственников [2:стр.71]. Отношение Петра Алексеевича к ним требует отдельного детального рассмотрения.

Промежуточные выводы

Насладившись примерами тенденциозных подборок для индуктивного метода, мы видим перед собой полноценную картину произведения, написанного в позитивистском ключе. Постоянная игра с фактами, подбор информации и её трактовки под необходимый ответ, замалчивание неудобной истины, отсутствие попыток всестороннего рассмотрения вопроса – вот настоящие спутники и помощники Кропоткина при написании этой работы. На этой основе он строит своё дальнейшее, пропитанное метафизическим духом понимание нравственности, текущих проблем человечества и образа будущего. Обо всём этом мы поговорим в следующих частях.

Резюмируя, задайте себе вопрос: стоит ли читать книги, состоящие практически целиком из недостоверной и тенденциозной информации, чтобы, как Реми Майснер [59], получить оттуда единственную светлую и полезную мысль, что люди, оказывается, могут помогать друг другу, и им это было свойственно ещё в доисторические времена? Мы уверены, что это «открытие» человек способен совершить, изучая действительно полезную научную, художественную или марксистскую литературу или даже просто наблюдая за окружающей действительностью. Экономьте своё время и не разменивайте его, самое драгоценное в человеческой жизни, на подобный сборник анархических легенд и мифов – в мире есть слишком много хороших книг, которые стоит прочесть.

