120)
Степанко сидел на жестких нарах, поджав колени к груди, и смотрел в стену. На серой, облупленной штукатурке камеры ему мерещились лица. Странные лица. То старик с перстнем, , То Марку старомодной одежде, то вообще какие-то непонятные машины и здания. Он видел их в своих снах, в этом не может быть сомнения. И каждый день, после такого он просыпается с криком. Это выматывало. Он знал причину всего этого. Главное — у него пропал камень.
Он уже забыл, когда именно. Может, когда его схватили пограничники. Может, во сне. Может, кто-то взял, пока он спал. Хотя нет, скорее всего, когда были в Карпатах. Он стал путаться во времени. Но ему точно казалось, что именно из-за пропажи мучают сновидения.
Степанко вздохнул, потер ладонью лицо. Щетина колола пальцы. Он давно не брился. Да и кто здесь побреет?
— Эй, ты! — раздался голос из коридора. Лязгнул засов, и в камеру заглянул надсмотрщик. Молодой, с усталым лицом и вечно недовольным взглядом. — Опять сидишь, как сыч? Может, чаю хочешь?
Степанко поднял голову. В голове ворочались мысли: «Сейчас? Чаю? В камеру?». В глазах всё плыло и двоилось, словно он только что проснулся.
— Нет, спасибо, — тихо ответил он. — Я… я жду.
Степанко помолчал, потом сказал, не отводя взгляда от стены:
— Жду, когда до дома отпустят. Мне сказали, что скоро… Только камень потерял. Без него не найти дорогу.
Надсмотрщик нахмурился. Он уже привык к странностям этого заключенного. Тот то молчал днями, то внезапно заговаривал о каких-то камнях, перстнях. Но сегодня Степанко выглядел почему-то особенно плохо. Лицо было серым, осунувшимся, с глазами, в которых была пустота. Даже ему, прапорщику Ковалёву, отслужившему в СИЗО почти десять лет, показалось это не нормальным. А уж он то повидал сидельцев много на своём веку.
— Какой еще камень? — спросил надсмотрщик, стараясь говорить ровно.
— Маленький. Черный. Он у меня был. Я его нашел. Он показывал мне дорогу. Домой показывал. А теперь его нет.
— Послушай, парень. Ты в камере ненадолго, как мне кажется. С тобой уже полковник разговаривал. Разберутся и отпустят. Может, тебе врача вызвать? Что-то ты мне не нравишься…
— Не надо врача, — Степанко поднял на него взгляд, и в этом взгляде мелькнула детская, почти беспомощная мольба. — Мне бы домой. И камень найти. Вы не видели камень? Черный.
— Не видел, — буркнул надсмотрщик. — И не говори про него больше. А то придет комиссия, признают тебя невменяемым. Тогда домой точно не отпустят. В психушку посадят. Там уж точно похужее, чем у нас.
Он вышел, закрыл дверь, но не ушел. Постоял в коридоре, прислушиваясь. Степанко тихо забормотал что-то непонятное. Надсмотрщик отошел от двери, прошел в караульное помещение и долго смотрел на телефонный аппарат. Потом, решившись, набрал номер, который ему дали. Номер полковника Селина.
— Товарищ полковник? — сказал он в трубку. — Это дежурный по СИЗО, прапорщик Ковалев. У нас тут… ситуация с вашим заключенным. Со Степанко.
Селин отозвался не сразу. Его голос был настороженным, но спокойным.
— Он похоже головой тронулся, товарищ полковник. Говорит странные вещи. О каком-то камне, о дороге домой, о снах. Сегодня он особенно… странный. Мне кажется, он вообще не понимает, где находится. И иногда он говорит так, будто разговаривает с кем-то невидимым.
На том конце провода повисла тишина.
— Пришлите врача, — наконец сказал Селин. — Пусть посмотрит его. И доложите мне результат. Я подъеду к вечеру.
— Слушаюсь, товарищ полковник. — Надсмотрщик помолчал, потом добавил: — Только мне кажется… он просто сошел с ума. Разобьёт себе голову об стену, а нам отвечать.
Надсмотрщик выключил свет в караулке и снова пошел к камере Степанко. Заглянул в глазок. Заключенный сидел в той же позе, прижавшись к стене, и тихо, почти неслышно что-то шептал. Прапорщик отошел от двери и покачал головой. С этим парнем что-то явно не так. Что-то неправильное. И чем меньше он будет знать — тем лучше.