92)
- Вы ничего не понимаете!!! Он талантливый... Нет, он гениальный писатель!!!
- Кто? Этот ваш Леонид Андреев? Полная посредственность!!! Что он написал выдающегося? Что может рядовой читатель назвать из его трёхсот произведений? Ни-че-го! Ничегошеньки!
- Андреев это одно из самых интереснейших явлений в современной русской литературе. За последние двадцать лет крупных писателей было мало, а те, кто были, они ориентированы на узкую аудиторию. Вон тот же Чехов, ну который подписывается "Чехонте", так и не стал "народным". Его читает ограниченный круг людей. А Леонида знают все в Санкт-Петербурге!!! Он продолжает традиции русского гуманизма, только в нетрадиционной форме - с помощью восточной мудрости, а не ортодоксальной христианской догматики. Он истинный либерал!!!
- Вот именно!!! Либерал!!! Уж лучше Горького читать!!! Правда он зазнался. Слишком большие гонорары за свои книги берёт у издателей.
Марку сидел за столиков в таверне на Лиговке и слушал яростную перебранку молодых студентов за соседним столиком. Он не знал, кто такие эти Андреев и Горький, но в его бытность молодым человеком точно также спорили о древнем Викторе Пелевине и новомодном Эдуарде Залесском. В то время ему было лень читать этих писателей. Да и потом они позабылись в народной памяти. Буквально спустя несколько лет. Как же давно это было!!!
Снова сон. И снова Петербург 1913 года. Почему же его вновь сюда занесло?
Он осмотрелся, привыкая к ощущениям этого мира. Стол был липким от пива и чего-то сладкого. Воздух гудел от голосов, звенел стеклом, пах махоркой, дешевой колбасой и мокрым сукном. Он был здесь не призраком. Чувствовал тесный сюртук на плечах, нащупал в кармане несколько монет и свернутую газету. Вынул. «Петербургская газета» от 12 октября 1913 года. Его пальцы непроизвольно сжали пожелтевшую бумагу. Деталь. Четкая, осязаемая деталь. Раньше во снах мелкий шрифт газеты расплывался, буквы плясали. Теперь же он мог прочитать мелкую заметку о визите румынского короля.
Он помнил, что его миссия от Селина - наблюдать, запоминать, искать паттерны. Но какой паттерн в пьяном споре об литературе?
– Гуманизм вашего Андреевский это слабость духа! – горячился второй студент, с густой шевелюрой и пенсне. – Он же в "Бездне" самое пошлое, животное выставляет как истину! Где тут гуманизм? Это цинизм!
– Ты просто боишься заглянуть в ту бездну, о которой он пишет! – парировал первый, тонкий и нервный, с горящими глазами. – Он показывает нам нас самих, без прикрас и поповских сказок! Он же пророк нового сознания!
Марку потягивал теплое пиво и ловил обрывки других разговоров. О Балканской войне. О мерзости османов. О дороговизне. О каком-то гастролере-гипнотизере. Обычный городской гул. Но в этом пестром клубке он старался найти то, что потянет за собой его, как ниточку. Каждое слово, каждая интонация ложились на уже имеющуюся у него в голове карту этого времени – карту, составленную из предыдущих снов, архивных данных и… чего-то еще.
Его внимание вдруг выхватило из общего гула тихий, но очень четкий разговор в углу, за дальним столиком, почти в нише. Там сидели двое. Не студенты. Один – пожилой господин в отличном, но неброском сюртуке, с аккуратной седой бородкой и спокойными, внимательными глазами. Второй – моложе, лет сорока, с напряженным, остроносым лицом чиновника или офицера в штатском. Они говорили почти шепотом, но Марк, к своему удивлению, слышал их так, будто они сидели рядом.
– …подтверждения из Шанхая нет. – говорил молодой. – Телеграмма пришла с задержкой. "Товар" не прибыл.
– Значит, задержались в пути. – невозмутимо ответил старший. Его пальцы медленно крутили толстый перстень с темным, почти черным камнем на левой руке. – Или сменили маршрут. Ветер с Востока бывает переменчив.
– Но сроки… Императорский двор ждет отчет. Наши друзья в Токио нервничают. Им нужны гарантии.
– Гарантии дело тонкое. Их не дают, их создают. Наше дело это обеспечить коридор. А "товар"… "товар" доставят. Он слишком ценен, чтобы потеряться.
Марку замер, стараясь даже не дышать. В голове он сразу расставил флажки: "Шанхай", "Токио", "Императорский двор", "товар", "коридор". Якудза? Это пахло не литературной критикой, а чем-то из его основной реальности.
Он рискнул повернуть голову, делая вид, что ищет полового. Его взгляд скользнул по тому столику. Старший господин поднял глаза и… встретился с ним взглядом. Спокойный, изучающий, глубокий взгляд. В нем не было ни удивления, ни угрозы. Как будто он увидел не случайного любопытствующего, а именно того, кого ожидал. Или кого узнал.
- Они меня запалили. Кто они? Из этого времени? Или из моей реальности? А я реален для них? - пронеслись в голове мысли испуганным табуном.
Когда он вскользь взглянул в угол, столик был уже пуст. На столе оставались две недопитые рюмки и пепельница. Как будто их и не было. Ледяная волна прокатилась по спине Марка. Ему показалось, что он нашел неприкрытую дверь. И в эту дверь могли заглядывать с обеих сторон.
Его охватило жгучее желание вскочить и бежать. Но куда? Проснуться? Он не контролировал эти погружения. Они контролировали его. Оставаться? Быть на виду? Спорящие студенты, к счастью, его не замечали, увлеченные своей битвой за гуманизм.
– Андреев это глашатай безвременья! – кричал студент с пенсне. – У него нет идеала! А без идеала человек просто тварь дрожащая!
– А у Горького есть? «На дне»? Это же сплошная жалость к самим себе! – не сдавался его оппонент.
В таверну вошел новый человек. Высокий, в длинном драповом пальто и котелке, с тростью. Он оглядел зал, и его взгляд, холодный и цепкий, как у сыщика, прошелся по лицам. На мгновение он задержался на Марке, затем перешел к пустому столику в углу. На его лице промелькнуло что-то вроде разочарования или досады. Он что-то пробормотал себе под нос, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.
- Топтун... – безошибочно идентифицировал его Марк. Кто-то следил за теми двумя. Или искал их. Напряжение нарастало. Он должен был запомнить все. Каждую деталь. Выражение лица старшего господина. Форму его перстня. Слова о "товаре" и "коридоре". Внешность топтуна. Он закрыл глаза, мысленно фотографируя образы, впечатывая в память диалог. А вдруг это пустышка?
И в этот момент пространство вокруг него дрогнуло. Звуки таверны – спор, звон посуды, смех – пошли волнами, растянулись, превратились в низкий гул. Краски поблекли. Запахи растворились. Марка вырвало из-за липкого столика, и он полетел в темноту, пронизанную сполохами чьих-то воспоминаний.
Он очнулся, дергаясь всем телом, на узкой железной койке. Холодный, влажный воздух пахнет сырым деревом и печным дымом. Он лежал, уставившись в низкий, темный потолок из неструганых бревен. Север. Деревня. Сон отступил, оставив после себя кристально четкий, почти болезненный отпечаток. Марку сел, потер виски. За окном была кромешная тьма и тишина, нарушаемая лишь редким шумом ветра. Он включил тусклый светодиодный фонарик, нашел блокнот и карандаш.