90)
- Дело сделано. - Марку с чувством выполненного долга валился на конспиративную квартиру. - Теперь в душ, перекусить и отоспаться.
После операции ловли на живца Шакалёнку пришлось битых два часа "заметать следы" и отрываться от слежки. Ведь его могли и "спалить", то есть его лицо могло засветиться в том дворике, где оперативники Селина взяли под наблюдение "топтунов". Грамотно и профессионально, Марку даже позавидовал той организованности, что продемонстрировало родное Управление. Конечно, ему хотелось самому всё выяснить, но лучше такими мероприятиями на своей территории пусть занимаются государственные структуры. На этом поле он не воин. Пока придётся ждать известий от Селина.
- Наша служба и опасна и труднаааа... - негромко распевал он в душе. - Кстати. Надо связаться с тем капитаном...
При последней встрече Селин передал Марку контакты штабс-капитана Черненко. Того самого, которого встретил во сне в Санкт-Петербурге1913 года. странный, всё-таки, сон. Даже не сам сон, а то время, в котором они встретились. Шакаленок прошерстил все доступные источники с описанием событий тех времён. Даже с историками пообщался. Но так и не сделал выводов относительно пребывания там. Хотя одна версия крутилась в голове, но как её проверить? Тем более речь шла о особах монаршей крови. С одной стороны про них есть все подробности жизни. А с другой - эти особы не склонны были озвучивать всё о себе. Да и не было в те времена социальных сетей. Доступны только воспоминания современников и многотомные труды историков.
Ужин был скромным и вскоре Марку лежал под одеялом, прокручивая в голове моменты сегодняшнего дня...
... Раннее утро 18 октября 1913 года. Марку стоял возле тумбы с афишами где и была эта дата. Он находилась у решётки Александровского сада, недалеко от главных ворот Зимнего дворца. В воздухе висел холодный туман с Невы, смешанный с запахом мокрого гранита и конского навоза. Народу собралось немного: несколько любопытных гуляющих, городовые, расчищавшие пространство, да пафосные иностранцы с фотоаппаратами.
Шакалёнок замер, стараясь слиться с чугунной решёткой. Он знал, что видит то, что в его времени было лишь пожелтевшими фотографиями и кадрами хронико-документального кино. Но здесь это было живо. Гигантская арка ворот, золотые детали на решётке, массивные фонари. Всё дышало незыблемой, вечной мощью.
Ворота распахнулись беззвучно, с отлаженной чопорностью.
Первыми выехали верхами офицеры Собственного Его Императорского Величества Конвоя в черкесках и белых папахах. Лошади - идеальные, горячие, но послушные. Затем показалась первая карета - тёмно-вишнёвая, с золотыми императорскими орлами на дверцах. За стеклом мелькнуло бледное, сосредоточенное лицо с аккуратной бородкой и усами.
Марку, видевший десятки портретов и прочитавший тонны аналитических отчётов о слабости последнего императора, затаил дыхание. Тот, кто ехал в карете, не выглядел слабым. Он выглядел усталым, но невероятно собранным. В его прямой спине и неподвижном взгляде, устремлённом куда-то вперёд, сквозь толпу, читалась не привычка к власти, а её тяжёлая, каменная ноша. Он не знает, что через четыре года всё рухнет. Но он чувствует тяжесть. Как атлант.
Следующая карета. В ней императрица Александра Фёдоровна. Суровое, некрасивое, но полное неземного напряжения лицо. Она что-то говорила сидевшей рядом девочке в белом платье (Анастасии? Ольге?), но её взгляд был отрешённым, устремлённым внутрь себя. Женщина, которая живёт в мире своих страхов, мистики и болезни сына. Только теперь Марку понял, почему возле этой семьи появился такой аферист, как Распутин.
Потом ещё кареты, со свитой. Белые, одутловатые лица великих княжен. Чопорные фигуры фрейлин. Всё это проплывало в мутном осеннем свете как призрачный кортеж из другого мира. Никакой помпы, никаких толп, восторженно кричащих «ура!». Тихо, чинно, почти буднично. Так, будто это не выезд монархов величайшей империи, а отлаженный ритуал, повторяющийся тысячу раз.
И тут Марку пронзила ледяная мысль. Он смотрел не на символы власти. Он смотрел на семью. На людей. Людей, которые через несколько лет будут расстреляны в подвале. Которые станут иконами, мифами, разменной монетой в идеологических войнах. А здесь они были просто людьми - уставшими, озабоченными, запертыми в золотую клетку протокола.
Именно в этот момент его профессиональный взгляд, отвлечённый от исторической драмы, уловил движение в толпе. Не в кортеже, а в тени колоннады Главного штаба. Человек в длинном пальто и котелке, с фотоаппаратом «Кодак» на груди. И он не снимал царя. Он снимал… его, Шакалёнка?
Человек был слишком сосредоточен, слишком статичен в своей наблюдательной позе. И в момент, когда последняя карета скрылась за аркой Главного штаба, направляясь, вероятно, к вокзалу для поездки в Царское Село, этот человек резко, по-военному чётко, повернулся и растворился в проходе между колоннами...