Ennyn Dantiras. 2026

Литература

1. Кропоткин, П.А., Взаимопомощь как фактор эволюции, – М., Самообразование, 2007. – 240 с. (ссылка на текст);
2. Кропоткин, П.А., Анархия (под ред. С.А. Нечаева), – М., АСТ, 2021. – 352 с.;
3. Ударцев, С.Ф., Кропоткин, – М., Юридическая литература, 1989. – 144 с.;
4. Eddy, B., Struggle or mutual aid: Jane Addams, Petr Kropotkin, and the progressive encounter with social darwinism // The Pluralist, 2010., Т. 5, № 1, – С. 21-43.;
5. Рябов, П.В., Петр Кропоткин: "научный анархический коммунизм" (ссылка) // Центр Архэ. 2017;
6. Стариков, Г., Кропоткин: Анархия, Дарвин, эгоизм / Взаимопомощь как фактор эволюции (ссылка) // СМЫСЛ.doc. 2024;
7. Ильенков: Теория личности и Тайна идеального (ссылка) // Рабкор. 2022;
8. Ward, A., Webster, M., Sociality: the behaviour of group-living animals. – Berlin, Germany : Springer, 2016. – 286 с. (ссылка);
9. Дробышевский, С.В., Анатомия власти (ссылка) // Auditoria, 2025;
10. Makuya, L., Schradin, C., Costs and benefits of solitary living in mammals // Journal of Zoology., 2024., Т. 323, № 1. – С. 9-18. (ссылка);
11. Quenette, P.Y., Ferron, J., Sirois, L., Group foraging in snowshoe hares (Lepus americanus): Aggregation or social group? // Behavioural Processes., 1997., Т. 41., №1. – С. 29-37.;
12. Rödel, H.G., et al., Infanticide and maternal offspring defence in European rabbits under natural breeding conditions // Ethology., 2008., Т. 114., №1. – С. 22-31.;
13. Speight, H., Rabbit Pest in Australia // The National review., 1890., Т. 15., № 90. – С. 862-864.;
14. McLeod, S.R., Saunders, G., The European rabbit: Australia’s worst mammalian invader // Invasion Biology and Ecological Theory: Insights from a Continent in Transformation. – 2014. – С. 429.;
15. Dadzie, F.A., et al., Agricultural soil degradation in Australia // Impact of Agriculture on Soil Degradation I: Perspectives From Africa, Asia, America and Oceania., Cham : Springer International Publishing, 2023. – С. 49-68.;
16. Кропоткин, П.А., Этика: Избранные труды, – М.: Политиздат, 1991. – 496 с.;
17. Марксистская этика (под ред. А.И. Титаренко), – М.: Политиздат, 1980. – 352 с.;
18. Peeters, C., Ito F., Colony dispersal and the evolution of queen morphology in social Hymenoptera // Annual review of entomology., 2001., Т. 46., №1. – С. 601-630. (ссылка);
19. Утопический социализм в России: Хрестоматия (под ред. А.И. Володина), – М.: Политиздат, 1985. – 590 с.;
20. Champer, J., Schlenoff, D., Battles between ants (Hymenoptera: Formicidae): a review // Journal of Insect Science., 2024., Т. 24., №3. – С. 25. (ссылка);
21. Regnier, F.E., Wilson, E.O., Chemical communication and "propaganda" in slave-maker ants // Science., 1971., Т. 172., №3980. – С. 267-269.;
22. Packer, C., Infanticide is no fallacy // American Anthropologist., 2000., Т.102., №4. – С. 829-831. (ссылка);
23. Дробышевский, С.В., Кагарлицкий, Б.Ю., Взаимопомощь как фактор эволюции (ссылка) // Рабкор, 2022;
24. Gadagkar, R., Survival strategies: cooperation and conflict in animal societies. – Hyderabad, Harvard University Press, 2001. – 208 с. (ссылка);
25. Balcombe, J., Animal pleasure and its moral significance // Applied animal behaviour science., 2009., Т. 118., № 3-4. – С. 208-216. (ссылка);
26. Эрдынеев, А.Э., Антрополого-правовой обзор работы Фридриха Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» // Вестник Бурятского государственного университета. Философия., 2015., №2. – С. 143-148. (ссылка);
27. Rodgers, D.M., Instinct and the Origins of Mind and Behavior. – New York, Oxford Academic, 2016.;
28. Cantlon, J.F., Piantadosi, S.T., Uniquely human intelligence arose from expanded information capacity // Nature Reviews Psychology., 2024., Т. 3., №4. – С. 275-293.;
29. Энгельс, Ф. Анти-Дюринг, – М.: Политиздат, 1988. – 482 с.;
30. Философия марксизма и неопозитивизм: Вопросы критики современного позитивизма (под ред. Т.И. Ойзермана), – М., Издательство Московского Университета, 1963. – 544 с.;
31. Al-Imam, A., Methods of Studying the Social Structure of Early Hominins: A Mini Review // Int J Anat Appl Physiol., 2017., Т. 3., №2. – С. 69-73. (ссылка);
32. Головнёв, А.В., Антропология движения (Древности Северной Евразии), – Екатеринбург: Волот, 2009. – 496 с.;
33. Yustos, M., de los Terreros, J.Y.S., Cannibalism in the Neanderthal world: An exhaustive revision // Journal of taphonomy., 2015., Т. 13., №1. – С. 33-52. (ссылка);
34. Дробышевский, С.В., Религия каменного века (ссылка) // НаукаPRO, 2021;
35. Дробышевский, С.В., Каннибализм у древних: зачем мы ели себе подобных (ссылка) // НаучДок, 2022;
36. Дробышевский, С.В., Каннибализм в каменном веке (ссылка) // НаукаPRO, 2018;
37. Энгельс, Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства, – М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1937. – 248 с.;
38. История Средних веков (под ред. С.Д. Сказкина), Т. 1, – М., Высшая школа, 1977. – 472 с.;
39. Элькин, А., Коренное население Австралии, – М.: Издательство иностранной литературы, 1952. – 248 с.;
40. Андреев, Ю.В., Раннегреческий полис (гомеровский период), – Л.: Издательство Ленинградского университета, 1976. – 144 с.;
41. Кембриджская история Древнего мира (под ред. Ф.-У. Уолбэнка), Т. VII, кн. 2, – М., Ладомир, 2015. – 968 с.;
42. The Cambridge Ancient History (edited by I.E.S. Edwards), V. I, p. 2, – Cambridge University Press, 1971. – 1004 с.;
43. История Византии (под ред. С.Д. Сказкина), Т. 1, – М., Наука, 1967. – 524 с.;
44. Диалектический и исторический материализм. Ч.1 – Диалектический материализм. (под ред. М. Митина), - М., Рабочий путь, 2018. – 480 с.;
45. Буданова, В.П., Великое переселение народов: исторический опыт миграций переходной эпохи // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология., 2019., №2-2. – С. 180-196. (ссылка);
46. Гаврилова, А.А., Кузнецов, А.Б., Оценка изотопного состава стронция в водосборном бассейне Каспийского моря // Труды Кольского научного центра РАН., 2019., Т. 10., № 6 (1). – С. 64-70. (ссылка);
47. Мисаревич, Н.В., Теоретические и правовые основы местного управления в период средневековья (X-XV века) // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия D. Экономические и юридические науки., 2012., №. 5. – С. 118-124. (ссылка);
48. Ковалев, С.И., История Рима, – СПб., Полигон, 2002. – 864 с.;
49. Кропоткин, П.А., Хлеб и Воля, – СПб., Свое издательство, 2013 – 328 с. (ссылка на текст);
50. Любавский, М.К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века, - М., Издание Сабашниковых, 1918. - 306 с.;
51. Qin, Y., Various" Four Great Inventions" of China // Authorea Preprints. – 2024. (ссылка);
52. Al-Hassan, A.Y., Transfer of Islamic science to the west // Manchester: Foundation for Science Technology and Civilisation. – 2006. (ссылка);
53. Handlin, L., Discovering Columbus // The American Scholar., 1993., Т. 62., №1. – С. 81-95.;
54. История Средних веков (под ред. С.Д. Сказкина), Т. 2, – М., Высшая школа, 1977. – 336 с.;
55. Stehkämper, H., Konrad von Hochstaden, Erzbisdiof von Köln (1238–1261) // Jahrbuch des Kölnischen Geschichtsvereins., 1962., Т. 36., №1. – С. 95-116.;
56. Lasteyrie, R., La cathédrale de Reims // Journal des Savants., 1917., Т. 15., №3. – С. 97-111. (ссылка);
57. Schmidt, H.J., The Imperial Dynasty of Luxemburg, the Emperors, and the Mendicant Orders in the Fourteenth Century // Religious and Laity in Western Europe, 1000-1400., Brepols Online, 2007. – С. 147-166.;
58. Плеханов, Г.В., Анархизм и социализм, (ссылка) // Сочинения. Т.4. 1923.;
59. Ответы на вопросы. Июнь 2023. (ссылка) (таймкод: 3:17:50) // Реми Майснер. 2023.;
60. Ложь буржуазной историографии. Часть 2 - Происхождение человека (ссылка) // Шторм. 2026.